Луна светит, сова кричит. Рассказы

ОДИН НА ОДИН

В ельнике, у Лисьей Пади, замерзал егерь Иван Сергеевич Корчной. Он лежал на примятом снегу, розоватом от уходящего солнца. Ноги его были придавлены темно-рыжей тушей медведя, еще растапливающей внутренним теплом своим облетающий с веток снег.

Понемногу к Ивану Сергеевичу возвращалось сознание. Дрогнули ресницы на потемневшем от боли и стужи бровастом лице. Глаза его, черные, не пронзительные, как в молодости, а потускневшие, долго и непонимающе глядели на линялое зимнее небо.

Было ему далеко за пятьдесят. Боль в эти годы невыносимей, чем в молодости, и тело устает сопротивляться повреждениям.

Он понимал опытным умом: зверь придавил его крепко. Если и удастся освободиться от многопудовой туши, все равно уж не ходок.

Какая-то жилка внутри оборвалась. Ноги тупо ныли. На лыжи теперь уж не встать, а по глубокому снегу далеко не уползти.

Иван Сергеевич скосил глаза к подножью кедра. Лыжи, прислоненные к стволу, были хорошо освещены, каждое волоконце золотисто высветливалось, и ворсинки обивки металлически поблескивали.

Егерь вздохнул и отвел глаза. «Стойте теперь. Хозяину вы без надобности. Найдет кто — добром помянет», — подумал Корчной про лыжи, и нехорошая зависть шевельнулась к их будущему владельцу.

Лыжи эти он сам делал. К ним старый охотник особое желание приложил. Долго и истово подбирал дерево. И все-то ему не по душе было. То древесина с сучком попадалась, на удар опасная, то линии слоев или цвет не вышли.

Однако нашел подходящее дерево. Оно показалось зрелым и надежным. Из него егерь и начал выстругивать лыжи. Вареным маслом их пропитывал после распарки. Сушил своим способом под утренним нежарким солнцем. А как формой и крепостью готовы стали, окамсил оленьей шкурой ворсом назад.

Летом начал делать лыжи и только глубокой осенью кончил. Подгадал как раз к первоснежью.

Зато лыжи вышли всем на любованье. Выгнутые по-лебединому плавно. На ногах почти не чувствуются, до того легки. Оленьи ворсинки полые, трубчатые. Снег к ним не примерзает. Идешь в гору — шерсть топорщится, не дает лыжам назад скользить. А с горы гладко и ходко бегут, пружиня на неровностях. Было у них и особое качество, которое для охотника главнее всего, — неслышность скольжения.

На простых лыжах охотник в сильные морозы с трудом зверя берет. Звенят, шуршат лыжи на снегу. Далеко их слышно. Зверь и обегает охотника. А эти — бесшумны. К самому осторожному зайцу можно подойти на убойную близость.

Многие охотники из города, наезжавшие к егерю в субботу погонять лис и зайцев, зарились на лыжи. Деньги предлагали хорошие. Вечером соберутся, бывало, за столом у Корчного, выпьют и давай просить: продай да продай. Старались стакан егеря пополнее налить, авось под пьяную руку кого и осчастливит. И если не продаст, то даст поохотиться.

Сергеевич пил много, но ума не терял и только усмехался неприступно.

Был среди них Эдик, маленький, быстроглазый человек. Вспыльчивый и хвастливый. Работал он на какой-то базе, где, как он говорил, все можно достать.

Однажды Эдик, распалившись, выложил из кармана на стол все деньги, и даже мелочь вытряхнул вместе с табачными крошками.

— Не уйду, пока не уступишь, — сказал он с пьяным упрямством.

Егерь усмехнулся и разлил водку в стаканы.

— Не уламывай, я ведь не девка.

Эдик молча отстегнул дорогой охотничий нож в перламутровых ножнах и бросил на деньги.

Иван Сергеевич слегка побледнел, резко глянул на жену, застывшую возле стола со сковородкой в руках, и сказал трезвым голосом:

— Ну, вот что, парень, забери деньги назад. Не надрывай сердце. Ты молодой, у тебя много еще всякого добра будет. И ружья будут, и лыжи. А мне в них утешение на старость.

