Маленький Диккенс

ПЕЧАЛЬНОЕ НАЧАЛО И РАДОСТНЫЙ КОНЕЦ

Неожиданное письмо. — Отца освобождают из тюрьмы. — Чарли покидает фабрику.

Джону Диккенсу все тяжелее было в тюрьме. Он заметно опустился, говорил, что тупеет, и избегал людей. Твердил: «солнце мое закатилось, земля раскрылась и поглотила меня». Реже ходил в буфет и перестал пировать со знакомыми арестантами. Все чаще грустно сидел у окна один. Сапоги его уже не блестели, он забыл про лорнет и трость с набалдашником и небрежно завязывал галстук. Даже брился редко. Перестал писать письма родным и больше не просил его выручить. Все равно не помогут. Надеяться было не на что.

Чарли все реже приходил в тюрьму. Все чаще и чаще проводил вечера в пивной. Он подружился с мальчиками воришками.

Раз он долго дожидался их в пивной. Наконец пришли старшие мальчики бледные и расстроенные. Самого маленького с ними не было. Они рассказали, что его поймали и посадили в тюрьму. А им как-то удалось удрать и скрыться.

— Плохо будет без третьего товарища, — сказал старший. Маленький в нашем деле всегда необходим. Самому не всюду показаться удобно. А малыша всюду пошлешь, он так проскользнет, что и не заметят.

— А ведь вот же его поймали! — возразил Чарли.

— Мало ли что поймали, — сказал старший. — Поймали оттого, что струсил. В нашем деле главное ничего не бояться. Если не бояться, никогда не поймают. Наше дело лихое, с нами, брат, весело. Шел бы к нам! Чего боишься? Лезешь к нам, а боишься! По чужой указке работать и ослы умеют.

Он лихо надвинул набекрень свою шапчонку и глубоко засунул руки в карманы штанов.

— Мы вольные соколы! Чего боишься? Слушай, малыш, нынче суббота, идем к нам в гости. Мы тебя угостим на славу. Ужин устроим горячий. Да и пряники у нас припасены. Вчера попался дурак-торговец. Увидел знакомого и отошел от прилавка. Пока он разговаривал, мы его здорово обобрали. Ну идем, что ли? Что тебе тут одному сидеть!

Чарли пошел с ними. Шли долго, по грязным нищенским улицам.

— Смотри, не выдавай нас! — сказал по дороге старший мальчик и посмотрел на него страшными, злыми глазами. — У нас разговор короток. Коли выдашь — убьем.

Наконец, пройдя темный и грязный переулок, мальчики шмыгнули в ворота. За воротами был огромный проходной двор.

Мальчики остановились, переглядываясь. Старший вынул из кармана платок.

— Уж ты не взыщи, птенец, глаза мы тебе все-таки завяжем.

Чарли испугался и хотел убежать, но не успел — старший мальчик накинул ему платок на глаза, а маленький крепко в него вцепился… Потом они потащили его дальше. Сначала по ровному месту. Как видно, через проходной двор. Потом стали спускаться. На вопросы Чарли воришки не отвечали, да и друг с другом не говорили. Шли быстро и молча.

— Стой! — сказал, наконец, старший мальчик.

Чарли услышал, как он открыл дверь. Потом его толкнули вперед и дверь за ним тотчас же захлопнулась.

— Снимай повязку, — приказал старший.

Чарли стоял в темном коридоре. Младший мальчик зажег спичку, и все трое стали пробираться вперед. Чарли одной рукой ощупывал дорогу, а другой крепко ухватился за своего маленького товарища. Он с трудом поднялся по темной, поломанной лестнице. Товарищи его поднимались ловко и быстро — давно привыкли. Старший отпер дверь и втащил Чарли в большую комнату.

Старший мальчик снова зажег спичку и поднес ее к свечке, стоявшей на дощатом столе в бутылке из-под пива. Младший принялся разводить огонь в очаге. Перед очагом стояли медные горшки, на столе валялись хлеб, масло и сковорода с сосисками. Младший мальчик поджарил на огне сосиски, а старший достал из грязного ящика бутылку водки, пряники и колоду засаленных карт. Чарли с любопытством огляделся. На полу лежали старые грязные мешки, набитые сеном. На них рваные одеяла и измятая подушка. В углу была навалена целая груда шелковых платков, как видно украденных.

