Маршал Шапошников. Военный советник вождя - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Рудольф Константинович Баландин (ч. 2)

пансион под строгий надзор или забрать из училища. Они выбрали первое, хотя пришлось платить вдвое больше, чем на частной квартире, да и кормили здесь гораздо хуже. Зато у него появилась отдельная комната.

Родителям приходилось жить экономно, потому что начала учиться в прогимназии младшая сестра Юлия. Борис испытывал угрызения совести: ведь на него тратили немалые деньги. Как облегчить отцу и матери жизнь? Возникло и постепенно укреплялось решение пойти на военную службу.

Хотелось, конечно же, продолжить учебу в высшем учебном заведении. Но разве можно еще пять лет быть обузой для семьи?

А тут еще его стали преследовать неприятности. Библиотекарь нерадиво выдавал им книги, иногда отсутствовал по нескольку дней, отговариваясь обещаниями. Борис, не выдержав, назвал его обманщиком. Тот пожаловался директору. Пришлось два дня просидеть без обеда. Вдобавок, на прощальное обращение священника «Прощайте, братия» он ответил: «Оревуар, батюшка». В кондуите против его фамилии появилась запись о непочтительном отношении к духовному лицу.

Закончив все шесть классов училища с высоким средним баллом 4,3, он отправил документы в Екатеринбургское реальное училище, чтобы поступить в дополнительный седьмой класс. И вдруг выяснилось, что его не приняли. Причина: плохая характеристика, неудовлетворительная дисциплина. Кондуит дал о себе знать.

Вообще-то Борис Шапошников был дисциплинированным: не курил и не пил, вел себя тихо и скромно. Библиотекаря упрекнул, потому что возмущался людьми, не держащими слова. Батюшку обидел не по злому умыслу, а из склонности к шуткам, остроумию.

Он попал в скверное положение. Недоучкой быть не желал. Что делать? Решил отправиться в Пермь, где в реальном училище инспектором классов работал Смирнов, преподававший в свое время в Красноуфимске. Там его боялись за строгость (помнится, он заставил Шапошникова вытащить брюки из сапог). Пришлось просить его посодействовать приему в седьмой класс. Смирнов помог, и Шапошникова взяли с условием жить в общежитии. Директор вдобавок велел дать честное слово быть вежливым и почтительным.

Учился Борис хорошо. По вечерам разрешалось посещать театр, где он частенько слушал оперы. Его товарищи удивились, узнав, что такой способный, знающий ученик собирается идти в военное училище. Считалось, что туда поступают только «недоросли» с креп-

ким здоровьем и слабым умственным развитием. Такое мнение было оправданно, что подтвердило поражение царской армии в Русско-японской войне отчасти из-за бездарности высшего командного состава.

Завершил седьмой класс Шапошников успешно, с безупречным поведением. Велико было искушение продолжить образование и стать инженером — завидное, почетное по тем временам положение в обществе. Впрочем, не так все просто. Борису довелось видеть, как на одном южно-уральском заводе, где рабочим платили очень мало, инженер остерегался ходить возле своего предприятия. Он проезжал в экипаже как можно быстрее: обозленные рабочие готовы были и обругать, и побить.

Итак, он решил окончательно: надо поступать в Московское военное пехотное училище. Собирать документы пришлось три недели. Требовалось даже письменное ручательство, что ни в каких тайных обществах не состоишь и впредь к ним принадлежать не будешь.

В августе 1900 года он выехал из дома и через два дня был в Москве. Но здесь, к несчастью, заболел, с высокой температурой пролежал в постели и не смог вовремя явиться в приемную комиссию. Огорченный вернулся к родителям и поступил в контору склада винокуренного завода на должность младшего делопроизводителя с окладом 25 рублей в месяц. В связи со своим новым занятием он подсчитал, что после введения министром финансов Витте казенной монополии на спиртное страна имела немалые доходы и получила возможность укрепить, в частности, свою армию (поучительный пример государственного подхода, напрочь отсутствующий у нынешних российских властей).

Одну часть жалованья он отдавал матери, другую использовал на покупку штатского костюма вместо ученической куртки, оставляя немного для будущей учебы в военном училище. Как он вспоминал, «вечера и праздники проводил за чтением»; приходилось погружаться в тоскливую жизнь уездного городка: «хождение по гостям, приемы гостей с обязательной игрой в коммерческие игры (преферанс, винт) и обильным ужином в заключение». Отношения с сослуживцами были хорошими. Но продолжать такое бесцельное существование не хотелось.