— Ладно, Эдик, — стали уговаривать охотники. — Кончай это дело. Давай лучше выпьем, — и совали ему в руку стакан. Боялись, что выйдет ссора и охота сорвется.

Эдик слабо отталкивал стакан. Он понял, что перегнул, и теперь думал, как выйти из неловкого положения. В конце концов решил притвориться совсем пьяным. Выпил водку из своего стакана, сел, положив голову на стол.

— Слышь, Эдька, — сказал егерь. — Ну, а ежели я бы продал тебе лыжи, что бы ты с ними делал? На работу бы ездил, что ли?

Эдик поднял голову.

— На стенку бы повесил, — сказал он, раскачиваясь на стуле. — Над кроватью. К ружью. Чтобы ан… ансамбль был.

— Лыжи-то на стенку? — удивился егерь. — Дурость какая-то. Ты уж лучше шкуру повесь медвежью. Заместо ковра будет.

Эдик, соображая что-то, поглядел на охотников. Те не смеялись и тоже задумались.

— А ведь идея, — крикнул Эдик. — Даешь шкуру?

— Какой ты быстрый… даешь… — покачал головой Корчной. — Шкура денег стоит…

— Сколько? — вскочил Эдик и полез рукой в карман, в котором денег не было, они лежали на столе рядом с колбасными шкурками.

— По стоимости. Тридцать рублей.

— Беру, — загорелись глаза у Эдика. Он поймал руку егеря и долго тряс ее.

— Будет суетиться, — отмахивался Корчной. — Раз сказал, значит договорились. Будет тебе шкура. Есть у меня на примете одна берлога. Мишка там подходящий. На днях наведаюсь.

Охотники раскрыли рты, не мигая уставились на егеря.

— Возьми меня, — попросил Эдик осторожно.

— Куда тебе, — оглядев тщедушную фигуру Эдика, засмеялся Корчной. — Еще заломает, отвечай потом. А не заломает, так промысел нарушишь. Я ведь не для забавы медвежатничаю. — Глаза затеплились, просветлел лицом. — За месячишко двух-трех возьму, вот и с деньгами…

— Нет, я серьезно, — наседал Эдик. — Возьми на медведя. Пусть цена та же. Мне хрен с ней, с ценой. Поглядеть охота, как все это.

— Отстань, не зуди, — хмурился егерь. Он не любил, когда его перебивали. — Ты для этого дела неподходящий. Мешать будешь…

— Не помешаю, Сергеич, с фотоаппаратом пойду. Засниму, как ты все будешь делать. Тебе же память останется.

— Карточки сделаешь? — быстро спросил Корчной.

— Сделаю, — преданно заглядывал в глаза Эдик. Сколько хочешь!

— Это другой оборот. Подумаю. Может, и возьму. Ты только того… лишнее белье захвати, — добродушно засмеялся егерь.

— За это дело надо выпить, — загалдели охотники.

Эдик кинулся к рюкзаку, вытащил бутылку заграничного коньяку, поставил на стол.

— Где достал? — спросил Иван Сергеевич, рассматривая цветастую этикетку.

— Понимать надо, — подмигнул Эдик с чувством превосходства.

— Ну и пронырливый же черт, — завидовали охотники.

Выпили. Зашумели. Заговорили. А что говорили, и не понять. Жена поманила Ивана Сергеевича на кухню. Он вышел из-за стола, покачиваясь.

— Ты бы продал лыжи-то, — зашептала она.

— Не лезь, мать, в эти дела, — оборвал муж, пытаясь уйти. Но она цепко ухватила за рукав:

— Об семье не думаешь, богач выискался. Неужто себе еще не сделаешь… Благо, деревьев полон лес… Продай, шут с ними.

