Маленький Диккенс

ПОСТУПАЕТ В ШКОЛУ

Злой директор. — Канарейки в пюпитрах. — Как белая мышь жила в латинском словаре. — Веселые товарищи. — Мальчики пугают полицию.

Все знакомые Джона Диккенса в один голос твердили, что в Лондоне нет школы для мальчиков лучше школы мистера Джонса. Мистер Джонс прославленный воспитатель. У него учатся дети из самых богатых, самых известных семей. Отец Чарли не стал долго думать. Он послал сына к мистеру Джонсу взять программу и сговориться о плате за учение.

Школа была недалеко от Сомерс-Тауна, где поселились Диккенсы, на углу большой площади. Как только Чарли свернул из темного переулка на площадь, он увидел прибитую над дверью углового дома доску с надписью:

АКАДЕМИЯ ВЕЛЛИНГТОНА.

Мальчик стремглав перебежал площадь и постучал в дверь. За дверьми послышались тяжелые, медленные шаги. Двери открылись. Чарли увидел высокого человека с угрюмым, неподвижным лицом.

— Нельзя ли видеть мистера Джонса? — спросил Чарли.

Мрачный человек молча кивнул головой и указал на коридор. Мальчик нерешительно переминался с ноги на ногу.

— Вторая дверь направо, — пробурчал угрюмый человек.

Вторая дверь направо была полуоткрыта, из комнаты несло запахом бараньего жира. Чарли робко остановился на пороге; в комнате за длинным столом сидели мальчики, протягивая тарелки к большому блюду. Приземистый, толстый человек с засученными рукавами резал баранину тонкими ломтями и раскладывал ломти по тарелкам.

Чарли сразу заметил, что мальчики боятся толстого человека — стало быть это и есть директор.

Лицо у директора злое, а глаза маленькие, пронзительные; жилы на лбу толстые. На самой средине головы блестела лысина, прикрытая редкими седыми волосами, искусно зачесанными от висков на маковку.

Прическа эта поразила Чарли, но еще больше его поразило то, что мистера Джонса совсем не слышно: он все время говорит шепотом. Говорить ему, как видно, очень трудно и от этого он еще больше злится. Жилы у него на лбу вздулись, а изо рта вырываются глухие звуки.

Увидев нового мальчика, он состроил приветливое лицо, перестал резать баранину, подошел к новичку, спросил как его зовут и сколько ему лет. Замирая от страха, Чарли ответил, что двенадцать.

— О чем же думали его родители до сих пор? — зашипел директор. — Давно пора учиться. Он наверное ничего не смыслит в латинской грамматике? Ну да, не беда. Живо научится. Впрочем, его родители, может быть, желают сделать из него не ученого, а делового, торгового человека? Мистер Джонс обучает и бухгалтерии, всему, что необходимо знать деловым людям. Пусть мальчик передаст об этом отцу! Вот подробная программа занятий! — Директор вытащил из кармана толстый лист бумаги. — Здесь все напечатано. Какая плата? Об этом здесь тоже сказано. Пусть покажет отцу. У него воспитываются дети из самых известных семей. Лучшей школы нет во всем Лондоне. Учителя? Учителей много. Самые ученые люди на свете. Да и к чему учителя? Он сам ученее всех.

Маленькая речь утомила мистера Джонса, он пожал Чарли руку и вернулся к столу делить баранину. Чарли поспешил домой, к отцу.

— Плата за учение вперед! — крикнул ему директор вдогонку.

Отцу понравилась программа школы, а мать была довольна тем, что там обучают всему, что необходимо знать деловым людям. Она все еще надеялась, что сын станет богатым купцом или фабрикантом.

Чарли сильно отстал от других мальчиков и совсем забыл даже немногое, что знал из латинской грамматики в детстве.

Отправляясь в школу, он со страхом думал о том, что его ждет: он знал, что латинской грамматике учил сам директор. Когда Чарли вошел в классную, она была еще пуста. Это была большая комната с длинными рядами столов и скамеек. Скамьи для маленьких помещались ближе к кафедре, старшие сидели позади. У стены стояла аспидная доска. На грязном полу валялись обрывки ученических тетрадей. Вся комната была пропитана запахом плесени и гнилых яблок. Везде чернильные пятна: можно было подумать, что дом без крыши и весь год на него лил чернильный дождь, падали чернильные град и снег.