13 августа 1901 года он вновь прибыл в Москву, опасаясь, что может не пройти медицинскую комиссию. Полагалось иметь объем груди не меньше половины роста, а он был длинен (175 см) и худ, к тому же здоровьем не блистал. Из-за большого наплыва поступа-

ющих конкурсный балл был около 3,9. И когда он в протоколе медкомиссии прочел «годен», то вздохнул с облегчением. Его зачислили юнкером во вторую роту.

Училище размещалось в Красных казармах в Лефортово. Теперь пришлось испытать всю строгость армейской дисциплины. Нельзя было даже погулять по городу. Здание было мрачное, с маленькими окнами и асфальтовыми полами. «Даже кадетские корпуса, — вспоминал он, — были в более благоприятных зданиях, чем наше училище. Но зато это имело и обратную сторону. Мы до некоторой степени гордились тем, что живем в “казармах”, не так, как изнеженные дворянчики, что, по существу, приучило нас к будущей обстановке, когда пришлось уже быть в настоящей казарме. Состав юнкеров в училище был далеко не дворянский, большинство происходило из разночинцев».

Юнкеров младших классов называли «козерогами». Прозвище не очень-то лестное. Однако старшие относились к ним по-товарищески. В своих воспоминаниях Борис Михайлович подчеркнул: «К чести нашего училища надо сказать, что различий между отношением к юнкеру старшего или младшего класса не было, и «козерог» был равен с юнкером старшего класса. Не то было в Павловском, Александровском, а особенно в Николаевском кавалерийском училищах, где юнкер старшего класса держал себя довольно высокомерно по отношению к «козерогу» и иногда просто измывался над своим товарищем по училищу».

Впрочем, вспомним свидетельство князя, потомка Рюриковичей, крупного ученого, отважного путешественника, яркого мыслителя, известного анархиста Петра Алексеевича Кропоткина. Он учился в Пажеском корпусе — самом привилегированном высшем учебном заведении России. Здесь пребывал «цвет» аристократии. В середине XIX столетия, по свидетельству Кропоткина, среди пажей была обычна «дедовщина».

«Если мальчик каким-нибудь образом не подчинялся капризу камер-пажа, — писал он, — то это вело к тому, что 20 воспитанников старшего класса, вооружившись тяжелыми дубовыми линейками, жестоко избивали ослушника, проявившего дух непокорности». Более того, бывало и нечто похуже:

«Камер-пажи делали все, что хотели. Всего лишь за год до моего поступления в корпус любимая игра их заключалась в том, что они собирали ночью новичков в одну комнату и гоняли их в ночных сорочках по кругу, как лошадей в цирке. Одни камер-пажи стояли в круге, другие — вне его и гуттаперчивыми хлыстами стегали мальчиков. Цирк обычно заканчивался отвратительной оргией на восточный лад. Нравственные понятия, господствовавшие в то время, и разговоры, которые велись в корпусе по поводу “цирка”, таковы, что чем меньше о них говорить, тем лучше».

Так было именно в среде «избранных». Не зря Шапошников гордился тем, что в его военном училище, где преобладали представители «среднего» сословия, разночинцы из малообеспеченных семей, подобных безобразий не наблюдалось, а отношения между старшими и младшими сохранялись товарищескими. И впредь, общаясь с подчиненными, рядовыми, многие из окончивших это училище не позволяли себе грубости, чванства, высокомерия. После Февральской буржуазной революции 1917 года, развала русской армии, падения дисциплины немало офицеров, дурно обращавшихся с солдатами, было ими убито. Шапошников избежал столь горькой участи и даже был избран солдатами командиром. Но об этом — чуть позже.

ДВА ВЕЛИКИХ КНЯЗЯ

О своем военном училище и его преподавателях Шапошников отзывался тепло и с благодарностью. Их непосредственный начальник и воспитатель штабс-капитан Бауэр стремился прививать им лучшие качества офицера, прежде всего — честность и ответственность. «Я, — писал Борис Михайлович, — следуя по службе его принципам, в отношениях с подчиненными всегда достигал успеха».

Судя по его воспоминаниям, в училище преобладал дух взаимного уважения, высоких представлений о чести офицера и даже, отчасти, свободомыслия. Сам он и прежде учился судить о людях не по чинам и званиям, не по титулам и богатству, а по их личным качествам и делам.