Воришки напоили Чарли водкой и накормили горячим ужином. Повеселев, все трое засели за карты. Чарли в карты играть совсем не умел. Маленьким он играл в дурачки, и то редко. В тюрьме арестанты считали карты делом серьезным и детей в это дело не допускали. А ему давно хотелось научиться играть. Старший мальчик вытащил из кармана целую кучу медных денег.

— Будем играть на деньги. Есть у тебя деньги, малыш?

Чарли вытащил из кармана все, что у него было, весь свой недельный заработок.

— Только я совсем не умею играть, — пробормотал он робко и покраснел.

— Ничего, мы тебя живо научим, — сказал старший. — Ты будешь сначала играть вместе со мной против него — он указал на младшего и подмигнул ему. — Выигрыш и проигрыш будем делить пополам. Только, чур, не зевать! Гляди в оба!

К удивлению и радости Чарли, он и его партнер ни разу не проиграли. Они всякий раз выигрывали и нагребли целую кучу денег.

— Ого, малыш! Да у тебя счастливая рука. Ты нас обоих обыграешь, коли начнешь играть один. Ну, да ладно, я тебе не препятствую. Твое счастье!

Чарли попробовал играть один. С первого же раза он опять выиграл. Потом еще и еще. Куча денег перед ним все росла и росла. Он раскраснелся, глаза его блестели.

Вдруг он заметил, что маленький подмигивает старшему и как-то по своему перекладывает карты. Чарли хотел было им сказать, но тут старший стал рассказывать смешную проделку, и Чарли забыл про маленького и его карты.

Он проиграл, хотел отыграться и проиграл опять. От волнения он побледнел. Стала кружиться голова.

— Ничего, малыш, в картах всегда то везет, то не везет. Отыграешься. Выпей-ка еще водки.

Чарли залпом осушил стаканчик и продолжал играть. Он по-прежнему проигрывал. От выпитой водки Чарли затошнило. Голова у него совсем закружилась.

— Я больше не стану играть, — сказал он решительно. — Отпустите меня домой, я скоро опять приду к вам в кабачок. Воришки не стали спорить. Опять завязали ему глаза и вывели его на дорогу.

На улице Чарли очнулся и тут только сообразил, что проиграл все свои деньги. А до новой получки еще долго ждать!

Дома он едва поздоровался с хозяевами. Поскорее бы забраться на свой чердак. Но хозяева глядели на него радостно. Вид у них был праздничный и растерянный, словно они хотели сказать что-то необыкновенное. Хотели сказать, а не говорят. Старушка открыла было рот, а старичок замахал на нее руками и стал делать знаки. Потом откашлялся.

— Тут приходила ваша сестра, просила, чтобы вы, как только вернетесь, сбегали поскорее в тюрьму. Там у вас семейная радость, великая радость.

Старичок все еще не решался сказать, в чем дело. Чарли глядел на него во все глаза. Какая могла быть у них радость? Мальчик давно привык к одному только горю.

Тут старушка опять не вытерпела:

— Ваша мама получила письмо.

— Неожиданно, — перебил старичок.

— От старой знакомой, подруги детства, — торопливо подсказала старушка.

— Погоди, не мешай! — рассердился старичок. — Рассказать нужно все обстоятельно. Ваша мать получила письмо от старой знакомой, подруги детства. Она живет в одном городе с дальним родственником вашего отца. И вот видите ли… родственник вашего отца умер, у него были деньги, а наследников не было. Ваш отец его прямой наследник. Деньги по закону достанутся вашему отцу. Имею честь поздравить с получением наследства.

Старичок обхватил Чарли пухлыми руками и стал крепко целовать.

— Теперь ваш отец скоро выйдет на свободу. Вы поступите в школу и будете учиться. Давно пора. Такой способный и умный мальчик! Вы рады, что будете учиться?

Чарли оторопел и не говорил ни слова.

Тут старушка заплакала:

— Да что же вы стоите? Бегите скорее в тюрьму. За вами уж давно пришли. Папа с мамой давно вас ждут. Идите же скорее!

Чарли побежал в тюрьму. За ним поплелся и хромой старичок-хозяин. Непременно хотел сам поздравить его отца. К тому же он предложит Диккенсу свои услуги — поможет ему вступить во владение наследством. Нужно сделать все по закону. Старичок служил раньше в суде — у него там было не мало знакомых.

— Пойдем к папе! Пойдем скорее к папе! — торопил мальчик.

