Луна светит, сова кричит. Рассказы

СТАРЫЙ ДОМ

— И куда его несет, сердешного? — беспокоился Гаврилыч и все жевал желтый от махорки завиток бороды. Трещавший неподалеку трактор путал мысли и беспокоил.

А беспокоиться старику не хотелось. Он только что выпил две кружки чаю с прошлогодним малиновым вареньем и лежал на кровати, укрывшись старенькой шубой. Весь разопрел от внутренней теплоты. Хорошо ему. Во рту сладко. В животе крепкий малиновый настои бродит.

Старик лениво погладил овчину. Шерсть местами хотя и повытерлась, а кое-где свалялась грязно-желтыми клочьями, все же не совсем потеряла способность беречь тепло своего старого хозяина. И Гаврилыч почувствовал к шубе благодарность.

Сколько раз уже решался бросить ее к порогу — ноги вытирать. Потому что сын прислал из города новую шубу. Да только старую жаль было. Шуба многие годы охраняла Гаврилыча от ветра и снега, от морозов, и вдруг под ноги — грязные сапоги обшаркивать. Не по справедливости. В стужу она, ясное дело, уже плохой помощник, а в избе иной раз накинуть на плечи — ничего, пригреет. И вообще новую еще обнашивать надо,

да привыкать к ней. Повесил как-то старую на гвоздь, отошел — похожа на хозяина: выгнула спину сутуло, и рукава вперед тянутся, гнутые в локтях. Того и гляди, соскочит с гвоздя и заковыляет по улице. А кто из соседей глянет и подумает: Гаврилыч куда-то подался.

Старик вздохнул и поглядел на давно не беленный потолок, весь в темных трещинах и потеках. Мелкие, едва заметные трещинки ручейками сливались в черные реки. Они неподвижно струились по потолку, обтекая островки неровной бугристой штукатурки.

Гаврилыч любил глядеть на эти застывшие ручьи и реки. Вспоминалась своя жизнь, которая когда-то тоже пробивала русло в большую реку. А теперь вот израсходовались годы и понесло его по течению, как ноздреватую льдину по разбухшей реке. И оставалось только прошлое. Оно согревало, как старая шуба.

Сейчас же старик глядел в потолок незряче, будто в туман, и слушал, стараясь не шевелиться, чтобы не звякали медные шишки на спинках чуткой кровати.

Где-то уже совсем недалеко трактор гремел всем своим железным телом. Скрипели, лязгали гусеницы на камнях, и натужно замирал мотор на крутяках.

— Неужто сюда? — тихо проговорил старик. Взявшийся невесть откуда, в душу плеснул холодок неясной беды. — Может, свернет еще… теплилась надежда, и он дыханье попридержал, чтобы лучше слышать.

Ни автомашины, ни трактора по этой короткой, затерявшейся среди плетней и огородов улице не ездили. Люди обошли вниманием глухую улочку, потому что она никуда не вела. Ни на пашни, ни на выпаса, ни в другой район. А раз никуда не ведет — нету ей никакого строительства. Ни тротуаров, ни новых домов. Какой была она много лет назад, такой и осталась. Тихой, поросшей низкой травкой, чистой после дождей и не пыльной в жару.

Изба Гаврилыча стояла на отшибе. Хозяин, строивший ее, не стал жаться к другим домам и плетням. Зачем тесниться, когда такой простор? И вот изба словно отбежала от других да и замерла удивленно: некуда дальше. Рядом петляла неглубокая речка с чистой водой и пологими песчаными берегами. За нею неширокий ромашковый луг. А над лугом поднималась зубчатая стена соснового леса с березовыми, вкраплинами.

Так и стояла изба, удивленно глядя на мир покосившимся окном, с когда-то нарядными, а теперь серыми растрескавшимися наличниками.

Шум трактора наплывал, туго заполнял избу. Стекла в рамах звенели надтреснутыми голосами. В пустом ведре на лавке гулко постукивал жестяной ковшик.

Понял Гаврилыч, что трактористу сворачивать уже и некуда. Высвободил ноги из-под шубы, спустил с кровати. Нашарил самошитые тапочки, пошел к окну. Стекло показалось тусклым, и старик потер его рукавом рубахи. Пригляделся.

