Луна светит, сова кричит. Рассказы

I

Когда заледенелые окна горницы тронулись синим утренним светом, отец вышел за дровами и вернулся озабоченным. Стараясь не греметь, сложил поленья возле печки. Обмахнул рукавицей катанки от мохнатого, выпавшего в ночное безветрие снега. Сел к столу, сворачивая самокрутку, выжидающе повернув худое бровастое лицо в сумрачный угол горницы. Там спали трое дочерей и Егорка, пятнадцатилетний пацан.

Дочери спали на широкой деревянной кровати, сделанной отцом в давние времена. Егорке же, как второму после отца мужчине в доме, полагалась отдельная кровать. Было прохладно. И сестры и Егорка спали, укрывшись с головой в стеганые одеяла.

— Егорка… — тихо позвал отец, затягиваясь едким дымом.

— Не тревожь ты его… — заворчала мать, заталкивая в печь еловое полено, на котором поблескивали капли оттаявшей смолы. — Пусть парнишка отоспится. Воскресенье же…

— То-то и оно, что воскресенье. Егор, дьявол, кому отец говорит? Живо подымайся, разнежился, как баба!

Сын, выпростав ноги из-под одеяла, ступил на холодный пол, поежился и вскочил с кровати.

— Ну чего, батя? — спросил, зевая и потирая глаза. Был он невысок, но строен, как тополек. Лицом худощав и броваст в отца.

— Я давеча за дровами выходил, — начал отец, значительно помолчав. — И на меня сомненье нашло…

— Тьфу! — сплюнула мать, гремя кастрюлей, — век прожил, а ума как у Аленки. От твоих сомненьев скоро ноги протянем.

— Не влипай, мать, когда мужики говорят, — глянул на нее отец пронзительно. От этого взгляда, бывало, браконьеры теряли ясность в голове и становились на все согласными. Безропотно отдавали в цепкие руки Корчного дробовик и незаконно битую дичь и упрашивали униженно не писать протокола.

— Так вот, я во двор выходил, — продолжал отец, не обращая внимания на насмешливо отвернувшуюся мать, — и заметил, как над Лисьим Бродом воронье кружит. Мне это не понравилось. К тому же воскресенье… Ну… понял?

— Понял, — напружинился Егорка. — Сходить бы надо.

— Возьмешь мои лыжи. Снег нынче глубокий, топкий… Солнцеворот. Солнышко на лето, зима на мороз поворачивают. То мороз, то теплынь. Ружьишко свое прихвати. Чего набычился? Не надувай губы. Мое не трожь. Не на медведя собираешься. Отец твой до тридцати лет с берданой ходил — и ничего. Добывал зверя. В общем, — понизил голос, — погляди, кто там шалит. Сам на рога не лезь, в случае чего. Понаблюдай осторожно и — сюда. Мать, положи парню еды в мешок! Да не ной, мужика я ращу или кого?

II

Дом егеря, как большой, потемневший от старости гриб, приютился на пригорке среди березняка, прозрачного в зимнем обличье. Внизу, за перемерзшей речкой лежал лес синей неоглядностью. Там, километрах в трех, и есть Лисий Брод, местность, богатая всяким зверем, которого манят мшистые перелески, подземные родники, теплые даже в лютые морозы. Браконьеры обходили эти места стороной из-за близости егерского поста.

Отцовские лыжи шли ходко. Не утопали в пороше. Снег будто выскальзывал из-под лыж мягко и бесшумно. Потому что обиты были снизу оленьей шкурой, легкой и блестящей, будто полированной. Егорка съезжал с горы наискосок, выбирая пологости. Опасался налететь на опушенную снегом коряжину или толстую ветку. Отец за лыжи не простит: он всю душу вложил в эти лыжи.

Под пригорком сразу начинался лес. Без кустарников и березовых вкраплений. Сосновый. Сумрачной стеной уходил вдаль.

Чтобы осмотреться, Егорка присел возле запорошенного, колючего куста боярышника. Отец всегда так вживался в невидимую и неслышимую сначала лесную жизнь. Егорка сдернул шапку, затаился, прислушался.

Тихо. Чуть покачиваются почерневшие, сморщенные ягоды на ветке. Улетели птицы, завидев человека. Замерли сосны, будто прислушиваются к тишине. Ветви тяжело отвисли, придавлены снегом.