— Нет, мать, — сказал тихо, со значеньем в голосе егерь. — Таких я больше не сделаю. Вот этим местом чую, — ткнул себя пальцем в грудь. — Я на них весь выложился… Как ты на Аленку…

И жена только вздохнула. Поглядела на мужа и вдруг поняла, что он и впрямь стар.

…Тихо кругом. На верхушку пихты села сорока. Пугливая птица, недоверчивая. Косит на лежащих в снегу человека и зверя блестящим быстрым глазом. Мостится на острие, готовая сорваться и улететь от малейшего движения внизу.

«Меня боится, — подумал тоскливо егерь, — а бояться уж нечего. Вот раньше — да. Не пожалел бы патрона для проверки верности глаза и рук. Большая сноровка нужна изловить сороку на мушку». Он хотел шевельнуться, чтобы спугнуть птицу, да передумал. «Пускай хоть одно живое существо будет поблизости. Эдька-то удрал, сукин сын, — подумал незлобно. — Не заблудился бы только. А то со страху упорет в другую сторону, пропадет». И стал припоминать, как это получилось. Сначала все шло по продуманному много лет назад и проверенному годами порядку. Не доходя берлоги, егерь сел отдохнуть. Запыхавшийся Эдька повалился в снег и тяжело дышал.

Иван Сергеевич усмешливо поглядел на него:

— Сколько тебе лет?

— Тридцать, — выдохнул тот.

— А мне, почитай, шесть десятков скоро. А видишь, какой я крепкий. Супротив тебя. Почему? Потому что на приволье живу. Еда у меня природная, здоровая. Вы, городские, чуть какая хворь, разные таблетки да капли принимаете. А вот я такие травы знаю, получше ваших лекарств на ноги ставят. Настои варю из маральего корня, из золотого корня. Чай пью бадановый. Он усталость снимает. Да чего там говорить… Меня с городским мужиком равнять нечего. Ты вон пяток километров прошел и язык набок, а мне хоть бы что… Я здоровше. Дух во мне лесной, крепкий…

Эдик шумно втягивал открытым ртом иглистый, морозный воздух. Лицо было красным, ноздреватым, от него струился пар. Он ничего не сказал на слова егеря. Да и не ждал егерь ответа.

Он говорил это не столько для Эдика, сколько для себя. Настраивался на охоту. Припомнил последнего медведя, взятого полмесяца назад. Тогда ловко вышло. Возни со зверем не было долгой. «Видать, я еще не такой старый», — убеждал себя Иван Сергеевич, чувствуя в теле молодую легкость. Уверял себя, что и этого медведя завалит и других, спящих пока по берлогам, но которым судьба загодя предопределила стать добычей егеря Корчного.

— Ну, ладно, — раздумчиво сказал егерь, поднимаясь со ствола поваленного дерева и отряхивая шубу от снега. — Пошли дальше, — кивнул Эдику. — Только не шуми, берлога близко. Готовь аппарат-то.

— Конечно, конечно, — засуетился Эдик, вытаскивая из-за пазухи аппарат. Он открыл кожух и поглядел на помутневший объектив. Маленький, в высокой шапке без ушей, коротком пальто с шалевым воротником и в егерских валенках, он странно выглядел в лесной глуши. Глаза его напряженно бегали по сторонам, подолгу задерживаясь на корнях вывороченных деревьев.

Егерь пошел первым, осторожно передвигая лыжи. Лес становился гуще, и приходилось обходить буреломы.

— Теперь близко, — шепнул Корчной, оборотись и приложив палец к губам.

Корчной остановился возле небольшого снежного возвышения на полянке. Из отдушины возле черного задранного вверх корневища упавшей ели слабо курился пар. Огляделся. Эдик стоял шагах в тридцати возле дерева, держа в руках ружье. Фотоаппарат болтался на груди нераскрытым. «Как бы в меня не стрельнул с перепугу», — мельком подумал Иван Сергеевич и тут же забыл про напарника.

Глубоко вздохнул, выпрямился на мгновенье. И вдруг, взволновавшись и решившись разом, опустил длинную палку в податливый рыхлый снег рядом с отдушиной.