Вскоре классная наполнилась мальчиками. Все они спешили занять свои места. На новичка никто не обращал внимания. Мальчики со страхом ждали директора. Латинский урок был первым.

Когда мистер Джонс вошел, все глаза устремились на него. Директор посмотрел на детей злыми глазами и прошипел:

— Не мигать, не зевать! Держать ухо востро! Твердите, зубрите, не ленитесь! Линейки новые. Розги свежие. Ну, принимайтесь за учение!

Мистер Джонс подозвал к себе Чарли, дал ему книгу и велел выучить целую страницу. Сказал, что спросит его в конце урока.

Чарли вернулся на свое место и несколько раз прочел отмеченную страницу. Но как не старался, ничего не мог понять. Он попробовал зубрить непонятное, но в голове у него все путалось. Он с ужасом посмотрел на кафедру.

Перед директором была навалена груда тетрадей. Он линовал их, почти не глядя на тетради. Он глядел в латинскую грамматику, по которой спрашивал учеников. Ученики должны были вызубривать урок слово в слово. Как только ученик ошибался, мистер Джонс изо всех сил ударял его по рукам толстой линейкой из красного дерева. При каждом ударе мистер Джонс приговаривал:

— Как тебе кажется эта тросточка — а? Хороши у ней зубки — а? Есть и клыки — а? Укусила она тебя? Укусила?

Мальчик плакал и растирал руку носовым платком. Чарли со страхом следил, куда посмотрят свирепые глаза директора.

«Кого теперь будут бить»? — с ужасом думал Чарли.

Мистер Джонс искоса поглядывал в его сторону.

Соседи Чарли согнулись над тетрадками и дрожали.

— Диккенс, — прошипел директор, — поди сюда, расскажи-ка мне, что ты знаешь!

Чарли побледнел как смерть и сердце его сильно забилось. Он с первых же слов сбился и запутался. Большая рука потянулась к нему и жирные пальцы вцепились в его панталоны. Директор взмахнул линейкой, удар посыпался за ударом.

После латинского урока, самого долгого из всех, была большая перемена; ученики ожили, заговорили, зашумели и побежали в огромную пустую комнату, где им позволялось играть и бегать. Поднялась отчаянная суматоха. По зале полетели мячи — в одном из окон задребезжали стекла. Мальчики в ужасе кинулись к окну — тяжелый мяч попал в стекло. Мальчики боялись, что стекло разбилось. То-то попадет от директора. Но стекло, к счастью, уцелело.

— Нельзя так сильно кидать. Сколько раз я говорил — кричал большой мальчик. — Давайте лучше играть в кошку и мышку. Я буду кошкой! Кто будет мышкой?

Чарли, избитый директором, стоял один, в стороне, и плакал.

Несколько мальчиков, заметив новичка, мигом окружили его. Отправляясь в школу, Чарли принарядился, надел новую куртку, стоячий, туго накрахмаленный воротничок, и, подражая отцу, высоко, под самым подбородком, повязал галстук. Мальчики стали смеяться над ним.

— Ты что это важничаешь? — говорили они. — Пришел в школу учиться, а вырядился точно на бал. Говори, что важничаешь?

Чарли молчал.

— Что же ты молчишь? Немой, что ли?

— Погодите, он сейчас завизжит как поросенок.

Один из мальчиков забежал сзади и больно ударил Чарли. Кто-то попытался сорвать с него воротничок. Другой дернул за галстук. Мальчишки кувыркались, вертелись, высовывали новичку язык, кривлялись и плясали.

Наконец Чарли с трудом удалось ускользнуть от них. Он забился в самый темный угол, прижался к стене и зарыдал. Вдруг он почувствовал: чья-то рука осторожно легла на его плечо. Он поднял глаза и увидел перед собою высокого молодого человека в поношенном черном сюртуке.

Молодой человек ласково спросил Чарли:

— Что с тобой, мальчик?

Сопя и всхлипывая, Чарли рассказал, как трудно учиться латинской грамматике и, покраснев, прибавил:

— Меня побил директор, а мальчики дразнят.

