Маленький Диккенс

НА ФАБРИКЕ

Рабочая неделя. — Как Павел Грин обижал Чарли, а Боб Фэгин его защищал. — Злая старуха Ройлэнс. — Чарли остался один.

В конце узкого и тесного переулка, на берегу реки, у пристани, сколоченной из досок, стоял старый дом, наполовину развалина. Во время прилива дом этот погружался в воду, а во время отлива стоял в грязи. Огромные серые крысы сбегались в него со всех сторон. Они пищали и шныряли по комнатам, покрытым копотью и грязью, шатким полуразрушенным лестницам и гнилым полам. Вокруг дома валялся заржавленный, железный хлам, паровые котлы, колеса, трубы, печи, весла, якоря. Вязкие дорожки около старых, гнилых деревянных столбов вели к илистому берегу реки. К столбам были прибиты дощечки, а на них объявлялась награда за спасение утопленников. Недалеко от дома находилась яма, куда во время чумы зарывали тела умерших. На берегу стояли лодки и барки.

Ранним утром в этот дом вошел Чарли, держась дрожавшей рукой за Джемса Лэмерта. Они вошли в большую, мрачную комнату с заплесневелыми деревянными панелями. Окна ее выходили на реку. Здесь была контора и касса, где получали деньги с покупателей, а по субботам платили рабочим. За высокой конторкой сидел человек большого роста, черноволосый, с нахмуренным, строгим лицом. Джемс Лэмерт велел Чарли подождать у дверей, а сам подошел к черноволосому человеку. Он заговорил с ним и указал рукой на Чарли. Черноволосый нагнулся вперед над своей конторкой и громко сказал:

— Подойди-ка сюда, мальчик!

Чарли подошел и поклонился, дрожа от страха.

— Он очень мал, — сказал черноволосый, пожав плечами, и недовольно взглянул на Лэмерта.

— Да, он немного мал, но я уверен, что он будет хорошо и старательно работать, — сказал Лэмерт.

Потом они заговорили о чем-то, чего Чарли не мог понять. О нем они как будто совсем забыли.

— Как же нам быть с мальчиком? — спросил вдруг Лэмерт, рассказав черноволосому что-то смешное, от чего тот долго и громко смеялся.

— Пускай остается. Ярлыки он, пожалуй, сможет наклеивать.

Судьба Чарли была решена. Его отвели в угол огромной комнаты, где работали два мальчика. Угол был против конторки, за которой сидел черноволосый. От времени до времени он строго на них поглядывал. Мальчики наклеивали ярлыки на банки с ваксой. На ярлыках большими буквами было написано:

ВАКСА ВАРРЭНА 30, ГЕНГЕРФОРДСТЭР. НАБЕРЕЖНАЯ, 30.

Сначала работа показалась Чарли совсем легкой. Он старательно приклеивал один ярлык за другим и робко оглядывался на конторку. Но час шел за часом, руки Чарли онемели и стали затекать, а черноволосый глядел все пристальнее и строже. Наконец у Чарли закружилась голова. Но в это время часы пробили половину первого. Это был обеденный перерыв. Черноволосый подозвал Чарли к себе: он сказал ему, что доволен его работой и оставляет его на фабрике. Конечно, Чарли должен и впредь стараться прилежно работать и быть полезным их заведению. Жалованья ему, как новому мальчику, дадут шесть шиллингов в неделю. Потом, если им будут довольны, он будет получать каждую неделю семь шиллингов. А пока он может получить жалованье вперед. Черноволосый послал мальчика в кассу и ему тотчас же отсчитали все шесть шиллингов. Чарли глазам своим не верил. Веселый и довольный он вернулся к своим новым товарищам.

— Пойдем-ка с нами обедать в харчевню, — сказал старший из двух мальчиков. — Нам дадут там отличного пива — тут совсем близко, напротив.

Чарли пошел с ними.

— Ты нас угощаешь, — сказал старший мальчик по дороге. Таков наш фабричный обычай — когда получил первое жалованье, угощай товарищей! Мы прокутим все твои денежки!