Покачиваясь на неровностях неезженой улицы, прямо к его избе тащился бульдозер. Гусеницы струились, будто два ручья перекатывались по камешкам, играя на встречном солнце. На широкий, отполированный земляной работой нож бульдозера глядеть больно. Позади, сторонясь пыли, торопливо шли два мужика. Беззвучно открывали рты, скалились улыбками.

Увиденное забеспокоило сердце, Гаврилыч расправил занавеску, чтобы все стекла прикрылись и не осталось бы щелки для подглядывания. После пружинящим лесным шагом отошел к двери. Стараясь не скрипнуть, задвинул засов в сенях, плотно прикрыл дверь в избу и перевел дух. «Кабы знать, так ушел бы куда», — подумал расстроенно и сел на кровать, уронив руки.

Бульдозер той порой доехал до избы, поревел мотором и притих. Гаврилыч, утишая рвавшее ребра сердце, кинул шубейку к порогу, прилег на нее, ловя звуки за дверью. Послышались голоса мужиков. Крыльцо непривычно заскрипело от тяжелого топота. В дверь негромко, будто робея, постучали.

Гаврилыч затаился.

— Это тебе не город, здесь без стука в самый раз, — послышался насмешливый голос, и дверь сильно потянули на себя. Засов заскрипел.

— А может, нету его? — неуверенный молодой голос.

— Куда ему деваться…

— Так ведь заперто вроде…

— Изнутри закрылся. Дрыхнет, поди, как барсук.

«Сам ты барсук, леший», — мысленно ругнулся Гаврилыч, боясь шевельнуться.

В дверь постучали настойчивее.

— Говорю же, нету его!

— Тут… — Дверь рванули так, что затрещали старые петли. «Ну и силушка, — забоялся дед. — Сломает дверь-то». Он уже понял, что отсидеться не удастся и разговора с мужиками не избежать.

— Кто там? — спросил нарочно слабым, сонным голосом.

— Я же говорил — дрыхнет, — это вполголоса, а вслух почтительно: — Откройте, Игнат Гаврилович!

— Чего надоть?

— Бумага вам из конторы!

— Какая бумага?

— Откройте-ка дверь, покажем!

«Настырный какой», — озлился старик. Он долго возился с засовом. Тянул время, хотя понимал всю бесполезность этого. Ждал он эту бумагу. Давно уже ждал.

Дверь отворилась, плеснув солнце в полутемные сени. Гаврилыч Заслонился ладонью от яркости и от троих мужиков на крыльце. Впереди стоял высокий, худой парень в золоченых очках. На нем была чистая синяя спецовка. Очки весело поблескивали.

— Здравствуйте, Игнат Гаврилович, — подался вперед высокий. — Приглашайте в дом! — голос праздничный, ласковый.

«Ишь ты, — немного успокоился старик, — как навеличивает. А давеча барсуком обзывали». Он поглядел на всех троих поочередно и стал гадать, который обзывал. «Вроде не этот, золоченый, ишь, как уважительно глядит». На второго мужика глянул мельком. Пожилой, неприметный, даже серый. В тени держится. «Этот при его годах не позволит. Видно, тот, чубастый, третий. Ишь, чуб-то напустил на бесстыжие глаза. Этот кого хошь обзовет, глаза-то будто маслом помазаны, скоромные».

— Доброго здоровьичка, — запоздало ответил Гаврилыч, отрывая глаза от чубатого. — Заходите в избу, — недружелюбно покосился еще раз на чубатого. Тот лениво курил и сплевывал в сторону. Когда стали заходить, задержался на пороге. Хотел бросить папироску, передумал да так и вошел.

Пожилой мужик сел на лавку возле стола. Чубатый лениво потянулся и тоже сел. Не сел только тот, в спецовке. Он вынул из нагрудного кармана вчетверо сложенную бумагу. Неторопливо, с торжественностью на худом белобрысом лице развернул. Протянул хозяину, загадочно улыбаясь.

— Кого я там разберу, — заволновался Гаврилыч, — читай сам.

Тот аккуратно снял очки, потер переносицу и поглядел на старика серыми близорукими глазами.

— А что тут читать? Разве еще не догадались?