Зимой — молчаливый лес, зверю и птице кормиться трудно. Осторожны они становятся. Лишний раз не пропищат, не крикнут, чтобы внимание к себе не привлечь. Даже собственные следы путать надо, чтобы сильный хищник не догнал. Да и только ли хищник? Егорка понимал лесную затаенность перед человеком и оправдывал ее. «Не будь у зверя осторожности, давно бы лес пустым был», — по-взрослому подумал он, поднимаясь.

Мальчишка катил бесшумно, как тень. По полированным закруглениям лыж прыгали осколки разбитого кронами солнца. Яркие и холодные, словно весенние полуденные сосульки.

Заячьих следов было много, но он пропускал их без внимания, хотя неплохо было бы принести зайчишку. Не трогали его и места мышковавших лис, а надо было бы добыть лису. На воротник к новому пальтишку Аленки. «В другой раз», — думал Егорка.

Он напряженно глядел по сторонам. И лишь возле самого Лисьего Брода, у незамерзшего родника, пробивающегося сквозь мокрый снег, приметил размашистые следы лося, уходившие в глубь леса.

Присел на корточки, потрогал пальцами край следа. След был свежий, сегодняшний. Поднял голову. Чуть дальше лежала елочка, сбитая одним ударом.

— Торопился лось, — думал Егорка, — дороги не разбирал. — И вдруг увидел бурые вкрапины в снегу.

«Зверь-то раненый», — понял мальчишка. И вдруг ему стало страшно. Скинул с плеча тяжелую бердану и холод ствола ощутил сквозь варежку. Огляделся.

Лес стоял тихий и сосредоточенный. Ни один звук не нарушал его покоя. В такую погоду даже выстрел издалека не услышишь. Мягкий снег глушит его, ослабляет звук. Резко чернели стволы деревьев. Вывороченные корни упавших сосен таили под собой мрак. Жутко было идти к ним.

«Может, вернуться домой? Отец же не велел лезть на рога… Скажу, дескать, видел следы раненого лося… Вместе с отцом пойдем… С ним не страшно»…

И хотел было повернуть уже назад, но вдруг представил отца, его ехидную улыбку. Тот сразу поймет, что испугался. Да и браконьер уйти может.

Осторожно вынул дробовой патрон из ствола, загнал заряд с волчьей картечью. Стало спокойнее. Тихонько пошел вперед, держа ружье в руках. Тяжелая бердана придавала уверенности, и Егорка прибавил шагу.

Бурых вкрапин пообочь следа становилось все больше, а следы зверя короче и нетверже. Лось даже ложился, но поднимался и бежал дальше. На лежках смятый снег подтаивал и был словно посыпан рыжей охрой.

«С полкилометра еще осилит», — подумал Егорка и едва успел завернуть, проскочив мимо бурелома на поляну перед молодым, непролазным ельником. На поляне уже ясно был виден свежий лыжный след.

Видать, стрелявший знал повадки зверя. Не обременил себя утомительной погоней, а оценил местность и залег неподалеку, ожидая, когда лось даст круг по лесу, придет к месту выстрела. Лыжный след Егорку насторожил, и он присел на корточки, оглядывая окрестность. Лес был густой, дальше начиналась непролазная чаща, куда всегда норовят забиться смертельно раненные звери. Лосиный след вел в чащу, а лыжный обходил ее стороной. Егорка тоже обошел чащу, вглядываясь в ее дебри. Там лось прилег. Но его спугнули, и он неровными прыжками ушел дальше.

И вдруг впереди, сквозь редеющий кустарник уловил Егорка движение. Он еще не мог различить, что это, а чувство опасности вошло в его плоть и заставило затаиться. В стороне, на небольшой поляне, темнело большое бурое пятно. Возле него на корточках сидел человек. И тотчас стало ясно, что бурое пятно и есть лось.

«Добил все-таки», — пульсировала мысль, и жарко стало. Но сразу пришло и другое: посмотреть надо, что за человек. Может, из совхоза кто. Таясь за деревьями, Егорка приближался к поляне. Человек сидел к нему спиной и свежевал зверя. Его ружье и лыжи стояли прислоненными к дереву. «От мужика до ружья метров семь», — определил Егорка, подбираясь поближе.