Чарли покраснел, слезы выступили у него на глазах.

— Я не могу угостить вас на все свои деньги, мне нечего будет есть целую неделю — робко пробормотал он.

— Ну, чего распустил нюни? Марш вперед! — и большой мальчик так сильно толкнул Чарли, что он кубарем покатился через дорогу, не удержался на ногах и свалился в грязь. Шапчонка слетела с его головы, а деньги высыпались из кармана. Тут к нему на помощь подоспел младший мальчик. Он помог Чарли встать, собрал и отдал ему деньги, вытер рукавом испачканную шляпу и нахлобучил Чарли на голову.

— Брось свои штуки, Павел! — проговорил он решительно, обращаясь к старшему. — Нечего дурака валять! Угостить он нас угостит, а много тратить не станет. Этого я ни за что не позволю.

— Смотри как бы и тебе от меня не попало! — пробормотал Павел.

Но младший, как видно, не очень-то его боялся.

Над харчевней красовалась вывеска, а на ней изображен был лебедь. Она называлась «Харчевней белого лебедя». Мальчики уселись за стол. Трактирщик принес им по куску пирога с начинкой из голубей и по кружке кислого пива. Чарли продолжал со страхом поглядывать на Павла Грина. Павел Грин был курнос, с плоским лбом и быстрыми, хитрыми глазами. Не по летам мал ростом, с кривыми ногами. Шапка его едва держалась на макушке. Он сидел за столом, важно развалившись и засунув руки в карманы. Он рассказал Чарли, что отец его — пожарный и дежурит во время спектаклей в Дрюлилэнском театре, а сестра участвует в представлениях. Она танцовщица и изображает чертенят в балете.

— Ты, наверное, тоже бываешь в театре? — робко спросил его Чарли.

Павел откинулся на спинку стула, вытянул ноги под столом и свистнул.

— Ого! Бываю ли я в театре? Да чуть ли не каждый вечер, малыш. Меня там каждая собака знает. Вход бесплатный и лучшее место на все представления. Если кто вздумает не пропустить, я сейчас отправляюсь к кассиру, и он выдает мне записку — отведите место в партере Павлу Грину, сыну пожарного Грина.

— Не верь ему! Он все врет, он отчаянный враль и хвастунишка! — шепнул Боб Чарли.

Но Чарли продолжал с завистью глядеть на, Павла. В Лондоне он никогда еще не был в театре. А в Чатаме, когда Чарли был маленький, няня каждый год по большим праздникам водила его на народные представления. Их устраивали чатамские кузнецы. Отец водил его там и в настоящий театр. Но в Лондоне театр, наверное, гораздо лучше. Чарли с жадностью стал расспрашивать Павла.

Павел мычал и свистел, вертелся на стуле, потребовал вторую кружку пива, наконец, сердито прикрикнул на Чарли:

— Да отстань ты со своими глупыми вопросами! Как-нибудь пойдешь со мною. Я тебя проведу бесплатно.

— Не верь! Врет! — снова прошептал Боб. — Приходи лучше в воскресенье ко мне. Я тебя покатаю на лодке.

Боб Фэгин рассказал Чарли, что он сирота и живет у своего родственника лодочника. У Боба лицо было бледное, точно обсыпанное картофельной мукой. Он ходил в засаленном переднике, а на голове у него красовался бумажный колпак. Боб двумя годами старше Чарли.

Обеденный перерыв пролетел незаметно.

— Пора возвращаться на фабрику, — сказал Боб.

В контору фабрики, где работали мальчики, в тот день то и дело заходили покупатели. Они поглядывали на бледного, худенького, маленького мальчика с удивлением и жалостью. Черноволосому стало не по себе. Наконец он объявил Лэмерту, что дети мешают в конторе и лучше будет перевести их в подвал. Там больше места, пусть они там работают.