Очень показательны в этом отношении два эпизода его юнкерской жизни. Лучше предоставить слово ему самому, чтобы сохранить авторскую интонацию. Приведем значительный фрагмент его мемуаров: «За зимний период наше училище посетили два высоких лица. Первым из них был командующий Московским округом великий князь Сергей Александрович, впоследствии убитый. Генерал обошел ротные помещения, в столовой во время нашего завтрака попробовал пищу и, никому из юнкеров не сказав ни слова, покинул училище, оставив о себе отвратительное впечатление. Второй персоной был начальник главного управления военно-учебных за-

ведений великий князь Константин Константинович. Недавно вступивший в эту должность, он вызывал своим обращением у кадетов, да и у юнкеров тех училищ, которые комплектовались из кадетских корпусов, неприязнь. Он имел хорошую память на лица. Константин Константинович сочинял стихи, написал в стихах пьесу “Царь иудейский”, поставленную в Эрмитажном театре при его участии в заглавной роли.

Так вот этот «поэт» был принесен к нам на руках кадетами соседнего корпуса. Однако он не рассчитал, в какую среду попал. Обходя ротные помещения, в которых мы находились, он встретил уважаемого нами адъютанта училища и обратился к нему с вопросом: “А, армяшка, ты еще в училище?” Такое обращение нас сразу поразило. Затем мы были построены в роты, и он начал обходить юнкеров, расспрашивая, кто и откуда поступил в училище.

Дошел до нашей полуроты и обратился, в частности, ко мне с вопросом, кто мои родители, сколько мне посылают денег на карманные расходы и сколько отец получает жалованья. Когда я ответил, что отец получает 100 рублей в месяц, великий князь заявил, что это большая сумма. По цивильному листу я узнал, что сам он получает 120 тысяч рублей в год, не считая доходов с удельных имений. Я внутренне вскипел и хотя сдержанно, но твердо ответил, что “ныне рубль дешевле стал”. Начальство мое раскрыло глаза от удивления, а великий князь кончил со мной разговор и быстро пошел дальше. К чести моего начальства, я не имел никаких намеков неудовольствия на мой ответ.

Когда кончился обход, то приказано было идти на первый этаж провожать начальника главного управления. Неохотно потянулись мы для этой процедуры. Сойдя в вестибюль, Константин Константинович, смотря поверху, сказал: “Где-то тут была моя шинель”. Очевидно, он рассчитывал, что кто-нибудь из офицеров или юнкеров бросится ему подавать шинель. Воцарилось молчание. Начальник училища не растерялся. Он приказал швейцару подать шинель.

Начальник главного управления прибыл на руках малышей-ка-детов. Ему удалось уйти от нас на собственных ногах.

Непривычное для нас обращение на “ты”, боязнь подать кому-либо руку, высокомерие и дутый либерализм великого князя Константина Константиновича вызывали у нас если не озлобление, то, во всяком случае, скептическое к нему отношение».

Обратим внимание: сказано о скептическом и неприязненном отношении к великим князьям не только самого Шапошникова, но и, по-видимому, многих юнкеров. Вряд ли так проявлялась не-

нависть к самодержавию. Все-таки они с детства воспитывались вер-ноподанными, присягали на верность царю. Но это не мешало им видеть в великих князьях, а, возможно, даже и в «помазаннике Божьем» весьма ограниченных людей, прежде всего из-за своего особого положения в обществе, оторванности от жизни подавляющей части населения империи.

Предвижу контраргумент: разве не юнкера противостояли в Москве большевикам и упорно защищали Кремль? Разве не юнкера отдавали свои жизни в Гражданскую войну на стороне белой армии?

Да, было так. Только не следует путать два очень разных периода в истории России (сейчас такое смешение характерно для слишком многих). Самодержавие свергли в феврале 1917 года усилиями, в частности, значительной части дворян, офицерства. Если тогда и были выступления юнкеров в защиту царя, то робкие и недолгие.

Война с большевиками — другое дело. В ней столкнулись интересы сторонников буржуазного строя западного образца и приверженцев народовластия (многие из них не ладили между собой, оставаясь непримиримыми борцами с «буржуями»). Хотя, безусловно, с обеих сторон преобладали имевшие смутное или субъективное представление об идеалах, которые им довелось отстаивать.

Итак, юнкерское училище воспитывало Шапошникова не солдафоном или спесивым «золотопогонником», а образованным офицером — человеком чести с высоким чувством собственного достоинства.

ЗВАНИЕ ОФИЦЕРА

С 15 мая 1902 года началось обучение в полевых условиях, в лагерях, завершающееся к 10 августа производством юнкеров в первый офицерский чин подпоручика.

Неожиданно летом их вызвали на Ходынское поле, где военный министр генерал Куропаткин проводил смотр их училища и Александровского, более привилегированного, куда поступали почти исключительно дворяне, кадеты. На смотре выяснилось, что питомцы Московского пехотного в строевой подготовке значительно превосходят александровцев.