— Нет… — вильнул голосом Гаврилыч.

— Ну, тогда объясню. Ордер это. На днях мы сдали новый дом. Вот и выделили вам новую квартиру. А так как вы одинокий, мы, значит, вот я, как мастер, и ребята — наши рабочие, приехали вам помочь переехать на новое жительство. Вещичек у вас… — мастер окинул комнату взглядом, — не много. Одним рейсом все заберем. Гриша, выгляни, машина не пришла?

Чубатый нехотя поднялся, бросил окурок к печке, вышел.

— Ну, что ж, Игнат Гаврилыч, — мастер сунул руку в боковой карман спецовки. — Как говорится, от всей души… А это, — рывком вынул руку, поднял над головой: в руке матово светлел ключ, — от новой квартиры, символ, так сказать!

В дверях нарисовался Гришка, прислонился к косяку: — Шофер там шумит. Говорит, долго собираетесь.

— Подождет, — значительно сказал мастер, не опуская руки. — Ну, Игнат Гаврилович, — улыбнулся лукаво. — По старому обычаю за такую весть магарыч полагается! А, мужики, как? Иван Иванович, что молчишь?

Пожилой рабочий пожал плечами. На ключ он не глядел. Зато Гришка у порога оживился, глотнул слюну:

— Это уж как закон! — и поласкал глазами пустой стакан на столе.

— Игнат Гаврилович, что ж ничего не скажете? — мастер улыбнулся поощрительно.

— Это он от радости онемел, — усмехнулся Гришка.

— Никуды я отсюдова не поеду, — выдавил Гаврилыч, садясь на кровать.

— Как? — затушевал мастер улыбку, насупился удивленно.

— А так, не поеду и все.

— Это как-то даже… странно… — поглядел деревянно на руку, держащую на отлете матовый ключ, опустил в задумчивости. — Человеку дают квартиру…

— Че мне квартира. У меня своя есть. Стар я, чтобы шалаться с места на место. — Гаврилыч сидел на кровати, уткнувшись бородой в грудь. — Директор давно уж про квартиру толковал, а я не желаю. Дай-ка мне, парень, шобуришко-то, — ткнул заскорузлым пальцем в направлении порога.

— Хохма! — оживился Гришка. Поднял шубейку, протянул Гаврилычу. — Держи, дед!

Гаврилыч лег на кровать, укрылся и с интересом стал глядеть, как мотаются на потолке растревоженные свежим воздухом паутинки.

Володя развел руками, вздохнул:

— Что ты с ним будешь делать?..

— Вытаскивайте меня из родной избы. Мужики вы здоровые, со стариком сладите, — прикрыл рукавом глаза, всхлипнул.

— У него сын в городе. Начальником на заводе, — обронил Иван Иванович, ни к кому не обращаясь.

— Тем более? — холодно сверкнул стеклышками мастер, — отец уважаемого человека, а поступает так несознательно. Кем он там?

— Главным технологом, — неохотно ответил старик.

— Квартиру наверно, имеет приличную, а? — спрашивал Володя.

— Само собой…

— В город не зовет?

— Чего он, не сын, что ли? Разов уж пять приезжал на легковушке, улещивал все.

— Ну, а вы?

— По мне здесь лучше. Гостил я у сына-то. Как старуха померла, он и увез меня к себе. С месяц жил… да, видать, не по мне город-то.

— Чудной вы человек, Игнат Гаврилович, — Володя усмехнулся задумчиво.

— Пошто? — поднял голову старик.

— Так. В город не хотите, в новую квартиру не хотите… — побарабанил тонкими пальцами по краю табуретки. — А я в город только через два года… нет, вру, через год и семь месяцев вырвусь.

— Езжай, кто тебя держит, — сухо отозвался старик.

— Езжай… — снисходительно усмехнулся Володя. — А кто за меня отрабатывать будет?

— Вербованный, че ли? — поинтересовался старик.

— Не-е, после техникума.

— А… — неопределенно вздохнул старик.

— А вот брат у меня так остался. На три года раньше меня кончил. — Володя будто радовался, что может оправдаться поступком брата.

— Всяко бывает, — зашевелился на лавке Иван Иванович, — на одной грядке рядышком растет сладкая морковка и горький лук. Из одной земли соки сосут, а продукты разные.