Маленькие рабочие собрали пузатые горшки с клеем, кисти, огромные ножницы, бумажные ярлыки и перенесли их в подвал.

— Ух, как здесь страшно! — сказал Боб, оглядываясь по сторонам. — Темно и холодно! Были бы живы мои родители, я бы здесь не работал. Ну, а дядю лодочника не очень-то разжалобишь. Попробуй пожаловаться — отколотит!

— В том-то и дело! Нечего стало быть много и рассуждать. Принимайтесь за работу, товарищи! — скомандовал Павел.

— Куда торопиться? — возразил Боб, неохотно принимаясь за кисти и горшки с клеем. — Здесь тебе не контора! Черноволосый далеко — сквозь пол не увидит. Поспеем. А крысы-то, крысы какие!

Огромные, серые крысы шныряли под ногами.

— Таких крыс я еще никогда не видел, — сказал Чарли, дрожа от страха и пронизывавшей его насквозь сырости. — Про них я только в сказке читал. В сказке злой колдун превратил мальчика в такую крысу. Хотите я вам расскажу эту сказку?

— Сразу видно, что малыш! — засмеялся Павел. — Ему бы все сказочки рассказывать. Мы, брат, до сказок не охотники, мы люди большие, нам бы водочки выпить, да в картишки поиграть!

Но Боб согласился послушать про мальчика, превращенного в крысу. Когда Чарли кончил рассказывать, он спросил:

— Ты много знаешь сказок?

— Много, — сказал Чарли.

— Расскажи, — обрадовался Боб. — Я очень люблю слушать. Хоть и знаю, что враки, а весело. Ну-ка, рассказывай!

Чарли рассказал товарищам еще одну сказку, потом стал петь смешные песни и корчить рожи.

— Вот так здорово! Каков малыш! Словно в театре представляет! — раздался вдруг громкий, незнакомый голос.

Чарли, увлеченный представлением, не заметил, что в подвал вошли взрослые рабочие — упаковщики и рассыльные. Они стояли в дверях, переглядывались и улыбались. Чарли не оробел. Чтобы большим лучше было видно, он взобрался на стол. Рабочие толпой обступили стол и громко хохотали, глядя на него.

День проходил за днем в сыром, холодном, темном подвале за непосильной однообразной работой. Но как ни тяжело было Чарли, он никогда никому не жаловался. Он страдал втихомолку и никто не знал, как он страдает. При товарищах он старался быть веселым и всегда усердно работал.

Боб любил вспоминать о своих родителях. Они были бедные, но так его любили, что старались избавить от всякой работы и посылали в школу.

— Ты, наверное, тоже раньше учился в школе? — спросил он Чарли.

— Да, — неохотно ответил тот, — когда я был совсем маленьким. Мы жили тогда в Чатаме.

— Твой отец там служил, что ли? — спросил Павел.

Чарли молчал, но Павел не унимался.

— Почему же вы оттуда уехали? Отчего ты молчишь, малыш? Он, наверное, проворовался и его оттуда прогнали!

Чарли побледнел, выронил из рук кисть и зарыдал, припав головой к горшку с клеем. Боб обнял его, хотел утешить, но Чарли вырвался, убежал на лестницу, где никто его не видел, и долго плакал навзрыд.

— Послушай, Павел, — сказал Боб, — оставь малыша в покое! Говорю тебе это раз навсегда. Не то тебе плохо придется.

— Тоже, защитник выискался! Что, я тебя боюсь, что ли? — презрительно засмеялся Павел.

Но на самом деле он боялся Боба, хоть был и старше его. Боб был сильный и храбрый, а Павел трусливый и слабый. С этого дня он больше не приставал к Чарли.

Джон Диккенс по-прежнему сидел в тюрьме. Никто не пришел к нему на помощь, друзья и родные не ответили на письма. К весне отца перевели в отдельную камеру, побольше прежней. Семья переехала в тюрьму. Фанни училась и жила на казенный счет в музыкальной академии. Мать поселила Чарли у знакомой старухи в том же предместье.

