Ловушка Малеза, или О счастье жить в плену необычной страсти, мухах и причудах судьбы

14. Остров, который опустился в море

В истории биологических знаний имеется много звезд, среди которых две светят ярче, чем все остальные вместе взятые: Карл фон Линней и Чарльз Дарвин. Не знаю, какого рода открытие требуется для того, чтобы кто-нибудь когда-либо смог совершить такой же силы переворот в осознании человечеством вопросов, связанных с жизнью на Земле. Особенно Дарвина, как мне кажется, превзойти совершенно невозможно — настолько велика увиденная им и описанная в мельчайших деталях истина. Линней, разумеется, тоже велик, но мегазвездой на все времена он стал благодаря совершенному им, подобно Биллу Гейтсу, перевороту в оперативной системе, что не предполагает необходимости сформулировать некую истину на все времена.

Как бы то ни было, Линней с Дарвином создали каждый по школе в своей сфере, систематику и эволюционную теорию соответственно. Впрочем, их жизненные пути, сама хронология событий в жизни каждого из них тоже стали примером для многих поколений естествоиспытателей. Вначале, в юности, — путешествия. Затем — кропотливые, узко специализированные исследования. И как итог — революционные идеи и великие книги, постоянно выходящие новыми тиражами. Мириадам биологов удается уподобляться им, по крайней мере на первых двух этапах — в путешествиях и полной концентрации на узкоспециализированных исследованиях. Сбои обычно начинаются только в последней фазе. Боюсь, что Рене Малез не стал исключением из этого грустного правила.

Или ему просто не повезло?

Прежде чем подступаться к его самым смелым идеям, нам стоит еще ненадолго задержать взгляд на двух создателях научных империй, хотя бы для того, чтобы отметить другое любопытное сходство между ними: они не были одиноки в своих идеях. Ни Линней, ни Дарвин не являлись до такой степени единственными в своем роде, как хочется думать последующим поколениям. По поводу теории естественного отбора хорошо известно и с самого начала признавалось, что Альфред Рассел Уоллес — молодой естествоиспытатель, занимавшийся собирательством на островах Юго-Восточной Азии, сформулировал ту же идею, что и Дарвин. В некоторых отношениях его мысли являлись даже более оригинальными, но он не был столь обстоятелен и последователен, как старик из Даун Хауса. К тому же вопрос об авторстве решался в его отсутствие.

Тот факт, что и Линней тоже не был од-ним-единственным, менее известен. Это долгая история. Излагать ее здесь я не собираюсь. Отмечу лишь, что на заднем плане почти всегда присутствует кто-то еще. В случае Линнея такого человека звали Петер Артеди (1705—1735)- В° время учебы в Уппсальском университете они тесно дружили; Петер, уроженец прихода Анундшё провинции Онгерманланд, был на два года старше и обладал ничуть не меньшими знаниями о природе, чем его младший приятель из прихода Стен-брухульт. Великую систему они разрабатывали вместе. Не по отдельности, по случайному совпадению, как Уоллес с Дарвином, а вместе, годами трудясь вдвоем. Мне думается, что истинным гением был именно Артеди. К несчастью, он утонул в одном из каналов Амстердама всего лишь тридцати лет от роду. По-видимому, он покончил с собой. Все лавры досталась Линнею.

Так вот, у Рене Малеза тоже имелся компаньон. Отшельнику из диких мест в конце концов потребовалось, чтобы кто-нибудь вытащил его из глубокой скважины систематики пилильщиков, дав возможность двинуться дальше, в свободный мир общих синтезов. Человека этого звали Нильс Однер, он был палеозоологом, специалистом по ископаемому планктону. Держался он скромно, чего не скажешь о Малезе.

Многие систематизаторы, естественно, с большим удовольствием сидят за микроскопом и исследуют выбранную тему. Перспектива стать крупным специалистом в чем-то малом, все равно в чем, является для них достаточным стимулом. Решать мировые загадки они предоставляют другим. Именно систематизаторы часто обладают достаточно адекватной самооценкой, чтобы сохранять постоянство в малом, но необходимо помнить, что во времена Малеза пуговицеведы действовали значительно активнее и смелее, чем сегодня. Вопрос, почему это происходило, заслуживает отдельной дискуссии, но я считаю одной из причин столь свободного полета мысли у довольно узких специалистов в области энтомологии и ботаники то, что они занимались естественной историей в полном смысле этого слова. Кстати, география растений и животных, то есть история распространения флоры и фауны, являлась в каком-то смысле шведской специализацией в биологических исследованиях. Одним из ведущих ее представителей был Эрик Хультен. Благодаря опыту, полученному им на Камчатке и в более поздних экспедициях, к его позиции в щекотливых дебатах по поводу районов, пребывавших под глетчером во время последнего наступления ледников, относились с глубоким уважением. Точно так же исследователь жуков Карл X. Линдрут сумел внести важный вклад в изучение древней истории северного полушария.