Внезапно он зацепил стволом хрупкую ветку и замер за деревом, снимая с плеча ружье. На всякий случай осторожно взвел затвор и порадовался, что в стволе волчья картечь. Стрелять он не собирался, но от отца слыхал: наведываются в лес и такие, для которых мало разницы, кто перед ним: зверь или человек. Накроешь с поличным на крупном деле, разрядит в тебя ружье, не засомневается. Мужчина, услышав треск ветки, обернулся, прислушался. В руке у него светлел нож. Но кругом была глубокая тишина, и он, еще раз оглядевшись, принялся снова за лося.

«Незнакомый какой-то… — думал Егорка. — В совхозе и не видал такого. Может, откуда издалека… Лицензий на отстрел лосей давно никому не давали… Домой надо, отец сам велел лишь посмотреть что и как и — назад. Осторожненько, по-за деревьями, на свой след и домой. Если хорошо бежать, за час можно обернуться. Отец собираться долго не будет».

Он хотел было повернуть назад, но глянул на ружье, прислоненное к дереву. Ружье как будто дразнилось. «А если… самому… подкрасться, схватить и… — от этой мысли застучало в висках. — Принести отцу отобранное ружье, небрежно подать: «На, батя, у браконьера забрал». Отец изумится, но виду не покажет, весело подмигнет он матери: «Ну, видишь, кого я вырастил? Мужика вырастил!» Мгновенье картина эта стояла перед глазами. Дух захватило у Егорки. «Была не была!» — решился Егорка.

Браконьер работал спокойно, изредка оглядываясь. «Надо подождать, пока оглянется, а потом бежать».

Мужчина поднялся на ноги, разминаясь, и снова присел. Егорка взял ружье наперевес и сначала медленно, потом все быстрее пошел вперед. «Лыжи-то бесшумные», — с уважением подумал об отце, сделавшем их.

Рот он широко открыл, чтобы не было слышно его прерывистого дыхания.

До ружья осталось не более метра, когда вдруг мужчина обернулся и вскочил на ноги. Но Егорка уже прикрыл его ружье спиной, а свое держал у пояса, стволом к охотнику. Тот замер с ножом в руке. От руки шел пар.

— Ты это чего? — хрипло сказал мужчина и подался вперед. Глаза его так и резали.

Егорка крепче прижал приклад к поясу. Тогда мужчина остановился, приглядываясь к мальчишке. Страх у него, видимо, прошел. Перед ним стоял всего лишь мальчишка, а показалось сначала — взрослый.

«Поглядел бы на меня сейчас батька», — волнуясь, подумал Егорка:

— Бросайте нож!

Тот бросил нож на лося. На его лице вдруг появилась неопределенная улыбка.

— Документы есть? Предъяви! — и смутился своей невежливости: взрослому человеку и — так. Но сразу оправдался: раз браконьер — нету уважения.

Мужчина улыбался и даже шутливо поднял руки:

— Ну, ладно, сдаюсь, твоя взяла. Чей ты, пацан?

— Егеря, Корчного, — ответил Егорка, не опуская ствола.

Тот остро, мимолетом глянул на мальчишку и полез в карман:

— Ну, раз сын егеря, то пожалуйста… — растерянно похлопал по карманам телогрейки. — Неужели забыл… Точно. Забыл.

— Придется ружье забрать, — хмуро сказал Егорка.

Светлые глаза мужчины как-то дурно потемнели, но он молчал, раздумывая.

— Слушай, парень, — наконец сказал с хрипотцой, что-то поборов в себе. — Я, конечно, мог бы отобрать у тебя ружье, да и по шее дать. Но я хочу по-доброму. — Он уже совсем- успокоился и закуривал. — Ты ничего не видел, не слышал, и я тебя не видел. Ты уйдешь домой, а я в долгу не останусь. Идет?

— Нет, — сказал Егорка. — Не пойдет. Отец составит протокол и передаст куда надо. А потом разбирайтесь.

— А ты крутой мужик, гляди, не перехлестни, — вкрадчиво говорил мужчина.

— Какой есть.

— Жалко. А то бы я тебе хорошее ружье подарил. — Охотник доверительно приблизился к Егорке. — Я с тобой хочу по-хорошему разойтись. Потому что знаю твоего отца Ивана Сергеевича.

Егорка поглядел на свое ружье, увидел потрескавшееся, стянутое проволокой ложе, облезший ствол и поднял глаза. Светлое брюхо лося темнело от крови.