— Ты это к чему про грядку-то? — покосился Володя.

— Так, для разговору, — замялся Иван Иванович.

— Ты, мастер, на него не обижайся. Знаешь, ведь он так: молчит, молчит, да и выдаст хохму. — Гришку явно веселила необычность положения.

— Ладно, — поднялся Володя, — смех смехом, а дело стоит. Грузиться надо, Игнат Гаврилович, машина ждет, да и ребятам без дела скучно.

— А ты отпусти ребят-то, чего их держать, — резонно заметил Гаврилыч.

— Ничего, дед, мы и посидим, — подмигнул Гришка. — Не на сдельной. — Мастер сверкнул в его сторону очками, но ничего не сказал и обернулся к Ивану Ивановичу:

. — Иван Иванович, ну вот ты человек с опытом. Объясни товарищу, может, хоть тебя поймет. — Отошел к окну, за которым уже шумели сбежавшиеся ребятишки и судачили собравшиеся кучкой старики.

— Какой с меня агитатор?

— Фу, черт, ну, вот если бы тебе предложили переехать в новый дом, поехал бы ты или нет? Скажи!

— А то бы не поехал! Дома эти строю вот, а вроде сапожника — без сапог. В следующем доме обещают.

— Ну, слышали? — поспешно сказал Володя. — Человек бы рад переехать…

— Вот и отдайте ему тую квартиру, — спокойно сказал Гаврилыч.

— Она ему как пятак на богатство. Ему на шестерых нужно, а тут — однокомнатная. Да и вас куда девать?

— А меня никуда девать не надо. Я в своей избе живу.

— Развалить ее приказали. Мешает она планировке. По генплану…

— Пошто завалить? Это как так? — старик поднялся с кровати.

— А так: канат накинем на матку, дернем бульдозером, и привет вашему, извиняюсь, курятнику. Потом место спланируем. — Володя провел ладонью по воздуху. — Такой здесь дом отгрохаем!

— И чего вам моя изба поперек горла встала, — повлажнели глаза старика. — Лучше бы его развалюху рушили, — показал кривым пальцем на Ивана Ивановича. — Пусть бы с пацанами новоселье справлял. А мне и так ладно. Поди, скоро другое новоселье справлю, последнее.

— Завалим, когда время подойдет. А пока речь о вашем доме идет. Детский садик тут строить будем. Место удобное: лес, речка, поляна. Хорошо ребятишкам будет.

— А меня сковырнуть?

— Вас переселим в новую квартиру, — хрипло сказал Володя и, удерживаясь от грубости, прикусил губу.

— Зря, дед, не соглашаешься, — лениво потягиваясь, сказал Гришка. — Квартирка в самом центре. Ресторанчик рядышком открыли. Еще не забегал?

— Жирны они мне, харчи-то ресторанные.

— А ты, дед, не по харчи, по стопочку забегай, — зеленые Гришкины глаза повеселели. — Воспримешь парочку и домой, радиопередачку слушать. А хочешь — вечерок посидишь. Раз посидишь — до следующей пенсии помнить будешь.

— Было время, пивал и я, а теперь и с квасу хмелею.

— Брось прибедняться, дед, небось, и самогонку гонишь? — Гришка подошел к столу, взял стакан двумя пальцами. Нюхнув, покривился, подмигнул мужикам.

— Кончай, надоело! — прикрикнул мастер.

— А чего я такого? — поднял Гришка нахальные глаза.

— Не канючь. Перевезем человека, я тебе сам поставлю.

— Слышал, Иван Иванович? — Гришка выбросил указательный палец пистолетом. — Свидетелем будешь.

— Володя, — тоненько воззвал Гаврилыч. — Может, оставишь мой домишко-то? Неуж нельзя какой другой сковырнуть? А я бы уж, — торопливо хихикнул… — Огурчики малосольные свои, не купленые, а с огурчиком она соколом летит.