Молодой человек нахмурился:

— Старая история! — пробормотал он. — Ничего, не унывай, мальчик. Скоро привыкнешь. Вот что я тебе скажу: у вас сегодня уроки кончаются рано. Зайди-ка ко мне, я живу здесь же. Я — учитель чистописания и арифметики, тебе каждый покажет мою комнату. Я тебе объясню латинскую грамматику. Ты увидишь, что это не так уж трудно, как кажется. С кем тебя посадили рядом в классе?

Чарли ответил, что его соседа зовут Тобином.

— Даниилом Тобином? — переспросил учитель. — Я его прекрасно знаю. Тобин! — крикнул он громко.

— Тобин, Тобин! — повторили мальчики, стоявшие рядом.

— Тобин, Тобин! — подхватил десяток голосов.

Даниил Тобин прибежал, запыхавшись, с большим мячом в руках. Это был краснощекий мальчик в голубой куртке. Узкий костюм так обтягивал его руки и ноги, что казалось — вот-вот лопнет. Волосы Тобина торчали на голове во все стороны и голова его напоминала помело или растрепанную половую щетку.

— Тобин, — сказал ему молодой учитель. — Когда уроки кончатся, приведи мальчика ко мне, а пока — тут учитель понизил голое и весело подмигнул глазами, — покажи ему ваш зверинец.

Тобин схватил нового товарища за руку и потащил его в классную.

Он подвел Чарли к одному из ученических столов, стоявших подальше от кафедры, у окна; осторожно чуть-чуть приподнял крышку и предложил товарищу заглянуть в щель. Покраснев от любопытства, Чарли заглянул и радостно засмеялся: в ящике стола он увидел маленькую желтую птичку — канарейку.

— Вот кто у нас здесь живет, — с гордостью сказал Тобин, — посмотри, как хорошо мы все ей устроили.

— Она отлично разгуливает по жердочке! — воскликнул Чарли. — А чем вы ее кормите?

— Конопляным семенем, — ответил Тобин. — Посмотри, вот его сколько насыпано на блюдечке. А в этой баночке вода. Ты думаешь у нас только одна канарейка? у нас много, целый десяток. — И он стал таскать Чарли от одного стола к другому. Чарли глазам своим не верил. В ученических столах жили коноплянки и канарейки. Вот так штука!

— Мы их иногда выпускаем полетать, — сказал Тобин, понизив голос и опасливо поглядывая на дверь, — когда мистер Джонс бывает болен и лежит у себя в комнате. Знаешь, он иногда пьет слишком много вина. Тогда они летают под потолком и радуются. Только очень трудно их ловить. Все мальчики вскакивают на столы и орут: «держи, держи»! С перепугу птички забьются куда-нибудь в уголок. Правда, они у нас ручные. Когда надоедает летать, сами возвращаются в свои домики. Знаешь, раз мистер Джонс неожиданно встал и подкрался. Мы думали он спит, выпустили птичек, сами все повскакали на столы, птички бьют крыльями под потолком, мальчики орут: «держи, держи!», а старикашка тут как тут.

— Что он сделал? — с ужасом спросил Чарли.

— Всех высек розгами. Весь класс. Два дня не могли опомниться.

— А птичек? — спросил Чарли.

— Птиц, конечно, отнял, — мрачно ответил Тобин. — Ну, да мы живо завели новых. Но ты еще не видел самого главного. У нас есть еще знаменитый акробат.

— Знаменитый акробат? — спросил Чарли, широко раскрывая глаза.

— Да, белая мышь — акробат. Она живет в латинском словаре.

— В латинском словаре?

— Ты дурак! Конечно, не в самом словаре, а в большом футляре от словаря. Пойдем, я покажу.

Тобин потащил Чарли в спальную пансионеров. Там в углу за шкафом лежал большой, старый кожаный футляр. Тобин открыл его и показал товарищу хорошенькую белую мышку. Она была совсем ручная, шла на руки и карабкалась по плечам. Тобин посадил ее на стол и достал из шкафа картонные и деревянные игрушки: домик с лестницей, тележку с большими колесами. Тобин заставил мышь проделывать всякие штуки. Мышка бегала вверх и вниз по лестнице домика, возила тележку, стояла на задних лапках. Чарли захлебывался от восторга. Вот так мышь! Такой мыши он еще никогда в жизни не видел. Ее можно показывать в театре за деньги. Мальчики не успели и оглянуться, как прошла перемена.