Мистрисс Ройлэнс была безобразная, одноглазая старушонка, с искривленной спиной и морщинистым лицом. Хотя муж ее умер давно, чуть ли не сорок лет назад, она всегда ходила в трауре, и выглядела такой мрачной и зловещей, что даже в комнате, куда она входила, делалось как будто темнее, сколько бы там ни горело свечей. Считалось, что мистрисс Ройлэнс мастерица воспитывать детей; на самом деле она их мучила: всегда давала детям то, чего дети терпеть не могли, и никогда не давала того, что любили; она говорила, что это приучает детей к терпению и послушанию. Самый веселый, живой ребенок, прожив несколько месяцев в ее доме, становился вялым и скучным — тише воды, ниже травы.

В квартире старухи Ройлэнс даже летом не открывали окон, и духота была нестерпимая. Все окна были заставлены цветочными горшками, от них пахло землей. Старуха Ройлэнс любила разводить растения: в одном месте стояли кактусы, они вились, как змеи, вокруг своих прутьев; в другом — кактусы растопыривали свои широкие клешни, как зеленые морские раки. Один горшок был привешен к потолку и из него в разные стороны топорщились длинные листья, точно огромный зеленый паук.

Кроме Чарли, у старухи Ройлэнс жили еще маленький мальчик, сын какой-то вдовы, и двое сирот: брат и сестра. Своих родителей они не помнили. К мистрисс Ройлэнс их поместил дальний родственник. Он платил за, них неисправно и, когда запаздывал с деньгами, старуха вымещала злобу на детях, била их и запирала в темный чулан. Чарли очень их жалел, особенно ласковую, маленькую голубоглазую девочку. Оба мальчика были глупые и забитые.

За обедом детям давали жиденький суп, а сама мистрисс Ройлэнс кушала особо приготовленные бараньи котлетки и сладкий пирожок. Она говорила, что так ей велел доктор, по слабости ее здоровий. После обеда дети читали молитву и благодарили хозяйку за хороший обед. По вечерам старуха читала вслух детям, а дети должны были смирно сидеть, сложив на груди руки, не смея пошевелиться. Старуха читала про злого мальчика или злую девочку, которых учитель усмирял как диких львов или тигров. Она часто им рассказывала историю одного несчастного мальчика: у него была отвратительная привычка, он хотел все знать и вечно обо всем спрашивал. За это его забодал бешеный бык.

В доме был еще старый черный кот. По вечерам он сидел рядом со своей хозяйкой у камина, мурлыкая и свирепо моргая глазами на огонь. Сидя у огня рядом с котом, старуха походила на старую ведьму.

Чарли только ночевал дома. Ведь он весь день проводил на фабрике и возвращался поздно вечером. Он жил на своих харчах и платил старухе только за квартиру. Впрочем, своей комнаты у него не было. Он спал в одной комнате с двумя другими мальчиками. Он сам покупал свой утренний завтрак: хлебец за два пенса и на два пенса молока. Другой такой же хлебец и ломоть сыра Чарли прятал в особом ящике — он съедал их вечером, когда приходил домой. На это уходила изрядная часть его жалованья. За квартиру платили его родители. Чарли ходил к ним в тюрьму по воскресеньям, а с понедельника до воскресенья жил, как хотел, по своему разумению.

В летние вечера Чарли часто бродил по улицам. Недалеко от набережной стоял старый театр. Подъезд был ярко освещен. К театру то и дело подъезжали кареты. Из них выходили богатые, нарядно одетые люди. Чарли глядел на них с завистью. Он подолгу стоял перед наклеенной на стене афишей, читал ее, перечитывал, старался угадать, что в этот вечер будут представлять в театре. Раз он даже решился зайти в кассу и хотел купить себе билет. Но билеты стоили слишком дорого.

Постояв у театра, мальчик возвращался на берег и садился на скамейке перед трактирной площадкой. Сюда приходил старый шарманщик. Он вертел ручку огромной шарманки.