— Дает дед! — восхитился Гришка. — К нему с приказом, а он с огурчиком…

— Что вы, Игнат Гаврилович, — замахал руками Володя. — Какая еще водка. А ты, Гришка, погоди… Твой треп человека с толку сбивает. — И снова старику: — Мы бы с радостью, — приложил руку к сердцу. — Черт с ним, с вашим домом. Стой он, пока трухой не рассыплется. Да ведь нельзя. Никак нельзя. Теперь стоят не так, как раньше. Теперь не стихийно застройка идет. Архитектор решает, где что строить. У него план всего районного центра на бумаге. Над планом умные люди думали. Вот и решили именно здесь садик строить. Самое выгодное место. Как не поймете…

— Все понимаю, сынок, да и вы меня, старика, поймите. Ведь каждая плаха здесь родная.

— Все это понятно, — мастер снял запотевшие очки, стал протирать стекла воротником белой рубашки. — А что поделаешь. Теперь много старых домов сносится. Люди в новые переезжают.

— Не привыкну я там.

— Привыкнете. К плохому трудно привыкать, а к хорошему чего не привыкнуть. Комната светлая. — Володя подошел к лавке, громыхнул пустым ковшом по ведру. — Воды-то нет? Видите, на речку надо идти. А там краник повернул — и потекла водичка. Хочешь — холодная, хочешь — горячая. Культура. И дров заготовлять не надо — паровое отопление. Ванная есть.

Старик сидел на кровати, мял руками овчину и о чем-то сосредоточенно думал.

— А пар есть? — вдруг спросил Гаврилыч.

— Какой пар? — не понял мастер.

— Какой пар бывает…

— A-а, такого нету. Да там рядом баня с парной. Пятнадцать копеек все удовольствие.

— Любишь, дед, париться? — спросил Гришка.

— Старые кости любят.

— Оно и видно, нас уж запарил.

Володя незаметно показал Гришке кулак.

Старик, кряхтя слез с кровати, подошел к окну и стал смотреть на полированный нож бульдозера, возле которого прыгали ребятишки. Занавеску небрежно смел в сторону.

— Решайтесь скорее. Время у нас рабочее.

— Ты не торопи меня, быстрый какой.

— Как же не торопить, — умоляюще прижал руку к груди Володя, — дом надо развалить. Мусор увезти, разровнять место. Там кирпич завозить, нулевой цикл готовить. Ну, берите ключ, что ли…

Старик нерешительно переминался с ноги на ногу. Тогда Володя взял руку Гаврилыча, разжал слабые пальцы и вложил ключ ему в руку.

Гаврилыч поднес ключ к глазам. Ключ был светлый и теплый от рук мастера.

— От кого мне замыкаться? — горько усмехнулся в бороду старик.

— Это уж ваше дело, — неторопливо перебил Володя. — Хотите — замыкайтесь, хотите — не замыкайтесь.

Гаврилыч хотел было попенять ему за грубость, но вместо слов к горлу подкатилось что-то тяжелое и горячее. Слез посторонним людям показывать не хотелось. Старик бестолково потоптался и пошел из избы. В дверях задержался. Увидел вылезший гвоздь из петли. Подумал забить, да вспомнил, что не надо.

Возле крыльца Гришка открывал задний борт грузовика. Что-то у него не получалось, и он вполголоса ругался.

Гаврилыч пошел в огород, сел на скамеечку, среди грядок, заросших дикой травой. Огород он давно не садил. Сил не было. Однако прошлогодние семена взошли сами собой и кое-где зеленели стрелы лука вперемешку с полынью. «Вот она какая, земля-то», — с благодарностью подумал старик. Сорвал перышко лука и пожевал. Во рту стало горько.

А в это время Гришка и Иван Иванович умещали в кузове пожитки деда: кровать, табуретку, кривоногий стол и сундук с оторванной крышкой. Грузовик, будто прощаясь с домом, гулко каркнул сигналом и поехал.

— Теперь валить давайте. — Володя стал уверенным и официальным.

— А может, разберем? — нерешительно сказал Иван Иванович. — Валить неприкладно как-то…

— Зачем? — поднял брови Володя. — Были бы бревна или доски хорошие, а то одна труха, да и времени нет.

— Окна, гляди, аж в землю вросли, — сказал Гришка и легонько постучал носком сапога по стеклу, но не разбил.

— Дом — он как человек. Сначала вверх растет, потом вниз, — заметил Иван Иванович.