— Пора идти в класс! — сказал Тобин с тяжелым вздохом.

Мальчики поспели как раз во время. В классе только что появился учитель истории. Он вошел, скрючившись, тяжело опираясь на костыль. Лицо у учителя было бледное. У него, как видно, болели зубы, он тер щеку носовым платком, свернутым в плотный шарик.

— У него вечно где-нибудь болит, — шепнул Тобин своему новому товарищу. — Гляди, что у него торчит из-под жилета! Он обматывает грудь фланелевым бинтом, чтобы не простудиться. И никогда не умеет припрятать концы. Всегда откуда-нибудь торчат.

Учитель рассказал мальчикам про древних греков. Казалось, он забыл про свои болезни и рассказывал увлекательно. Чарли слушал, затаив дыхание.

Когда учитель кончил, он спросил, не может ли кто-нибудь из мальчиков повторить рассказанное.

— Я могу, — сказал Чарли, вставая.

— Как тебя зовут? — спросил учитель. — Я тебя, кажется, еще ни разу не видел.

— Его зовут Диккенсом, Чарльзом Диккенсом — хором закричали ученики. — Он сегодня первый раз в школе.

Чарли принялся рассказывать. Учитель улыбался и кивал головой.

— У тебя удивительная память! И где это ты научился так рассказывать? Все с него берите пример! — сказал учитель, обращаясь к мальчикам.

Чарли покраснел от радости.

Учитель велел мальчикам достать тетради и задал им письменную работу. Пока мальчики писали, учитель тер щеку носовым платком. Зубы у него снова разболелись. Он низко опустил голову над книгой и раза два громко зевнул. Скоро мальчики заметили, что учитель спит. Многие из них вскочили и стали бегать по классу, другие, продолжая сидеть на своих местах, смеялись и болтали.

Вдруг все замолчали. Послышались тяжелые шаги директора. Чарли бросился будить учителя, учитель очнулся с трудом.

Мальчики, бегавшие по классу, поспешно бросились к своим столам, но директор вошел, прежде чем они успели приняться за работу. Директор сразу заметил беспорядок в классе. Жилы на его лбу вздулись. Мальчики замерли. Наступила грозная тишина.

— Вы больны, мистер Блинкинс? — спросил директор, глядя на учителя в упор маленькими злыми глазами.

— Болен, — с тяжелым вздохом ответил учитель.

— Здесь не место болеть, мистер Блинкинс! — прошипел директор и повернулся к дверям, приземистый и страшный. Уходя, пристально скользнул взглядом по скамьям: на ком бы сорвать свою злобу. Наконец поймал самого маленького ученика, ухватил и больно прибил линейкой.

Чарли с жалостью поглядел на учителя. Учитель совсем сгорбился, и лицо у него было растерянное.

— Он очень боится директора? — шепотом спросил Чарли Тобина.

— Очень, — ответил Тобин. — Мистера Джонса все учителя боятся. Один только француз не боится. Ведь Джонс ни слова не понимает по-французски. Если он обидит француза, тот в ответ обругает его по-французски, Джонс не поймет, а мальчики поймут — то-то будет потеха!

— Давай поскорее кончать письменную работу, — сказал Чарли. — Если мы хорошо напишем, он наверное обрадуется, — прибавил мальчик, указывая глазами на учителя. Тобин одобрительно кивнул головой. Оба нагнулись над тетрадями. В классе стало тихо. Только перья скрипели.

Последним уроком был урок танцев. Самый любимый из всех уроков. Мальчики толпой помчались вниз встречать учителя танцев. Многие даже выбежали на улицу. Чарли не утерпел и выбежал вместе с ними.

К подъезду подкатил маленький кабриолет на высоких колесах. Из него выскочил толстенький старичок с огромным носом, чисто выбритый. Старичок поздоровался с мальчиками и побежал наверх. Мальчики едва поспевали за ним.

Старый учитель танцев легко носил свое полное тело, порхал и кружился по залу, высоко поднимаясь на носки. Он жестоко высмеивал неуклюжих и вялых учеников.

— Живее, живее поворачивайся, чурбан! — сердито кричал он на толстого мальчика с большой головой и выпученными, бессмысленными глазами.