Малез, следовательно, был одним из целого ряда биологов, рассматривавших пояснения и сноски, походя сделанные природой, как сборник ответов на масштабные загадки. Выбрал он, разумеется, одну из самых больших: Атлантиду — остров, погрузившийся в море. Это не легенда, у Малеза имелись доказательства. Не позднее середины 1930-х годов, а возможно, еще раньше, он нашел путь к решению загадки и не переставал надеяться довести дело до конца. Последний написанный им на эту тему памфлет — "Atlantis a verified myth"^::' — вышел в 1973 году, когда Малезу было уже за восемьдесят. Но в тот момент к нему никто уже не прислушивался.

Все началось с того, что наш друг Малез, уже мировой авторитет в области пилильщиков, случайно задумался над тем, как могло получиться, что в Патагонии поймали перепончатокрылое, чьи ближайшие родственники обитают в Европе. Перед ним встала классическая зоогеографическая проблема — парадокс из числа тех, которые прежде объясняли с помощью гипотез о существовании на заре времен перемычек между континентами, а начиная с 1940-х годов все чаще стали объяснять так называемой теорией дрейфа материков. В нее мы верим и по сей день — в идею о том, что в древние времена континенты были объединены в единый материк, Пангею, который затем раскололся на несколько частей, приблизительно как льдина весной. Если только животное или растение достаточно древние, любое их загадочное распространение по планете можно объяснить дрейфом материков.

Подобно открытиям Грегора Менделя в области сложных путей наследственности, теории перемещения континентов по земному шару долго не придавали значения. Ее основатель — немецкий геофизик Альфред Вегенер (1880—1930), правда не первым, заметил, что очертания западного побережья Африки и восточного побережья Южной Америки подходят друг к другу, как два фрагмента мозаики, но именно он первым, еще в 1912 году, сформулировал теорию о том, что они действительно когда-то составляли единое целое. Однако, поскольку он не мог объяснить происхождение сил, обеспечивших физику этого явления, на его открытие почти никто не обратил внимания. Только несколько десятилетий спустя исследователи начали воспринимать его теорию всерьез. Особенно она нравилась биологам, а вот геологи еще долгое время продолжали относиться к ней с сомнением. Действительно широкое распространение теория получила лишь в 1960-е годы.

К 1945 году, когда Малез после многих лет напряженной работы наконец защитил и опубликовал свою докторскую диссертацию об азиатских пилильщиках, биологи, следовательно, уже начали свыкаться с мыслью о том, что все части света произошли от одного древнего континента. Однако Малез к таковым не относился. Ему теория Вегенера казалась надувательством. По его мнению, земная кора была слишком толстой; никакие силы на свете не обладали достаточной мощью, чтобы вызвать подобный дрейф материков в разные стороны. Никогда. Особенно нелепой он находил ту часть теоретического построения, в которой говорилось, что индийский субконтинент несся с юга с такой силой, что при столкновении с остальной частью Азии потеснил как Гималаи, так и Тибетскую возвышенность. Что за глупости! В результате узкоспециальная на первый взгляд диссертация о перепончатокрылых в далеких краях превратилась во фронтальное наступление на теорию, имевшую действительно большое будущее. Когда читаешь книгу Малеза — чтение, замечу, не из легких, — создается впечатление, что исследование перепончатокрылых является чем-то вроде мощного ракетоносителя для боевого заряда чистой геологии, модели "истории сотворения мира".

Вегенер ошибался. Прав был Нильс Однер.

Что же придумал тот?

Прежде чем углубиться в этот вопрос, стоит отметить, что приблизительно в это же время Малез вступил в длительный, непримиримый конфликт с заведующим энтомологическим отделом профессором Улофом Лундбладом. Первопричина ссоры покрыта туманом, но в архиве Академии наук имеется впечатляющая пачка жалоб, касающихся откровенных пустяков, что говорит об очевидном — конфликт довольно быстро набрал собственную инерцию раскручивания. Например, каждый из спорщиков, похоже, не колеблясь готов был дойти до самого короля для разрешения спора о том, сколько минут Малезу положено тратить на обед. Я предполагаю, что Лундблад просто-напросто устал от наверняка несносного в своей независимости Малеза, особенно поскольку тот все чаще засиживался у Однера в палеозоологическом отделе, увлеченно обсуждая то, что едва ли относилось к его служебным обязанностям.

В музее по сей день рассказывают историю, как однажды днем Малез, наверняка с большим опозданием, не торопясь возвращался с обеда. Перед лифтом, поджидая Малеза, стоял Лундблад вне себя от злости и демонстративно таращился на часы. "Что, яйца варишь?" — проходя мимо, спросил Малез.

