Маленький Диккенс

ЖИВЕТ ОДИН

Маленькая служанка — верный друг Диккенсов. — Страшные тайны Тоуэра. — Воскресенье в тюрьме. — Праздник в музыкальной академии.

Самым радостным днем для Чарли было воскресенье. Этот день он проводил в тюрьме. Там у него была семья, там он не был одиноким, заброшенным мальчиком. Тюрьма стала теперь его домом, он ее больше не боялся.

Чарли спешил туда и рано выходил из дому. На Лондонском мосту его всегда поджидала маленькая служанка. Она очень любила Диккенсов и не захотела с ними расстаться, когда они переехали в тюрьму. Она поселилась недалеко от тюрьмы, в крохотной каморке на чердаке. В ней она только ночевала. Весь день она проводила в тюрьме, стряпая, бегая за покупками и помогая мистрисс Диккенс смотреть за детьми. Чарли дружил с маленькой служанкой: ему интересно было слушать ее рассказы про приют в рабочем доме, где она родилась и выросла, где так ужасно били и мучили детей. Какие-то люди взяли ее из приюта. Она жила у них одной прислугой: и стряпала, и стирала, и убирала. Хозяйка ее била и не давала есть. Хозяйка все запирала — везде висели замки, даже таракану нечем было бы пообедать. Бедная девочка стряпала для хозяев вкусные кушанья, а сама голодала. И стащить ничего нельзя было: едва успеет зажарить баранину, хозяйка тут как тут.

— Отойди подальше от баранины; я знаю; ты сейчас начнешь ее ковырять.

Хозяйка доставала из шкафа блюдо с холодным картофелем, твердым как камень. Она ставила его перед маленькой служанкой и говорила:

— Ешь!

Отрезала тоненький лоскуток баранины, надевала его на вилку и спрашивала:

— Видишь это?

Девочка смотрела жадно и отвечала, что видит.

— Так не смей говорить, что тебя не кормят здесь мясом.

Девочка в одну минуту проглатывала крохотный кусочек.

— Хочешь еще? — спрашивала хозяйка.

Девочка смотрела на нее голодными глазами, но попросить еще не смола. Знала, что хозяйка все равно не даст, а будет попрекать за жадность. Вдобавок прибьет. Запуганная девочка бормотала, что не хочет.

— Тебе отрезали мяса, ты съела сколько могла; тебя спросили, хочешь ты еще, — ты отказалась. Так не смей же говорить, что тебе еду отпускают по порциям.

Она уносила баранину и запирала картофель.

У Диккенсов маленькой сироте тоже часто приходилось голодать, но она голодала вместе со всеми. Когда все были сыты, сыта была и она. Ее не били и не обижали. Она любила Диккенсов и готова была сделать для них все на свете. Особенно для Фанни и для Чарли.

По воскресеньям она поджидала мальчика на Лондонском мосту и радостно кивала ему головой при встрече. Через мост дети проходили медленно. Они глядели на городские кровли и трубы-дым полз из труб тяжелыми клубами — на высокие мачты кораблей, колокольни, на огромный купол собора святого Павла, и мрачные каменные башни древней крепости Тоуэр.

Дети знали, что в тюрьму не пустят: еще слишком рано. Им было холодно и хотелось спать. Чтобы приободрить себя и девочку, Чарли рассказывал ей страшные истории про древнюю крепость Тоуэр. На половину он сам их выдумывал, на половину рассказывал правду. Там раньше была тюрьма, там мучили, пытали и убивали людей. Маленькая служанка слушала его, замирая от страха, с широко раскрытыми глазами. Она плакала, когда он рассказывал про детей короля Эдуарда VII. Дядя убил их отца, сам сделался королем, а маленьких сыновей брата посадил в тюрьму, в самую темную башню, ее зовут «Кровавой». Он велел тюремщику их убить потихоньку, чтобы народ не знал. Дети плакали, кричали, просили не убивать их. Но их все-таки убили.

В Чатаме Чарли раз видел все это в театре. Чарли тоже сочинит театральное представление, когда будет большой, и тогда всех возьмет с собою в театр.

— И маму, и папу, и Фанни, и тебя. Да, да, непременно!

В тюрьме все хорошо знали детей — и тюремщики, и арестанты. Чарли любил бегать вверх и вниз по лестницам и галереям. В галерее он то и дело встречал арестантов. Они разгуливали взад и вперед: ведь надо как-нибудь убить время. Одни были в бумазейных куртках, другие в шелковых халатах с изодранными рукавами. От скуки арестанты ссорились и бранились. Все они нестерпимо надоели друг другу.