— Отчего этот жирный дурак не был сегодня ни на одном уроке? Неужели он только танцам учится? — спросил Чарли стоявшего с ним рядом большого мальчика.

— Он учится у себя в комнате. К нему туда ходят учителя. Только он ничего не делает, страшный лентяй. Живет у нас на полном пансионе, но кормят его отдельно. Целый день жрет сладкие булки, а нас не угощает. Скотина! Директор получает за него огромные деньги.

— Его родители очень богаты? — спросил Чарли.

— Ух! — сказал большой мальчик и прищелкнул языком. — У них золотые россыпи в Калифорнии. Сынка они прислали сюда на огромном корабле. У него карманы набиты деньгами, я сам видел. Он может покупать все, что хочет. Директор ему во всем потакает. Директор любит богатых.

Когда урок танцев кончился, учитель вытащил из кармана игрушечные трубы и подарил их лучшим ученикам. Чарли тоже досталась такая труба. Мальчики затрубили в трубы и вихрем помчались вниз провожать учителя.

После уроков Тобин отвел Чарли в комнату, где жил молодой учитель. По дороге он успел рассказать товарищу, что мальчики любят этого учителя больше чем всех учителей, потому что он самый добрый из всех. Всем помогает учиться и почти никогда не наказывает. Он очень ученый, знает все науки на свете.

— А директор? — спросил Чарли.

— О, директор ровно ничего не знает. Да и откуда ему знать? Ведь он раньше торговал кожей, а потом купил школу у знаменитого ученого воспитателя. Тот прославил школу, а мистер Джонс просто купил ее за деньги. Многие родители воображают, что мистер Джонс замечательный ученый. А он совсем не ученый, а торговец кожами. Молодой учитель — другое дело. Он знает все языки на свете, и древние и новые. Сестру маленького Мэксби он даже учил раньше по-итальянски. А теперь больше не учит.

— Почему? — спросил Чарли.

— Он теперь больше не ходит к Мэксби, — ответил Тобин и грустно вздохнул. — Видишь ли, это целая история и притом печальная. Сестра Мэксби красавица, это всем известно. Мальчики говорили, что учитель сделал ей предложение, но она, дура, не пошла за него. Она вышла за другого.

— А что же он? — спросил Чарли.

— Он с тех пор стал очень печальным. Мы думали, что он выместит обиду на маленьком Мэксби, но он его еще больше полюбил и никому не дает в обиду. По вечерам он теперь всегда играет на тромбоне, чтобы утешиться. Ты видел когда-нибудь тромбон? Знаешь, такая длинная, раздвижная труба. Только тромбон старый, он купил его где-то очень дешево, в нем какая-то часть потеряна, и музыка выходит смешная.

У молодого учителя Чарли застал еще несколько учеников, самых маленьких в школе. Им тоже было трудно учиться по-латыни. Учитель объяснил Чарли заданный ему новый урок. Чарли понял и просиял.

— Благодарю вас — радостно сказал он учителю. — Мне теперь гораздо легче будет выучить.

Он ушел домой спокойный и веселый.

Раз в неделю мальчики покупали журнал с картинками. Покупали по-очереди, журнал стоил дорого — каждая книжка два пенса. Потом не могли дождаться продолжения. В каждой книжке страшное убийство и необыкновенные приключения!

Лучшим другом Чарли стал Даниил Тобин, самый добрый и веселый из всех мальчиков в школе. А жилось ему совсем не весело. Тобин был из бедной семьи, а директор терпеть не мог бедных. Директор вечно бил Тобина. Но Тобин был удивительно веселый, отходчивый мальчик. Он больше всех учеников заботился о птицах и о белой мышке.

Тобин горько плакал, когда мышка утонула в чернильнице. Кто-то из мальчиков плохо закрыл футляр латинского словаря, где она жила. Мышка выбежала и забралась в большую чернильницу. Мальчики долго искали ее. Наконец догадались заглянуть в чернильницу. Они вытащили оттуда мышку всю черную и мертвую. Добрый молодой учитель, верный друг мальчиков, видя горе Тобина, достал ему где-то другую белую мышку, но Тобин был безутешен, не обращал на новую мышку никакого внимания, и не стал ее обучать никаким штукам. О старой мальчики часто вспоминали. Уж очень была смешная. Без нее как-то скучно.