— Хватит трепаться, лезь на крышу, — скомандовал Володя.

— Оно как-то… — вздохнул Иван Иванович.

— Что как-то? — резко спросил мастер.

— Душа не лежит.

— Почему? — Володя не мог понять неожиданной сентиментальности бульдозериста.

— Люди жили, детишек рожали…

— Так что, молиться теперь на избу? Мало где ребят рожали. Построим детский сад. Твои же пацаны ходить сюда будут.

— Так-то оно так…

Мастер сплюнул и отвернулся:

— Григорий, бери трос, лезь на крышу!

Гришка почесал затылок, опасливо поглядел наверх:

— Не загреметь бы, прогнило, небось, все.

— А ты поосторожнее. Зацепи трос за матку и слазь.

Гришка поднял конец троса с петлей на конце, пошел к сенкам, где была лестница. Поплевал на руки. Пробуя ногой каждую перекладину, стал взбираться. На крышу сеней ступил как на тонкий, гнущийся лед.

— Держит? — спросил с земли Володя.

— Да вроде. — Гришка потянул трос, врезавшийся в доски крыши, и пошел к чердаку.

Темная, потрескавшаяся матка высовывалась наружу. Гришка наклонился, рассматривая.

— Цепляй, чего стоишь? — подгонял мастер суетливо.

Гришка обвил матку тросом:

— Будто петлю на шею накинул, — сказал негромко и хрипло рассмеялся.

— Что ты говоришь? — не расслышал Володя.

— Иди-ка ты… — хмуро прошептал Гришка, зацепляя трос, чтобы не соскользнул.

Спустился с крыши не спеша. Стал закуривать. Спички ломались.

— Давай! — крикнул мастер Ивану Ивановичу. Тот неспешно залез в кабину, взревел двигатель. Мастер и Гришка отошли подальше.

— Тяни помалу! — Володя ладонью подавал знак, глядя на избу. Бульдозер чуть попятился. Трос натянулся.

— Теперь рывок! — мастер резко взмахнул рукой. Трос натянулся струной, зазвенел. Машина резко дернулась назад и пошла, пошла…

Изба медленно покосилась. Со звоном вылетели рамы. Крыша с треском рухнула на стены, которые наклонились и упали, подняв облака густой пыли.

Бульдозер прошел еще немного, волоча по земле обломок матки и, стихнув, остановился. Из кабины вылез потный Иван Иванович.

— А ты боялась, дурочка! — весело хлопнул его по плечу Володя. — Чисто сработал. Раскатал до бревнышка. Ну, ладно, ты, Иван Иванович, здесь оставайся. Все обломки в кучу сгреби, место спланируй. А мы с Гришкой деда доставим, — оглянулся, ища глазами Гаврилыча.

— Я видел, он в огород уходил, — вспомнил Гришка.

— Позови.

Гришка ушел и тотчас прибежал назад, растерянный.

— Слышь, Володя, дед-то вроде того…

— Как… того? — тревожно сверкнул очками Володя.

— Вроде концы отдал.

Володя оттолкнул Гришку и бросился в огород. Вслед затопал Гришка. Побежал и бульдозерист.

Гаврилыч лежал в пыльной траве. Лежал на боку, неловко подвернув руку. Из маленького кулака торчал поблескивающий ключ.

Иван Иванович быстро присел, перевернул старика на спину. Расстегнул рубаху на груди, приник ухом.

— Живой, — облегченно сказал он, поднимаясь.

— Че с ним? — спросил Гришка.

— Сердце, видно, зашлось.

— Скажи, как переживает, — прошептал Гришка, — а дом — ни одной живой доски.

Иван Иванович вновь склонился и стал осторожно растирать седые виски старика.

— Что-то не так, ребята, а? — сказал Володя.

— Воды бы принести, — хмуро бросил Иван Иванович, поднимая легкое тело старика. — Помогите, чего стоять-то. На тую вон скамеечку надо его… А ты, Гришка, чего? Давай за докторшей.

— Может, он сам оклемается? — неуверенно возразил Гришка.

— Давай, давай! — уже зло крикнул Иван Иванович. Высохшее тело Гаврилыча лежало на его руках грузом нетяжелым, но почему-то очень неудобным.