По темной лестнице, узкой, крутой и грязной, Чарли спускался в подземелье. В подземелье было тесно, сыро и мрачно. На полу валялись корки заплесневелого хлеба, куски гнилого сыра, мокрые тряпки, яичная скорлупа, куски говядины, обломки тарелок, сломанные ножи и вилки. Здесь сидели контрабандисты. Им строго было запрещено выходить из камеры, но они все-таки умудрялись оттуда выскользнуть, пробирались наверх и навещали других арестантов. У контрабандистов всегда водилось вино. Они играли в карты при свете сальных огарков, напивались пьяными, дрались и пели страшные, дикие песни.

Сначала Чарли очень боялся контрабандистов, но понемногу привык, смело стал входить в их камеру и подолгу слушал их рассказы. Рассказы он очень полюбил. Они были лучше сказок, напечатанных в книгах. Чего только не пережили и не испытали эти люди! И вот теперь храбрецы навсегда заперты в тюрьме, точно львы и тигры в зоологическом саду, в клетках.

^{Мистер Пикквик катается на коньках. Рисунок к книге Диккенса «Записки Пикквикского клуба».}

Мальчик перезнакомился со всеми арестантами в одиночных камерах. Его интересовало, как там все выглядит, какие люди там живут и что они делают. Арестанты охотно ходили в гости друг к другу, вообще были общительны, но попадались среди них и молчаливые, сторонившиеся от всех люди. Мальчика очень занимали эти люди. Он часто стоял перед камерой, где сидел пожилой человек степенного вида. Человек этот всегда был один, молчал и перебирал пачки грязных бумаг, желтых от пыли, или писал чуть ли не в сотый раз длинную историю своих несчастий.

Больше всего Чарли подружился с высоким арестантом в изношенном сюртуке, с беспокойно бегавшими глазами. Губы его были бескровны, щеки ввалились, он очень был худ и сильно кашлял. В тюрьме он сидел лет двадцать. Кроме Чарли, его никогда никто не навещал. У всех арестантов были друзья или родные. У него не было ни родных ни друзей. Из всех арестантов он был самый одинокий. Раз Чарли принес ему в подарок папиросы. Арестант обрадовался и долго благодарил Чарли. Потом сказал мальчику:

— Я так одинок, как будто лежу на дне грязной, вонючей ямы в свинцовом гробу, забитом железными гвоздями. Я мертвец — и нет у меня между людьми ни одной близкой живой души. Я был свеж и молод, когда переступил порог этой тюрьмы, и вот стал стариком. Человеческая рука не закроет моих глаз, когда я умру, и никто обо мне не пожалеет.

Чарли стал заходить к нему каждое воскресенье. Ему очень жаль было этого арестанта. Старик все больше бледнел и худел. Все сильнее кашлял. Наконец совсем заболел и его перевели в больницу. В больнице мальчик никогда еще не был, туда ходить не позволялось. Чарли знал тюремного доктора. Доктор заходил иногда к Диккенсам. Мальчик пошел к нему.

Доктор был маленький, одутловатый человек. Говорил хриплым голосом и от него всегда несло табаком и водкой. Он выглядел оборванцем в своей изношенной, изодранной куртке и грязных панталонах.

Доктор только что встал и поспешно застегивал куртку, хотя было уже поздно. Чарли робко попросил, нельзя ли ему навестить знакомого арестанта в больнице.

— В больнице? — спросил доктор. — Ничего нет проще. Это по моей части. Пойдем туда со мною.

Он вынул из кармана гребенку, взъерошил волосы — это заменяло ему причесыванье, обмотал шею засаленной тряпицей и достал из шкафа ящик с инструментами. Уткнув подбородок в засаленную тряпицу, с огромным ящиком под мышкой, он стал похож на пугало. Они сбежали по лестницам и, пройдя нижнюю галерею, вошли в огромную, печальную комнату с двумя дюжинами кроватей вдоль стен. На одной из кроватей лежал старый арестант, друг Чарли. Он был бледен и страшен, часто стонал и громко хрипел.

— Откройте окно, — попросил он.

Окно открыли. Крик, хохот и ругань донеслись со двора.

— Воздуха! — сказал больной слабым, еле слышным голосом. — Здесь душно. Мне нечем дышать.

Доктор и Чарли подошли к нему. Больной узнал мальчика и, взяв его за руку, притянул к себе. Мальчик низко нагнулся над больным, почти коснулся лицом его посинелых губ.

— Двадцать лет, мой мальчик, двадцать лет я мучился. Мой единственный сын умер. Я не мог с ним даже проститься. Страшно, ох, страшно одинок я был здесь!

Он скрестил руки и еще что-то бормотал; но Чарли не мог больше понять его слов. Старик замолчал.

Больные арестанты переглянулись. Доктор наклонился над больным и быстро отступил назад.

— Вот он и на свободе, братцы! — сказал один из больных арестантов.