^{Шарманщик вертел ручку огромной шарманки.}

Вокруг собирались дети, они плясали и пели. На шарманке сидела обезьяна. Обезьянка была в красной курточке с золотыми позументами. Иногда хозяин заставлял ее вертеть ручку шарманки. Когда дети ели леденцы или пряники, она печально глядела на них умными, старческими глазами и медленнее вертела ручку. Но, встретив взгляд хозяина, принималась вертеть с прежним усердием.

Дети бросали ей леденец или остаток яблока. Смешно было смотреть, как она грызла яблоко, старательно выплевывая косточки, и сдирала бумажку с леденца цепкими пальцами. Совсем как человек!

На площади стояли торговки с большими корзинами и громко выхваливали товары:

— Яблоки, леденцы, пряники!

Проходили люди с высокими палками в руках. К палкам прикреплены были огромные объявления. За ними с криком и шумом гнались мальчишки. Люди были злые с палками. Они очень уставали, разнося целый день по огромному городу объявления. Они, оповещали весь город про новые, роскошные магазины. Их гоняли по улицам, как лошадей, а кормили хуже. У дверей трактира стояла цветочница с букетами в руках. Корзины ее наполнены были цветами, а сама она была бледная, худая, в лохмотьях. Ее крошечные дети сидели на земле, рядом с корзинами, и тоже совали цветы прохожим.

Чарли радовался, когда приходили канатные плясуны и фокусник. Фокусник показывал удивительные штуки: он делался то великаном, то карлицей без рук и без ног. Запускал себе в глаза маленькие свинцовые кружочки и вынимал их изо рта.

Но всего интереснее театр Понча! Это кукольный театр. У Чарли, когда он жил в Портсмуте, тоже был такой, только маленький. А этот большой, и большой человек с трудом тащил театр на спине. Он подходил медленно, тяжело переступая с ноги на ногу. Рядом шел человечек с веселыми глазками и красным носом. Он нес на перевязи ящик с куклами и медную трубу. В ящике лежал веселый Понч. Во время представления Понч здорово тузил всех кукол по голове, а в темном ящике лежал свернутый в комок, точно у него не было костей. Ноги он закинул за шею. Глядя на Понча, и в голову не приходило, что он отъявленный драчун и забияка!

Человек с красным носом трубил в трубу и пел веселые песенки, а товарищ его устанавливал театр. Потом красноносый прятался за клетчатой занавеской, позади театра. Представление начиналось.

Толпою сбегались мальчишки. Они прыгали и визжали, со всех сторон облепляя театр. Любопытные глаза их блестели.

Красноносый, спрятанный за занавеской, двигал куклы, а товарищ его говорил за них разными голосами. Понч с красными щеками, крючковатым носом и веселым лицом, в смешном колпаке, раскачивался из стороны в сторону, бил жену и детей, доктора и соседей. За ним пришел палач, он победил палача. Потом пришел черт. Он победил и черта.

Мальчишки вопили от радости, а родители их щедро бросали медяки в шапку владельца театра.

Однажды красноносый и его товарищ привели с собою человека в высокой шляпе. Усы у человека были гладко выбриты, круглая бородка низко подстрижена. За ним шли четыре собаки. Они шли гуськом, друг за другом, уныло опустив морды. Впереди всех кривоногая собака, самая унылая из всех. Она стала подле театра на задние лапы, а за нею и другие собаки, все в ряд. На них были платья яркого цвета, украшенные блестками; у одной на голове шапочка, подвязанная под мордой; шапочка сползала на нос, закрывая один глаз, костюмы вылиняли от дождей, с головы до ног собаки забрызганы были грязью.

— У меня тут есть зверек, — сказал их хозяин, опуская руку в большой карман и как будто ощупывая в нем апельсин или яблоко.

— В самом деле? — с притворным удивлением и недоверием спросил владелец театра. — Покажите-ка!