Итак, Однер придумал собственную теорию о том, почему поверхность Земли выглядит именно так. Его теория, получившая название "теория сжатия", была, если верить Ма-лезу, гениальна в своей простоте. И все объясняла. В общих чертах теория заключалась в том, что высокие горы и глубокие долины, на суше и морском дне, формируются, когда на земной поверхности образуются складки под давлением движений, возникающих вследствие разницы температур, а не из-за каких-то мистических течений внутри Земли. Короче говоря, всем управляет климат. У Однера земная кора, правда, тоже разделена на плиты, перемежающиеся лабильными зонами с землетрясениями и вулканизмом, но им не свойственна такая мобильность, как у Вегенера, — в стороны они перемещаются незначительно. Они только расширяются или сжимаются, в зависимости от температуры. Континенты пребывают на своих местах, и при жарком климате составляющие их плиты разбухают, отчего земная кора идет складками, с горными цепями наверху и глубокими расщелинами внизу. Приблизительно как гофрированное железо.

Углубляться в это мне бы не хотелось. Теория сжатия далеко неполностью ясна, да и мои познания в геологии не так уж велики. Кроме того, мне думается, нам главное знать, что с этого момента Рене Малез делал ставку на идею, которую почти никто не принимал всерьез, — остальное нам не столь важно. Перепончатокрылые просто помогли ему добраться до цели. И вот он ее достиг. Все, кроме него самого, понимали, что он скоро окажется "вне игры".

Малез совершил большую ошибку. Вместо того чтобы использовать теорию Однера в качестве вспомогательного средства для выяснения своих зоогеографических вопросов, что стало бы в глазах других весьма достойным подходом, он забросил перепончатокрылых и опрометью кинулся распутывать клубок сказаний и преимущественно бесплодных рассуждений, берущих начало от рассказа Платона о затонувшей Атлантиде. Энтузиазма ему, как всегда, было не занимать; его, похоже, совершенно не волновали раздававшиеся у него за спиной насмешки. Возможно, он вспоминал свою ловушку, откуда мне знать. Ее ведь тоже когда-то высмеивали как идею фантастическую. Однако терпение и труд победили — в тот раз. Почему бы им не победить и теперь? Впрочем, более вероятно, что он вообще не слишком задумывался над чужими суждениями. С неблагоприятным климатом ему доводилось справляться и раньше. Да, кстати, и с одиночеством тоже.

Своей выдержанной в популярном стиле книгой "Атлантида — геологическая реальность", опубликованной в 1951 году, Малез сжег последние мосты к серьезной науке. Ситуацию еще, пожалуй, можно было бы спасти, а заодно и его репутацию для последующих поколений, будь он немного посдержанней. Теория Однера была ничуть не хуже других, а автор обладал впечатляющими знаниями о распространении фауны. Затонувший в Атлантике, возможно на уровне Азорских островов, континент — не повод для жарких дискуссий. Да, безумная гипотеза, зато подкрепленная фактами, почерпнутыми благодаря основательному изучению многих дисциплин. Это вполне могло бы сойти с рук.

Но нет. Зачем же сдерживаться?

Временами мне кажется, что его сбило с пути пережитое в молодости. Воспоминания о землетрясениях и сокрушительных цунами. Из всех ученых мира, вероятно, только он на собственной коже прочувствовал силу, которая приводится в действие, когда морское дно внезапно проваливается на несколько сотен метров. В японском землетрясении 1923 года погибли сто тысяч человек. Малез был свидетелем этого.

Катастрофа, которая, согласно легенде, привела к концу Атлантиды, вполне могла иметь аналог в реальной действительности. Главный город мог внезапно опуститься, спровоцировав наводнение, вызванное скачкообразной осадкой скального грунта в результате маргинального сжатия. На примере Японии нам известно, что во время землетрясений большие районы способны внезапно опускаться. Как уже упоминалось, некоторые части залива Сагами, неподалеку от Токио, местами опускались на глубину вплоть до 400 метров. Если же узкая прибрежная полоса, являвшаяся средоточием культуры, вместе с главным городом подверглась подобному общему уничтожению, то это вполне могло означать гибель

всего государства и культуры. Последовавшее за катастрофой цунами могло способствовать истреблению на берегах населения. После исчезновения прибрежного населения и центров культуры оставшиеся жители, возможно, переселялись в другие места или постепенно вымерли.