Препятствия палка не встретила, и Иван Сергеевич, немного подержав ее на весу, сильно пустил в пустоту, чтобы она заостренным железным наконечником кольнула спящего медведя.

Быстро отошел, сорвал с плеча ружье, прислушался. Под ногами глухо, как сквозь вату, заревел ужаленный зверь. Много раз слышал егерь медвежин рев, а все не мог привыкнуть. Почувствовал, как зашевелились волосы под шапкой. Рев становился громче. Медведь, видно, пытался избавиться от причинившего зло предмета, но не мог и стал, разъярившись, выбираться наружу.

Медвежья голова показалась мгновенно, обвалив снежную крышу. Иван Сергеевич не ожидал, что зверь так скоро выскочит. И, торопливо отпрыгнув в сторону, споткнулся о таившийся в снегу крученый корень. Падая, услышал хруст и резкую боль ниже колена.

Он ругнулся отчаянно, понимая гибельность своего положения. Судорожно рванулся на колени, оттягивая на взвод забитые снегом курки и надеясь уже только на охотничье везение.

Медведь сначала не замечал человека. Щурил глаза, отвыкшие от дневной яркости. Принюхивался к морозному воздуху и потревоженно рычал, раскачивая лобастую голову. Грязно-бурая слежавшаяся шерсть на впалых боках свивала клочьями. С желтых клыков тянулась слюна. Услышав щелчки, зверь напружинился. Шерсть на загривке поднялась.

Холод обжег сердце егеря. И когда зверь завис над ним, выстрелил тяжелым самодельным жаканом. Приклад отдал в плечо. Выстрел прогремел глухо. Деревья приняли звук мягкими ветвями и потушили его.

Медведь надрывисто ревел, царапая себе голову когтями. Охотник опытно понял: в пасть не попал, как целил, а повредил голову, и не опасно. Пуля вскользь прошла. И Иван Сергеевич ударил из другого ствола, после чего боль и тяжесть отняли сознанье.

Все это егерь вспомнил неторопливо и равнодушно, думая о себе, как о постороннем человеке. Еще раньше в темном уголке души нет-нет, да и ворочалась мыслишка, что однажды подведет его судьба. Но в молодости не боялся сомнений. Уверенность и надежда на точный глаз, ловкие руки брали верх над сомнениями. Теперь же тело расслабло от прожитых годов, и предчувствие часто пугало охотника. Завалив медведя, облегченно вздыхал: «Не этот». Старался не думать, что однажды встретит и «своего» медведя. И вот встретил. Но страха почему-то нет. Наоборот, непонятное успокоение. Лежит Иван Сергеевич на снегу, перебирает прожитое, как вещи в старом сундуке перед дальней дорогой…

Вчера вечером, уложив охотников спать на кухне, себе постелил в горнице, с расчетом на сына. Долго ворочался, ожидая, когда Егор вернется со смены. Но так и не дождался, заснул. Проснулся от прикосновения горячего плеча.

— Ты? — спросил отец.

Егор лег рядом. В темноте мигал красноватый огонек сигареты. Отец заворочался, закряхтел, показывая, что не спит. Но сын молча затягивался сигаретой, и тогда огонек слабо освещал его узкое, напряженно сосредоточенное лицо.

— Там на столе тебе оставили… в бутылке, — подал голос отец.

— Настроения нету.

— Что так, или на работе неладно?

— На работе нормально.

Отец глубоко вздохнул, повернул лицо к сыну:

— Дай-ка закурить… Сон не идет…

Егор, не вставая, нащупал у изголовья сигареты и спички. Нашел в темноте отцовскую руку, подал.

Тот долго чиркал спичками. Спички ломались, и отец вполголоса чертыхался. Наконец, прикурил, закашлялся.

— Батя… — негромко сказал Егор. — Ты завтра куда собираешься?

— Да так, с мужиками зайчишек погонять. Размяться надо, — небрежно сказал Иван Сергеевич. — А что?

— Да ничего. В патронташе у тебя одни жаканы. Заяц, видать, крупный пошел.