Тюремщик с веселым лицом открыл им ворота. Великая новость успела облететь всю тюрьму. Все встречные радостно с ними здоровались. В нижней галерее навстречу им попался старый приятель Чарли, пожилой арестант. Он курил трубку, от него сильно несло вином. Завидев мальчика издали, арестант бросился к нему и едва не сбил с ног на последней ступени. Потом кубарем влетел с ним в галерею.

— Мы ведь с ним давние друзья, — говорил он хозяину Чарли. — Сколько раз вместе коротали время с его отцом в буфетной. А он-то бедняжка… Когда б вы видели, как он пришел сюда в первый раз, такой маленький, храбрый, а сам ни жив, ни мертв. Трудно пришлось мальчонке. Уж мы-то знали… Нам ли не знать… А теперь вот счастье!

Арестант пришел в полный восторг.

— Погодите-ка почтеннейший, погодите, — крикнул он вдруг старичку, увидя, что тот собрался идти дальше. — Дайте-ка мне вашу спину… чуточку пониже… вот так…

И тут же, в тюремной галерее, пожилой арестант перелетел через голову почтенного хромого старичка, бывшего судебного чиновника. Пухленький старичок совсем оторопел от удивления. Арестант схватил его за пуговицу:

— Мы с вами выпьем, почтеннейший. Необходимо вспрыснуть, необходимо вспрыснуть!

Насилу от него отделались.

Когда Чарли вошел в камеру, вся семья уже была в сборе. Джон Диккенс, по обыкновению, сидел у окна. Он был гладко выбрит, и галстук был повязан под самым подбородком. Сапоги блестели. Лорнет снова висел на верхней пуговице сюртука. Лицо сияло. Он много и громко говорил. Словом, это был прежний Джон Диккенс.

— Необходимо, дочь моя, — говорил он Фанни, — поскорее отыскать хорошую портниху и сшить тебе нарядное платье. И шляпку тоже… да, да, конечно, красивую шляпу. Надо также сделать что-нибудь для Чарли; у него решительно неприличный вид. И для тебя, — обратился он к маленькой служанке. — Я намерен быть щедрым… да, да, я твердо намерен быть щедрым… — Тут он увидел Чарли и широко расставил руки.

Мальчик кинулся к отцу на шею.

— Твой отец не будет бедняком, когда выйдет из тюрьмы, говорил Джон Диккенс, прижимая к себе сына. — Мы не будем богаты, но дети мои больше ни в чем не станут нуждаться. Можешь больше не ходить на фабрику. Ты скоро поступишь в школу.

Он очень обрадовался, узнав, что квартирный хозяин Чарли поможет войти во владение наследством. Главное, поскорее выйти из тюрьмы. Когда это можно? Через несколько часов? Через несколько дней? Через неделю? Как, неужели только через неделю? Вам легко говорить. Понимаете вы, что значит лишняя неделя в тюрьме? Я задыхаюсь, мне нужен воздух!

— Я думаю, что раньше не удастся, мистер Диккенс. Необходимо выполнить некоторые формальности. Мы поторопимся, уверяю вас, мистер Диккенс, мы сделаем все возможное. А пока, будьте добры, покажите мне ваши бумаги.

Джон Диккенс заторопился и вытащил целый ворох.

— Ваша родословная, мистер Диккенс? Так, так… Теперь, кажется, все в порядке. Вам, конечно, придется немного поиздержаться. Но мы поведем дело как можно экономнее.

Ветхая лестница, ведущая на галерею, затрещала под быстрыми шагами. Дверь камеры распахнулась и вошла толпа арестантов. Во главе был тот самый пожилой арестант, которого Чарли раньше встретил в галерее. Темные глаза его весело блестели, а волоса на голове торчали щетиной. Он объявил:

— Мы решили отпраздновать ваше освобождение из тюрьмы, мистер Диккенс. Мы вас угощаем. Пир на весь мир. Весь двор уставим столами. Горы булок. Копны табаку. Ростбиф и плум-пуддинг — ешь до отвала. По кварте крепкого пива на брата. По бутылке вина каждому. А, мистер Диккенс?

Тут за пожилым арестантом прибежала маленькая девочка, его дочь. Она ему что-то зашептала. Лицо пожилого арестанта вытянулось.