Куропаткин особо поблагодарил роту, в которой состоял Шапошников, и все их училище, признавшись, что никак не ожидал увидеть так хорошо подготовленных недавно еще штатских людей.

6П

В августе они приняли участие в больших, армейского масштаба маневрах под Курском. В них участвовало около 100 тысяч человек и до 200 тысяч лошадей. «Южной» группой командовал Куро-паткин, «Северной» — генерал-фельдмаршал великий князь Михаил Николаевич. Шапошников был командиром взвода, входившего в «Северную» группу (она проиграла по всем статьям).

В старшем классе Шапошникова назначили командиром взвода. Теперь он нес ответственность за полсотни человек. А потому получал взыскания за любого провинившегося подчиненного. И хотя сам он в младшем классе ни разу не был наказан, теперь пришлось просидеть два месяца без отпуска за проступки своих подопечных. Тем не менее 20 октября 1902 года он был произведен в армейские унтер-офицеры, а на следующий день — в младшие портупей-юнкера.

Зимой он окончательно стал заядлым театралом: слушал оперы, смотрел балеты, посещал спектакли Художественного театра. В пасхальную неделю он нес почетный караул в Георгиевском зале Кремля. В ночную смену к ним подошел комендантский адъютант, капитан. Он обратился к Шапошникову:

— Не холодно ли стоять?

По уставу караульному запрещалось вступать в разговоры, отвечать на вопросы. Думая, что офицер проверяет его, Шапошников промолчал. Капитан задал тот же вопрос второму караульному и вновь не получил ответа. Обиженный капитан стал упрекать их, а затем и ругать за неприличное поведение. Он готов был, пожалуй, дать волю рукам, но помнил, что по уставу часовой — лицо неприкосновенное. Офицер в гневе удалился, привел смену и тогда наконец-то услышал объяснение Шапошникова. Капитан, желая наказать своих обидчиков, повел их к начальнику внутреннего караула и вынужден был убедиться, что молодые юнкера лучше него знают и соблюдают уставные отношения.

Закончил Борис Шапошников училище лучшим учеником. Имя его занесли на мраморную доску. Получил он и премию: 100 рублей. При распределении он предпочел 13-й лейб-гренадерский Эриванс-кий полк, расквартированный близ Тифлиса, 1-й стрелковый Восточно-Сибирский полк (на Дальнем Востоке началась война с Японией) или 1-й стрелковый Туркестанский батальон (в Ташкенте). Последний и стал местом его назначения.

О состоявшемся производстве в офицеры их известила в подмосковном лагере телеграмма от Николая 11.10 августа. Дежурный офицер скомандовал: «Горнист, труби сбор!» По заведенному обы-

чаю горнист вместо обычного протрубил офицерский сбор (за что, так же по обыкновению, садился под арест). А около лагеря уже собралось множество извозчиков, чтобы везти новоиспеченных офицеров в город, где им теперь были открыты двери в рестораны, увеселительные заведения. Разрешалось развлекаться три дня. Шапошников с шестью друзьями отобедали в отдельном кабинете московской гостиницы, закончив вечер в кафешантане «Яр».

Веселье вскоре продолжилось дома, где он до осени был в отпуску. Местная учащаяся молодежь проводила каникулы. Он закрутился в вихре пикников, вечерних гуляний и свиданий, званых обедов и ужинов. В Ташкент отбыл 10 октября и, проехав Кавказ, Каспийское море, Ашхабад, через 9 дней прибыл к месту назначения.

Борис Шапошников стал теперь командиром роты. Из двадцати офицеров молодых было шестеро. Они вели себя тихо и скромно, немного тушуясь перед старшими. Русские и украинцы составляли в батальоне лишь половину; остальные были поляки, евреи, грузины и армяне. Местное население к воинской службе не привлекалось.

Шапошникову не пришлось долго входить в курс дел: он был отлично подготовлен к командной должности. Хотя порой случались конфликты. Один из подчиненных — фельдфебель Серый, сверхсрочник — чувствовал себя настоящим хозяином роты. Однажды Шапошников обучал солдат оружейным приемам. Но, придя в очередной раз на занятия, заметил, что рядовые выполняют «на караул» не по уставу, с измененными движениями. На вопрос, почему так делается, унтер-офицер ответил, что так приказал фельдфебель.

— Позвать фельдфебеля Серого! — распорядился Шапошников, рассерженный тем, что младший по званию отменил его указания, не имея на это ни оснований, ни права.

— Фельдфебель Серый, — сказал он, когда тот явился, — возьми строевой устав и прочти, как делается прием «на караул».

Серый прочитал.