— Уж и патронташ вышарил, черт глазастый.

— Два патронташа-то. Напарника берешь?

— Эдька попросился. Тридцатку за шкуру дает и хочет посмотреть, как все это… Пускай прогуляется, бельишко-то подмочит, — рассмеялся отец по-стариковски.

— Опять, значит, за свое?

— Последний разок схожу, сынок…

— Сколько этих последних разков было?

Отец отвернулся и долго молчал, мерцая сигаретой. Вздыхал и курил, глядя в темный потолок.

— За тебя же опасаюсь, — сказал Егор, — годы у тебя… Рискованно.

— Эх, милый… — усмехнулся горько отец. — Рискованно… Ежели жить без риску, то и жизнь такая не нужна.

— Риск бывает, который оправданный, а который и нет.

— Научились вы рассуждать… Грамотные стали… Мы так не рассуждали… Тебе хорошо. Утром поднялся — и к своему трактору. Занятие есть. А мне в кухне толочься или на печи сидеть?

— Ну зачем на печи… Можно найти занятие.

— Нету мне другого занятия, кроме леса.

Егор положил руку на плечо отца. Рука сына была горяча даже через рубаху. Отец хотел стряхнуть сыновнюю руку, но не стал: старость теплоту ценит.

— Ружьишко мое спрятал? — глухо спросил отец.

— Спрятал.

Отец уткнулся лицом в подушку.

— Для твоей же пользы, — Егор погладил жесткие отцовы волосы.

— Собачья жизнь, — всхлипнул отец.

— Тише, мать разбудишь.

— Эх, Егор, Егор, кого ты бережешь… Ружье спрятал, а я с ножом уйду. Потому как я охотник. Я в лесу себя человеком чувствую. Лесной я человек. Родился в лесу, вырос в лесу и помереть в лесу суждено. От судьбы не убережешься… Ладно… скажи, где ружьишко. В последний раз схожу. Прощусь с лесом-то, а то прихворну, и сходить не придется.

— Послезавтра вместе сходим. Я смену сдам, — сказал Егор.

— Ладно, — согласился отец. — А я пока берлогу разведаю. Не сомневайся, трогать не буду.

— На сеновале ружье. Только смотри…

— Не, Егорушка, не трону…

…Похолодало. Сорока давно улетела по своим надобностям, и окружающее поскучнело. Лежит Иван Сергеевич, вспоминает прошлые годы. Ругал он раньше свою жизнь по всякому поводу. И никудышней она казалась, и беспросветной. А начал по годам перебирать — не такой уж плохой оказалась. Были радости, да не умел их замечать.

Промышлять зверя начал с детства. В тайгу вместе с братом Серегой ходил. Ружье одно на двоих было. По-переменке охотились. Однажды лесничий захватил их в казенном владении. Братья с мужиком сладили. Винтовку отняли, разрядили и отдали пустую, чтоб не выстрелил от злости. Как-то приходят домой из лесу, а там — лесник. Сидит за столом. Чай с отцом пьет. Молчат оба. Поглядел лесник на братьев мельком:

— А что, Сергей, твои это парни-то? — спросил ровным голосом.

— Мои, а чего?

— Да, паря, да… — только и ответил тот.

После отец позвал сыновей: «Что натворили?»

Рассказали все чистосердечно. Улыбнулся. «Справными мужиками растете».

Воевал удачливо. Ни одна пуля не тронула. Сколько в разведку ходил, всегда с «языком» возвращался. Зверя умел выслеживать, а человека — проще. Полковник перед строем повесил ему солдатский орден на грудь.

— Откуда родом, Корчной?

— С Алтая, товарищ полковник!

Полковник еще что-то спрашивал. Корчной отвечал как положено. Был он молодой, крепкий. Гимнастерка сидела ладно. Полковнику понравился бравый вид солдата. Он растрогался и поцеловал Корчного.

Аленка ходить учится. Совсем беспомощная, падает отцу в колени. Нутро его заливается радостью и нежностью.