— Да верно ли, что умер? — возразил другой. — Он и живой то был, как мертвый. Не разберешь ведь…

Чарли стало страшно. Он побежал прочь.

Подходя к камере отца, Чарли еще в галерее из-за дверей услышал звонкий смех и веселый голос Фанни. Она без умолку тараторила.

— Чарли! — закричала она радостно, кинулась к нему, обхватила его шею руками и вместе с ним закружилась по комнате.

— Пусти, пусти! — старался высвободиться от нее брат. — Говорят тебе пусти!

Он забился в угол.

— Да что с тобою? — удивилась Фанни. — Мама, на нем прямо лица нет! Где ты был? Да что ты — оглох? Говори скорее, где был?

Но Чарли угрюмо молчал. Ему очень не хотелось рассказывать про больницу и мертвого арестанта.

— Наверное у контрабандистов. Тебя там побили? Скажи правду! Сколько раз тебе говорили: не смей туда ходить! Я тебя уже два часа жду. Мне пора к подруге. Сегодня день рожденья Мэри Бэднелль. Будет много гостей. Она меня пригласила.

У Фанни было много подруг и по воскресеньям она часто ходила в гости. Она очень выросла и стала совсем красавицей.

— Что это ты такой скучный? — продолжала она тормошить брата. — Молчит как пень. А я еще хотела взять тебя на праздник. Теперь ни за что не возьму.

— На какой праздник? — спросил Чарли с удивлением.

— У нас в академии скоро будет праздник. Всем, кто хорошо учится, дадут похвальные листы и награды. Мне тоже дадут. Наверное. Обещали. Я тебя хотела взять, но тебя нельзя взять, — подруги будут смеяться, скажут: привела с собой оборвыша!

От обиды Чарли покраснел и слезы выступили у него на глазах. Ему очень захотелось пойти на праздник. «Неужто же не возьмет? — думал он с тревогой, поглядывая на сестру. — Нет, это она так только, дразнит. Ведь она добрая».

Мать вступилась за него.

— Мы ему сошьем новую курточку. Как только быть с башмаками? Башмаки совсем изорвались.

— Я скоплю денег и куплю новые башмаки, — решительно сказал Чарли.

Мальчик с нетерпением ждал праздника. Он скопил себе денег и купил новые башмаки. Башмаки были дешевые и плохонькие, но все-таки лучше старых, рваных. А маленькая служанка смастерила ему новую синюю курточку из старой материнской юбки. Она шила ее по вечерам на своем чердаке. Она и для Фанни перешила платье из старого платья мистрисс Диккенс.

Наконец счастливый день наступил. Чарли пораньше отпросился с фабрики и зашел к маленькой служанке за своей курткой. Там он застал свою мать и Фанни. Мистрисс Диккенс пришла сюда из тюрьмы; она непременно хотела сама одеть Фанни. Маленькая служанка второпях пришивала пуговицы к черному шелковому платьицу.

В углу на постели были заботливо разложены зеленый газовый шарф, маленькие атласные башмачки и пара черных шелковых чулочков.

— Постой, моя милая, дай мне сообразить, — говорила без умолку мистрисс Диккенс. — Шарф ты накинешь на плечи, а на голову приколешь простенький бантик. Ах, если бы теперь у меня был мой жемчуг! Ты его помнишь, Фанни? Помнишь, как красиво он блестел при свечах? Но твой папа, твой бедный папа… Ах, как мне жаль было отдавать в ломбард мое жемчужное ожерелье!

Мистрисс Диккенс грустно покачала головой и поднесла к глазам платок.

— Ой, не плачь, не плачь, мама! — закричала Фанни. — Мне не нужен этот жемчуг, совсем не нужен. Пожалуйста, не думай об этом. Забудь про жемчуг, мама! Право, забудь!

— Какой ты ребенок, Фанни! Ну можно ли так говорить? — рассердилась мать. — Подумай только: две дюжины чайных серебряных ложек, целый чайный сервиз, молочник, сахарница, чудные фарфоровые чашки и блюдца, вот это самое жемчужное ожерелье, брошка и серьги, — все ухнуло в один день. А я-то… сколько раз я чуть что не на коленях молила моего бедного мужа: «Джон, да сделай же что-нибудь, распорядись как-нибудь!» Я убеждена, что каждый, кто видел нас в то время, скажет, что я твердила это по пятидесяти раз в день. Фанни, ну, скажи, разве неправда? Разве я не напоминала об этом постоянно твоему бедному папе?

— Да, да, мама, это правда.

Но тут маленькая служанка кончила работу и стала всех торопить. Пора одеваться и ехать.