— Вот он, — сказал хозяин собак и вытащил из кармана крохотную собачку, крысоловку. Тут дети пришли в полный восторг. Крысоловка приняла участие в представлении. Понч заставлял ее курить трубку, но она не хотела, яростно лаяла и хватала Понча за длинный картонный нос. Зрители пришли в неописуемый восторг.

Летний вечер был жаркий и душный.

Чарли очень захотелось выпить чего-нибудь холодного. Он зашел в кабачок и потребовал пива. Он был так мал и так странно выглядел в своей белой шляпенке, короткой курточке и полосатых штанишках, что буфетчик оглядывал его с ног до головы, недоумевая, как это такого мальчика пускают одного.

— Сколько стоит у вас стакан лучшего, самого крепкого пива? — спросил он хозяина, подойдя к прилавку.

— Два пенса, — сказал хозяин.

— Хорошо, дайте мне стакан, да самого забористого.

Хозяин оглядел его из-за прилавка с головы до ног и засмеялся; однако не налил пива, а позвал свою жену. Она подошла, взглянула на мальчика и всплеснула руками. Хозяин, хозяйка и маленький мальчик долго и молча глядели друг на друга. Наконец муж и жена стали расспрашивать Чарли: сколько ему лет, где он живет, чем занимается, кто его родители. Чарли отвечал на вопросы уклончиво, он не хотел говорить, что отец, в тюрьме, а его, такого маленького, отдали на фабрику. Стыдно было. Наконец ему налили стакан пива, но совсем некрепкого. Он хотел заплатить деньги, но хозяин не взял, а хозяйка нагнулась и поцеловала его.

Когда наступила зима, все эти развлечения кончились. Зимой Чарли гораздо больше страдал от одиночества. От фабрики он жил далеко, и в сырые, пасмурные дни ему трудно было ходить на работу. На крышах лежал чистый, белый снег, и дома от этого казались совсем черными. На улицах снег таял, колеса проложили в нем желтые следы. Грязными ручейками снег растекался во все стороны. Дворники с шумом сметали его с тротуаров. Было холодно, Чарли дрожал в своей рваной куртке и старательно прятал посиневшие руки в карманах.

Он останавливался у окон больших магазинов и не мог оторвать глаз от их роскошных выставок. Припав лицом к стеклу, глядел долго и жадно, не мог наглядеться. Чего тут только не было! Большие индюки и жирные гуси, куры и утки, молочные поросята, огромные окорока, груды колбас, плум-пуддинги, жареные каштаны, румяные яблоки, сочные груши, золотые апельсины. Белый миндаль, крупный, сладкий изюм, фрукты, покрытые блестящим сахаром. И шоколад, и конфеты, и пирожные!

Он долго стоял перед окнами, прилипая лицом к стеклу. Потом шел прочь.

Зимой мальчику очень трудно было обходиться без горячего обеда, а на горячий обед в харчевне ему редко хватало денег. Обычно они с Бобом и Павлом довольствовались дешевой колбасой и хлебом. Мальчики всегда были голодны и не могли дождаться конца недели. В субботу они получат деньги.

По субботам Чарли был богачом. Вечером, после работы, ему отсчитывали семь шиллингов в кассе. Получив деньги, Чарли отправлялся в кофейную. Она находилась недалеко от театра на веселой, людной улице. Там было тепло и светло, на стенах висели большие зеркала в золоченых рамах, а мебель была обита красным бархатом. Посетители сидели за отдельными столиками, ели печенье и пирожные. Прекрасно одетый и чисто выбритый молодой человек разносил на серебряном подносе прозрачные фарфоровые чашки с дымившимися душистыми напитками. Чарли робко садился за один из последних столов. Он с наслаждением съедал хлеб с маслом и выпивал чашку кофе со сливками.

Сидя за столом, он глядел на ярко освещенное круглое оконце в дверях. На нем снаружи крупными буквами написано «кофейня».

Изнутри Чарли читал надпись наоборот «янйефок».

Надпись казалась ему волшебной и по спине его пробегала дрожь.