Чарли стал думать: чем бы утешить товарищей?

— Давайте, устроим кукольный театр! — предложил он им. — Когда я был маленьким, мне подарили такой театр в день рождения. Но тот был крохотный, а мы смастерим большой, так чтобы все можно было представлять как в настоящем театре: войну, бурю на море, кораблекрушение!

— Если бы мышка была жива, я бы ее приучил, она бы играла на сцене! — печально сказал Тобин.

— Мышка одна, а у нас будет много актеров, целая труппа, — возразил Чарли.

Совсем не актеры, а куклы. Куклы картонные, а мышка была живая, — твердил Тобин.

— Ничего что картонные, — уговаривал его Чарли. — Ты будешь их дергать за веревочку, они будут двигаться, а я буду говорить за них разными голосами. Можно даже сделать так, как будто они поют и танцуют.

Мышку я бы тоже непременно выучил танцевать. Она была такая способная! — тяжело вздохнул Тобин.

— Он все свое!.. — вмешался один из старших мальчиков. Его звали Беверлеем. — Ты отлично придумал, Диккенс! Устроим театр. Ты сочинишь пьеску, а я напишу декорации. Я умею. У меня дома большой ящик с красками. Я принесу ящик в школу, вы все увидите, как я буду работать. У меня палитра и кисти, как у настоящих художников.

Новая затея всем понравилась. Мальчики с увлечением принялись за работу.

Театр вышел совсем как настоящий. С кулисами. Занавес поднимался и опускался. На сцене солнце и луна всходили и заходили. Беверлей написал роскошные декорации.

Директор пронюхал, что Диккенс со своими товарищами устраивает театр, но, к удивлению мальчиков, не рассердился. Он разрешил им представление и велел пригласить на него учителей и родителей.

Спектакль удался чудесно. Директор велел зажечь большие люстры в зале, а служителю Филю одеться по-праздничному и для порядка стать у дверей. Филь стоял молча, угрюмо, точно на кого-то сердился.

— Засмейся, Филь! Право засмейся! — говорили мальчики, пробегая мимо. Но угрюмого Филя никто не мог рассмешить. Это был самый мрачный и неразговорчивый человек на свете. Все мальчики были уверены, что у Филя прошлое темное, что он сделал что-то дурное. Директор про это знает и держит Филя в школе насильно, Филь боится уйти: директор его выдаст.

Наконец публика собралась. Директор, учителя, родные заняли места в первом ряду. Занавес поднялся, представление началось. Чарли с Беверлеем спрятались за театром, так что публика не могла их видеть. Чарли говорил за кукол разными голосами, а Беверлей двигал кукол и менял декорации. У него много было дела, ему помогал Тобин.

Пьеса называлась «Пожар на мельнице». В последнем действии был народный праздник. Мальчики устроили за сценой фейерверк, зажгли бенгальские огни. Огни рассыпались крупными звездами, красными, синими, фиолетовыми, зелеными. От фейерверка в зале сцена озарилась заревом. Мельница как будто загорелась. Беверлей незаметно дернул ее за веревочку, мельница распалась на куски. Весь зал наполнился дымом, а за сценой поднялся шум и грохот. Тут уж и публика не утерпела, мальчики вскочили со своих мест и принялись кричать, шуметь, стучать.

И вдруг все стихло. В дверях грозно стоял огромный человек в мундире с блестящими пуговицами. Мальчики замерли от ужаса. Полиция! Их сейчас поведут в тюрьму!

Но полицейский, привлеченный с улицы необыкновенным шумом, увидев кукольный театр, засмеялся. Он смеялся громко, добродушно.

Тут из-за театра выскочил Тобин и сказал, что представление кончено.

— Сочинителя Диккенса! — завопила публика.

— Браво! Браво!

— Декоратора Беверлея!

— Браво! браво!

Мальчики стучали ногами и оглушительно хлопали в ладони.

— Диккенс и Беверлей! Браво, браво!

Беверлей кланялся, Чарли кланялся, молодой учитель весело потирал руки, старенький учитель танцев подпрыгивал и заливался смехом, учитель истории хихикал, забыв про все свои болезни, учитель французского языка улыбался, даже на мрачном, одеревенелом лице служителя Филя медленно появилась и застыла усмешка.