— Вынужден распрощаться. Жена требует. Долг отца большого семейства и все прочее. Помните, мистер Диккенс: мы вас приглашаем. Мистрисс Диккенс, покойной ночи. Мисс Диккенс, мое почтение!

Весь вечер камера полна была людьми. Чарли, по просьбе отца, сбегал в буфет за вином. Мать нехотя дала ему денег… — Что делать? Уж так и быть, ради такого праздника!

На другой день все в тюрьме стали просить у Джона Диккенса денег взаймы. Он каждому обещал, как только вступит во владение наследством. Жена сердилась и спорила. Но он стоял на своем — пускай все радуются! Маленький хромой старичок часто заглядывал в тюрьму. Он сдержал обещание, хлопотал усердно. Стол Диккенса завален был грудами деловых бумаг. Чарли тоже помогал и бегал куда пошлют. Теперь он больше не ходил на фабрику.

Сам главный смотритель пришел поздравить Диккенсов. Но Джон Диккенс обошелся с ним важно и холодно; смотритель был злой, несправедливый человек, от него не мало приходилось терпеть арестантам.

Джон Диккенс и хромой старичок скоро стали большими друзьями.

— Мы считаем великим счастьем принимать под нашей кровлей такого человека, как вы, — говорил Диккенс доброму старичку. — Сами посудите, кто окружает нас в этой мрачной трущобе! Ваше общество для нас несказанное утешение. Вижу, что с вашей помощью нашим бедствиям скоро наступит конец. Передо мною открывается новая жизнь. Я блистательно устрою свои дела. Мое единственное желание — быть истинно деловым человеком. Мои родственники и родственники моей жены не раз осуждали меня и говорили, что я человек не деловой, хотя исполненный талантов. Я открыто презираю все эти пересуды и бесстрашно смотрю на свою судьбу. Но, что бы ни случилось и где бы мне ни пришлось жить, в доме моем всегда найдется комната и прибор за столом для вас.

Покончив с деловыми бумагами, Джон Диккенс принялся угощать гостя пуншем. Он суетился за столом, выжимая лимоны в горячую сахарную воду и смешивая воду с ромом. Он мешал, нюхал, пробовал, прихлебывал, лицо его сияло от удовольствия.

— Раскрывая теперь новую страницу моей жизни, пью за ваше здоровье! — сказал он, поднимая стакан.

В это время в камеру вошел сапожник, человек лет шестидесяти, с желтым лицом. Ростом он был очень мал и когда сел скрючась, казался почти карликом. Во рту у него торчал коротенький красный чубук. Сапожник курил и поглядывал на огонь в камине.

— Давно ли вы здесь? — спросил его пухленький старичок.

— Двадцать лет, — ответил сапожник. — А ведь вам не угадать, за что меня посадили.

— Верно за долги.

— Нет, я в жизни никому не был должен ни одного пенса…

— За что же?

— Угадайте сами.

Но старичок никак не мог угадать.

— Вот в том-то и дело, что вам не угадать, — сказал сапожник, вытряхивая пепел из трубки и вновь набивая ее табаком. — Меня посадили сюда за то, что я получил наследство.

Старичок глядел на него с удивлением.

— Вы мне не верите, — продолжал сапожник, спокойно покуривая трубку, — на вашем месте и я бы не поверил; но в том-то и штука, что я говорю истинную правду. Мне досталось от дальнего родственника наследство, я поделил наследство с его племянниками. Племянники перессорились и перегрызлись, а на меня подали жалобу в суд. В судейской конторе долго писали бумаги. Исписали шесть стоп, а я все платил за издержки. Наконец суд постановил: завещатель был не в своем уме, обязуем сапожника отказаться от своей доли наследства и вернуть его законным наследникам, а равно и уплатить суду все издержки по этому делу. Платить мне было нечем. Меня и посадили в тюрьму. Вот и вся чистейшая правда, вам за нее поручатся человек шестьдесят в тюрьме. Как видно, мне здесь и умереть придется.

Добрый старичок обещал похлопотать за него в суде, но сапожник в ответ лишь тяжело вздохнул, вытряхивая пепел из трубки. Видно, бедняга хорошо знал английские суды!

Прощальная пирушка арестантов вышла веселая, буйная, разгульная. Женщин и детей на нее не позвали. Это не в обычае у арестантов. Но Чарли не утерпел и заглянул в буфетную. Буфетная утопала в табачном дыму. Джон Диккенс расхаживал между столами, со всеми разговаривал, смотрел, чтобы всего было вдоволь. Был весел, пил вино, и чокался с арестантами. Его поздравляли, обнимали, с ним лезли целоваться, вокруг стук, шум, звон стаканов, брань пьяных, — пир был в полном разгаре.