Чарли сильно исхудал, у него все чаще болела голова. Однажды утром на фабрике он совсем заболел. Голова стала такой тяжелой… Он подпер ее руками. Вдруг он, как сноп, повалился на пол и забился в судорогах.

Такие припадки случались с ним и раньше, но давно, когда он был совсем маленький.

Немного погодя, Чарли почувствовал, что его взяли за плечи; он с испугом поднял голову и увидел, что в подвал вошел Джэмс Лэмерт и что все товарищи собрались вокруг него.

Он попробовал приподняться, но снова повалился. Пол шатался, стены кружились. Джэмс Лэмерт казался ему огромным, а голова у Джэмса была как бочка. Чарли не мог понять, куда и зачем его несут. Джэмс Лэмерт велел отнести его в контору, в тот самый угол, где он раньше работал. Боб разул его и уложил на пол. Ему устроили постель из соломы и Боб Фэгин весь день не отходил от него. Боб Фэгин наливал пустые банки от ваксы горячей водой и обкладывал ими Чарли. Чарли стало лучше, но он совсем ослабел, и Джэмс Лэмерт велел ему лежать.

Чарли лежал и глядел в окно на реку. Наконец заснул и проснулся лишь к вечеру. Рабочий день приходил к концу, все спешили домой. Боб Фэгин вызвался проводить больного товарища.

Чарли не рад был этому. Он скрывал от товарищей, что живет не с родителями и что отец его в тюрьме. А вот теперь все выйдет наружу: Боб увидит злую старуху Ройлэнс, чужих детей и вмиг все узнает. Какой стыд! И, пока они шли, Чарли все время думал, как бы ему отделаться от товарища. Но напрасно он уверял Боба, что совсем выздоровел, тот твердо стоял на своем и ни за что не хотел его покидать.

— Боб, — говорил Чарли, — право, тебе незачем провожать меня. Ты сам видишь, я здоров и отлично дойду. Ты устал, ты очень устал. Ты голоден, Боб. Право, ты очень голоден. Беги скорее домой! Тебя, наверное, ждут. На тебя будут сердиться, Боб. Еще, пожалуй, побьют. Право, Боб, лучше иди домой!

Но Боб отвечал:

— Ничего, Чарли, успею. Нельзя тебя пускать одного. Ты был очень болен. Вдруг опять свалишься. Ух, что с тобою было! Нет, я уж лучше отведу тебя к твоему отцу. Не бойся, Чарли, я провожу тебя до самого дома.

Они быстро шли по узким улицам, переулкам, и закоулкам. Чарли уговаривал Боба вернуться, Боб не соглашался. Чарли бежал вперед, Боб его нагонял. Что было делать? Вдруг Чарли решительно остановился, схватил руку Боба и стал ее пожимать.

— Ну, прощай, Боб, я пришел. Видишь, вот это мой дом. — Он указал рукой на высокий дом по другую сторону улицы. У подъезда горел фонарь.

— Мне сейчас откроют, ждать тебе больше незачем.

Чарли быстро перебежал через улицу и постучал в дверь. Потом оглянулся: Боб стоял и смотрел на него. Чарли снова постучал. За дверью послышались шаги. Ему шли открывать. Что было делать? Ведь он стучал в дверь чужого дома. Сейчас ему откроют. Что он скажет? Он еще раз обернулся на Боба, Боб завернул за угол и исчез в темноте. Горничная открыла дверь и с удивлением посмотрела на незнакомого мальчика.

— Простите, не здесь ли живет Боб Фэгин? — поспешно спросил Чарли.

— Никаких Фэгиных здесь нет, нечего стучать по ночам к чужим людям, — сердито ответила горничная и захлопнула перед ним дверь.

Чарли остался один в темноте. Он покатывался со смеху.

— Ловкую же я выдумал штуку! Здорово надул Боба! Ай да Чарли! Ай да Диккенс! Айда! Удалось на славу. Теперь домой… — Он громко смеялся всю дорогу.