Так заканчивается последняя глава книги 1951 года об Атлантиде. Она не длинная, всего десять страниц, но этого хватило, чтобы все перевернуть. Глава называется "Значение Атлантиды для человеческой культуры". Автор прямо не говорит, что на Атлантиде жили люди, что у них имелись контакты с египтянами или что они были самыми отважными и могущественными мореплавателями и бороздили океан. Напрямую — нет. Он также не утверждает, что ему достоверно известно о том, что именно жители Атлантиды построили Стоунхендж в Англии и оставили в земле всю ту бронзу, которую мы считаем нашими находками бронзового века, а также, что именно их корабли изображены на многочисленных шведских наскальных рисунках того же времени.

Тем не менее вся глава дышит верой в то, что так оно и было.

Много позже, в 1969 году, книга вышла на английском языке, на этот раз с коварным названием "A New Deal in Geography, Geology and Related Sciences". Малезу пришлось издавать ее за собственный счет в собственном издательстве. За эти годы многое изменилось. Теория дрейфа континентов в конце концов победила; Однер ушел в глухую тень а сам Ма-лез, вероятно, воспринимался теперь как живое ископаемое. С его поездки на Камчатку прошло пятьдесят лет. Кто о ней теперь помнил? Возможно, нет ничего удивительного в том, что глава о культуре Атлантиды выросла в английском издании почти до шестидесяти страниц.

Теперь Атлантида стала колыбелью человеческой культуры, пульсирующим сердцем минувшего золотого века. Написанное Малезом меня трогает и радует. Ведь Рене мой друг. Тот факт, что его рассказ можно считать находкой для современных фанатов движения нью-эйдж, меня совершенно не волнует.

Зато мое внимание привлекло кое-что из написанного им в предисловии. Это навело меня на одну мысль.

Сегодняшние ученые, будь то геологи, геофизики или океанографы, являются настолько узкими специалистами, что обладают знаниями лишь в каком-то маленьком секторе соответствующего исследовательского поля. Высказывать свои суждения за пределами этого сектора они отваживаются редко. Фундаментальные теории, лежащие в основе, например, геологии, обычно используются из поколения в поколение и поэтому больше не рассматриваются как теории, а скорее достигают статуса аксиом.

С некоторым трудом мне удалось раздобыть второй экземпляр книги об Атлантиде, и в тот же день, как его доставили по почте, я переслал его в Мадрид знакомому геологу, на чьи знания полагаюсь с тех самых пор, как мы вместе пересекали Уральские горы. Дело было в конце 1980-х годов. Мы направлялись, мягко говоря, неизвестно зачем к газовому месторождению на полуострове Ямал, в Северной Сибири, и ехали из Москвы на восток на поезде в обществе нескольких неугомонных русских. Всю ночь мы не смыкали глаз — пили и пели песни, как это принято в русских поездах, и когда за окном рассвело, а мы даже не заметили, что пересекли горы, мой друг геолог изрек:

— Интересно, может, Уральские горы просто блеф?

Еще больше о его надежности и свободомыслии свидетельствует то, что он давно работает в нефтяной промышленности. Интерес не обманывает. В мире, где одна ошибочная догадка о местонахождении нефти может стоить сотни миллионов, престиж ученой степени и рутинное мышление быстро исчезают. Итак, я попросил его прокомментировать книгу Малеза и забытую теорию сжатия.

Через несколько недель пришло длинное письмо, написанное в Хасси-Месауде, в удаленной "дыре" на востоке Алжира, где в тот момент обитал мой друг с целью оценить какое-то особо многообещающее нефтяное месторождение.

Поскольку он долгое время жил и работал во франкоязычных странах, начал он с сожаления по поводу несколько неудачной фамилии Малеза (которую можно перевести как "неприятность любого рода", от недомогания до финансовых трудностей), но быстро перешел к неформальным размышлениям по поводу теорий истории Земли. Старый континентальный дрейф Вегенера действительно можно считать аксиомой, писал он. В эту теорию верят все; в геологии ею сейчас объясняют почти все. Можно даже измерять скорость перемещения. Мой друг рассказал, что Европа и Северная Америка отдаляются друг от друга приблизительно с той же скоростью, как у него растут ногти, то есть примерно на два сантиметра в год. Впрочем, с другой стороны, добавлял он, невозможно определить, заслуживают ли эти измерения доверия.

Так же обстоит дело и с теорией в целом. Нельзя с уверенностью утверждать, что она описывает реальное положение вещей, — она лишь достаточно хорошо соответствует наблюдениям. Отмахнуться от нее как от ложной представляется еще менее возможным. "С ее помощью мы раз за разом находим нефть, однако, вероятно, нельзя исключить того, что она содержит ошибки или что в один прекрасный день ее придется просто отвергнуть".

Кто знает, возможно, время действительно революционных переворотов все-таки еще не миновало. Давайте держать кулаки за то, что кто-нибудь рано или поздно низвергнет Вегенера. Ради Рене.