Народу собралось много. Все принарядились по-праздничному, кто как мог. Но иные и на праздник пришли оборванные. Недалеко от Чарли, прислонясь к стене, стоял арестант в лохмотьях. На нем не было даже куртки, одна рубашка. Кто-то спросил его про куртку. Арестант заговорил торопливо:

— В закладе… хорошая родня… дядя Том… последний сюртук… был, да сплыл… надобна есть… Кормился сапогами две недели. Хороший зонтик… еще неделю… честное слово. Все спустил ростовщику… ничего нет больше… все они мерзавцы. Скоро шабаш… слягу в постель… умру… шабаш.

— Ну, чего там хныкать, — перебил его сосед. — И пить будем и петь будем. А смерть придет, помирать будем. Пойдем-ка лучше попляшем! — и он потащил оборванца за собою.

Оба нетвердо пустились в пляс.

Из-за соседнего стола выскочили еще два арестанта. Один в истасканном черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы. Красное лицо его заплыло жиром. Он побежал на середину буфетной пыхтя и отдуваясь. Другой — широкий и плечистый, в синей куртке. Правая нога его была обута в щегольской сапог, левая — в старую дырявую туфлю. На сапоге его торчала покрытая ржавчиной шпора, он вздергивал ее кверху, похлопывал по сапогу изорванной охотничьей плетью в такт пляски, и покрикивал, как кричат охотники, погоняя лошадей.

— Браво, браво! — раздавалось со всех сторон. — Отмахните еще коленце… Раз, два, три. Браво, браво! Раз, два, три. Ура!

Тут к плясунам присоединился высокий молодец с длинными черными волосами и густыми лохматыми бакенбардами до самого подбородка. Галстука на шее у него не было, ворот рубашки был расстегнут и из-под него видна заросшая густыми волосами грудь. На голове у него торчал смешной бумажный колпак с кисточками, а в бумазейной куртке все пуговицы были оборваны. Он глядел нахально и дерзко. Таких молодцов можно встретить в трактирах и на постоялых дворах.

Арестанты пришли в восторг. Плясунам налили вина. Все затянули песни. Ветхий пол трясся под ударами каблуков. Буфетная тонула в клубах табачного дыма…

Наконец наступил счастливый день. Джон Диккенс со всей семьей навсегда покинули тюрьму. Отъезд был назначен в полдень. На тюремном дворе собрались сторожа и арестанты. Все хотели проститься с Диккенсами. По двору ковылял, прихрамывая, и пухленький старичок. Он тоже пришел в тюрьму на проводы. Арестанты обступили старичка. Они знали, что у него знакомые в суде. Ему со всех сторон совали прошения: один жаловался на начальство, другой хлопотал, чтобы ему сократили срок, третий писал, что его посадили в тюрьму не по закону. Пухленький старичок совсем растерялся, но все прошения совал в карман, говорил каждому, что постарается его дело уладить.

Наконец тюремщик открыл ворота. Диккенсы уселись в карету, лошади тронулись, тюрьма осталась позади.

Сидя против отца в карете и слушай, как стучат колеса, Чарли думал о тюрьме. Неужели он больше никогда не будет подходить к ее воротам? Неужели и вправду началась новая жизнь? Неужели он больше не будет хлопотать, бегать, валиться с ног от тяжелой работы? Неужели ему и вправду купят новые книги и отдадут его в школу?

Не во сне ли это ему все представляется? Во сне или наяву? Наяву или во сне? Вдруг карета повернет назад и опять подъедет к воротам тюрьмы? Нет, они едут все дальше и дальше. Так это правда, а прежняя жизнь только сон — дурной, страшный, тяжелый сон!

А как же там, в тюрьме, все будет без него? И трудно было поверить, что там все останется по-прежнему, тюремщики все также будут отпирать и запирать ворота, громыхая железным засовом, всё так же будут арестанты шагать по тесному двору, все такие же будут решетки на окнах и мрачные, грязные подземелья. А в подземельях люди, похожие на мертвых. Неужели так всегда будет? Всегда? Всегда?

^{Все так же арестанты шагают по тесному двору.}