Фанни надевала шарф на разные лады и кружилась по комнате в нарядных туфлях. Наконец все было готово. Тут Фанни вдруг заторопилась, объявила, что уже поздно, что им давно пора быть в академии. Мать, тяжело вздыхая, достала из кошелька деньги: пусть дети поедут на извозчике. Уж так и быть, ради такого праздника.

Чарли всегда ходил пешком, и ехать в извозчичьем кэбе было для него великой, необыкновенной радостью. Кэб грохотал и подпрыгивал по мостовой, лошади спотыкались, кучер бранился, а Чарли сидел рядом с Фанни, гордый, замирая от удовольствия.

У подъезда музыкальной академии толстый швейцар, с золотыми нашивками, широко распахнул перед ними двери. Они поднялись по лестнице, уставленной цветами, устланной мягким красным ковром. Чарли робко держал сестру за руку.

Большой зал был залит ослепительным светом. В глубине его, перед возвышением сидели люди с флейтами и скрипками. Фанни объяснила брату, что это оркестр. Человек посередине начнет махать палочкой — и они заиграют все вместе. Но это будет потом, а сначала играть и петь будут ученики и ученицы.

— Наверху? — спросил Чарли.

— Да, да, конечно. И там же им раздадут награды. — Она указала ему на большой стол.

Стол стоял там же, на возвышении, и за ним сидели важные люди в белых жилетах и высоко, под самым подбородком, завязанных галстуках.

— Это все мои учителя, — сказала Фанни. — А здесь, в зале, сидят родные и знакомые учеников. А в первом ряду знаменитые музыканты. Их пригласили нас слушать. — Она гордо тряхнула кудрями. — Теперь я пойду и вернусь к тебе после концерта. А ты сиди смирно и ничего не бойся. Садись вот сюда! — Она усадила Чарли на боковом месте, а сама поспешно ушла.

Чарли сидел в мягком бархатном кресле, совсем близко от возвышения. Он мог отлично видеть и слышать. Все были нарядно одеты, в зале пахло духами и от этого запаха и яркого света бесчисленных свечей Чарли стало очень весело. Он с нетерпением глядел на возвышение. Сначала вышел маленький мальчик со скрипкой; он был в бархатной курточке с белым воротником. Ростом меньше Чарли. Мальчик низко поклонился публике и заиграл на скрипке. Прямо удивительно было, как хорошо он играл! Когда он кончил, все в зале стали аплодировать. Учителя подозвали мальчика к столу, дали ему большую книгу в золоченом переплете и похвальный лист. Маленький мальчик поклонился учителям, поклонился публике и ушел, видимо очень довольный.

После него приходили еще мальчики и девочки, все они были гораздо старше.

Многие девочки были старше Фанни, наряднее одеты, в белых платьях и с пышными бантами в волосах. Они играли на разных инструментах, а иные пели.

Наконец вышла Фанни. Она была красивее всех, хоть и была скромнее одета, и пела лучше всех. Чарли замер от радости и весь раскраснелся, когда увидел, как все восхищаются его сестрой. Она подошла к столу и Чарли видел, что даже самые важные учителя любуются ею. Ей дали самую большую красивую книгу и похвальный лист. Когда она ушла заиграл оркестр.

Чарли был как в чаду. Ему казалось, что он не в зале, а в каком-то удивительном саду, в голове у него все перепуталось и перемешалось. Вокруг не нарядные женщины, а большие диковинные птицы с яркими перьями, а к потолку привешена не люстра со свечами, а горит яркое солнце.

Оркестр играл и убаюкивал Чарли, и в звуках оркестра ему мерещилось все, о чем он так часто думал. Но все легко и просто, нет больше ничего трудного и печального. И сам он больше не обиженный, заброшенный маленький мальчик, он большой, красивый, знаменитый…

За ним пришла Фанни и повела пить чай вместе со всеми учениками и ученицами. Их угощали пирожными, фруктами, конфетами.

В эту ночь Чарли долго не мог заснуть. Он ворочался с боку на бок и с отвращением слушал, как громко храпела за стеной злая старуха Ройлэнс. Прижимая голову к подушке, он горько плакал, вспоминал как пела Фанни. Фанни-певица. А он? Завтра он опять наденет старую, рваную куртку и пойдет на работу. Опять будет голодать и приклеивать ярлыки к банкам с ваксой. Опять будет рассказывать товарищам все одни и те же надоевшие сказки. Новые ему прочесть некогда. Скоро он даже старые забудет. Забудет все, что знал, все чему раньше учился. Он никогда не будет образованным и ученым человеком. Не напишет ни одной книги. Где ему написать!.. Его дело — банки с ваксой. Никогда он не будет писателем. Никогда, никогда, никогда! Он уткнулся головой в подушку и зарыдал. Его маленькое тело тряслось, а грудь разрывалась.