Вот ведь какая ненасытная жизнь. Вволю пожил, а кончать жизнь не хочется…

Солнце уже склонялось вниз, отсветив без передыху положенное. Скоро мороз навалится, запеленает теплом зыбким, обманчивым. Проторит памяти тропку в детство, высветлит глаза безмятежностью.

Небо над головой еще светлое. Бьются в ветвях живые нити солнца, плавленой медью поливая недавно выпавший снег. Щедро золотят алую мякоть коры на стволах лиственниц.

Корчной потянул ноздрями и ощутил тонкий запах коры. Мальчишкой колупал лиственничную серу и жевал ее, горьковатую и пахучую.

,И вдруг ему захотелось потрогать рукой податливую мякоть коры, сколупнуть желтоватую живицу и ощутить ее горьковатый вкус.

Попробовал шевельнуться, ноги онемели от неподвижного лежанья. «Нет, уж, видно, не попробовать мне серы», — тоскливо подумалось.

Он обвел глазами все видимое пространство, и окружающее показалось торжественно-красивым. Все привычное, до боли знакомое с детства, было, оказывается, красивым. А ведь не замечал этого раньше. Шел в лес — сразу искал следы добычи. Увидев зверя, гнал, выискивая расстояние верного боя. Каждая клеточка мозга и тела жила предстоящей добычей. До красоты ли… Как-то жестоко высмеял городского интеллигентного мужчину, пропустившего выстрел. Заяц пробегал крупный, сильный. И тот залюбовался, забыл про ружье. Корчной выстрелил вдогонку, не целясь. Принес за уши окровавленного зверя. Бросил к ногам неудачливого охотника.

— Барышня ты, а не мужик. Тебе цветочки нюхать, а не с ружьем ходить. — И тот смущенно протирал очки и бормотал что-то несерьезное.

Теперь же егеря самого поразили сочность и мягкость красок, богатство оттенков, какие не способен написать ни один художник.

— Рано я того… кончаю… — сказал он, прислушиваясь к голосу. Голос был слабый и хриплый. — А Эдька-то, подлец, убежал, — ехидно скривил губы. — Уж медвежья шкура не нужна, свою бы унести целой. Взглянуть бы по следу, куда побег. Хоть и пустой человечишко, а жаль, если сгинет. Детишки у него. — Голос совсем чужой, будто и не его.

Поднял голову, глуша боль, увидел синие сугробы возле себя. Стал вглядываться в далекое дерево, чтобы увидеть Эдькину лыжню. Но там было сумрачно, и егерь опустил глаза. На привалившейся бурой медвежьей туше уже не таял снег. И вдруг ему мучительно захотелось не быть здесь. Дикая тоска по дому всколыхнула остывающую кровь. Дома сейчас, поди, лампа зажжена. Жена ожидающе глядит в окно. Аленка уроки не делает, ждет отца. Только Егор еще на смене. Не знает, что отец лежит с беспомощным телом, покорно глядя в холодеющее небо. Сжал зубы, приподнял спину на локтях. Боль спохватилась, опутала разум липкой, горячей пеленой. Но он терпел. Глядел на сгустевшее небо, на темные деревья и по ранней яркой звездности привычно определил: погода завтра будет хорошая.

И вдруг стало спокойнее. Подошел Егор, положил на плечо теплую руку, и теплота разлилась по всему телу.

— Что ж ты, батя, не подождал меня? — спросил Егор.

— Так уж вышло, Егорушка, ты на меня зла не держи.

— Ладно, батя, ладно, чего уж там… — И стал гладить седую голову отца. Невесомо гладил, нежно. Будто мать в детстве, лицо которой Иван позабыл, помнил только прикосновенье рук.

Просветлело в душе старого егеря.

— Ты, Егорушка, возьми мои лыжи… Таких ни у кого нет. Мне за них двустволку давали…

— Ладно, — отвечал Егор. — Возьму… — И все гладил голову отца, отчего у него морщины расправились и глаза высветлились безмятежностью.