— Не надо мне вашего ружья!

— Как хочешь, — недобро усмехнулся тот. — Только гляди — вытурят твоего Корчного из егерей.

— Почему? — изумился Егорка.

— Потому… Было дело — Корчной вот так же, — показал рукой на лося, — забил быка. Мясо съели шабашники. Может, не знаешь, а деньги твой папаша положил в карман. И об этом почти никто не знает. Почти! Уловил?

— Врете вы! — грубо крикнул Егорка.

— Ну, дело твое, — холодно сказал мужчина. — Можешь забрать мое ружье. Только завтра оно будет у меня. — Он резко отошел, поднял нож, вытер наледь о шерсть зверя и присел спиной к Егорке.

— Вы ответите за отца! — голос сорвался. Подхватил ружье браконьера на плечо. И, раскатывая изморозь, побежал в молодой ельник.

Отбежав метров пятьдесят, Егорка оглянулся. Мужик по-прежнему сидел на корточках перед тушей лося.

III

Домой вернулся к полудню. Идти было трудно: мешало второе ружье. Выбился из сил, пока взошел на гору.

— Ну, слава богу, сам воротился! — обрадованно глянул отец со ступенек крыльца, перепоясанный патронташем. — Я уж искать хотел. Мать воет… Постой… Никак у тебя два ружья… Где взял? Дай-ка мне… — остро глянул в хмурое лицо сына.

— Там, — вяло махнул Егорка в сторону леса. — У браконьера отобрал. Он лосиху брюхатую забил.

— Постой… постой… — шептал отец. — А ну, пошли в избу. Ружьишко, кажись, знакомое. Мать! — крикнул он, захлопывая за сыном дверь. — Поди-ка сюда! Гляди! Ружье отнял! Какой из себя был браконьер? — резко повернулся к устало севшему на лавку сыну.

— Высокий такой.

— Точно. — Отец любовно вертел двустволку, гладил корявой рукой полировку, заглядывал в потускневший от выстрелов ствол. — Его ружьишко. На такие штуки у меня глаз приметный… Мать, — сказал глухо, — Ободкова ружьишко.

— Бог с тобой! — обомлела мать, всплеснув руками.

— Его, ничье больше. Заверни-ка в тряпку, отвезу ему завтра.

— Значит, было дело? — поднял голову Егорка.

— Какое дело? — насторожился отец.

— Что ты лося шабашникам забил! Значит, ты сам браконьер? — кричал Егорка, бросал тяжелые, царапающие рот слова.

— Опомнись, сынок, — запричитала мать. — На отца родного… Погляди на него, седой ведь… Весь на вас израсходовался…

Отец молча сидел на кровати, опустив бугристые руки. Никогда не пользовался ничьей защитой, а тут молчал. На седом виске билась синяя жилка.

— Не надо нам ворованного, ни мне, ни Аленке, никому!

— Вон! — вскочил отец. — Он задыхался. — Вон отсюда, и чтоб ноги твоей не было!

IV

Вечер наступал быстро, зима будто боялась, что полуденная оттепель задержится дольше положенного, стряхнет с веток рыхлый снег и оплавит сугробы. Тонкие стволы близких берез позолотились прощально, и крыльцо потемнело от талой воды.

Отец вышел на крыльцо в тапочках на босу ногу. Тоскливо оглядел свой большой, заснеженный двор, ветхие потемневшие постройки.

— Егор! — позвал негромко, увидев сына, привалившегося боком к оградному жерднику. — Егор!..

Сын молчал, и отец, потоптавшись по-стариковски, пошел к нему пожелтевшей, скользкой дорожкой, кряхтя и вздыхая. Егорка не двигался, сухими глазами глядел на темневший внизу лес. Отец несмело положил ему руку на плечо.

— Ну, будет, будет… Не надрывай сердце. Жизнь-то длинная… Хватишь еще горького…

Егорка как окаменел.

— Может, я сердцем убыл из-за того лося, — совсем тихо сказал Корчной, себе будто признавался.

— Не могу, батя, — тихо сказал сын. — Не могу.

— Эх, жизня, жизня… — вздохнул отец, опустив голову, не замечая, как коченеют костлявые ноги. Закатное солнце над его непокрытой головой хоть и устало противоборствовать зиме, упрямо поворачивало к лету.