— Понял ты или нет? — спросил Шапошников.

— Понял, только у нас иначе делается.

— Так вот, запомни раз и навсегда, что нужно делать так, как написано в уставе. А кунштюки с винтовкой я и сам умею делать! Дай сюда винтовку и командуй.

Шапошников показал, как следует брать «на караул» по уставу. А затем повторил тот же прием диковинным образом: от ноги под-

бросил перед собой винтовку так, что она трижды перевернулась в вертикальном положении, и ловко поймал ее на уровне груди.

— Видел, как можно делать? Но это не по уставу. И впредь не сметь отменять уставных требований!

Посрамленный фельдфебель удалился и с той поры больше не своевольничал. А Шапошникову приходилось обучать подчиненных не только военному делу, но и азам грамотности (некоторые из них даже плохо знали разговорный русский язык).

В конце года ему пришлось на короткий срок заняться другой работой. Он и не догадывался, что это — первые шаги в той деятельности, которая станет главной в его жизни. Его вызвали в распоряжение начальника одного из отделов Генерального штаба, поручив наблюдать в типографии округа за печатанием нового секретного мобилизационного расписания. Занятие было хлопотное, времени требовало много, держало в постоянном напряжении. Но он почувствовал, что именно здесь, в Генеральном штабе, находится мозговой центр вооруженных сил.

У Шапошникова всегда была склонность к осмыслению боевых операций и общей военной стратегии. Он умел и любил учиться. В Туркестане условий для этого было немного. Порой офицеры Генерального штаба выступали с докладами в гарнизонном офицерском собрании. Темы были преимущественно исторические. Два сообщения по истории батальона сделал Шапошников (между прочим, здесь служил Куропаткин). Он много читал; благо что библиотека в части была хорошая.

«Я частенько сидел дома и читал, — вспоминал он. — Но от общества отставать тоже было нельзя, поэтому я посещал вечера и в своем собрании, и в гарнизонном, танцуя и слегка ухаживая за молодыми девицами и дамами. По неписанному обычаю за дамами своего батальона, мы молодежь, никогда не ухаживали, и это спасало батальон от разных неприятных случаев. Имея знакомства в кругах полусвета, молодежь изредка заглядывала во второразрядные кафешантаны».

Однако времени на развлечения было немного. Шапошников усердно и успешно проводил занятия со своей ротой. Она заняла первое место на смотре по стрелковому делу, да и весь батальон показал отличные результаты. А сам Борис Николаевич вдобавок обучался фехтованию и верховой езде в конном строю.

Ему предложили перейти на службу в Генеральный штаб помощником старшего адъютанта мобилизационного отдела. «Такое предложение мне, — писал он, — всего год назад выпущенному из

училища офицеру, конечно, льстило. К жалованью я получил бы прибавку в 25 рублей в месяц, надел бы красивую адъютантскую форму: красный воротник с белым кантом, красная подкладка у сюртука, аксельбанты, шпоры и т.д. Минусом было то, что я уходил из строя, и двери Академии Генерального штаба для меня, как для офицера, не прослужившего трех лет в строю, уже навсегда закрывались.

Решил посоветоваться со старшими товарищами, и прежде всего с председателем суда общества офицеров капитаном Смирновым. Он просил дать ему подумать и в то же время доложил командиру батальона Бердяеву. Тот вызвал меня к себе и поставил вопрос прямо: собираюсь ли я идти в Академию и что толкает меня уйти из батальона. Я ему чистосердечно ответил, что в Академию Генерального штаба готовиться собираюсь. Разговор закончился тем, что Бердяев посоветовал отказаться от предложения, что я и сделал».

В 1904 году началась Русско-японская война. За ее ходом постоянно следили все офицеры, горячо обсуждая сражения и горько переживая наши поражения. Все желали отправиться в районы боевых действий. Некоторых штабных работников отправили на войну, строевых войсковых офицеров — не брали. Туркестанский округ граничил с Афганистаном, находившимся под «покровительством» Великобритании. Не исключалось, что враги России, воспользовавшись ее поражениями от японцев и переброской сил на Дальний Восток, могут попытаться завладеть ее среднеазиатскими территориями. К тому же во многих городах России бастовали рабочие, бунтовали крестьяне; конфликты доходили до кровавых столкновений. Хотя в Туркестане было относительно спокойно.

В 1905 году в часть прибыли дополнительные пулеметы, а также призванные из запаса прапорщики. Теперь было разрешено от каждого батальона послать на театр военных действий по два младших офицера. Пришлось бросать жребий. Шапошникова удача обошла: он остался.

Как бы сложилась его судьба, попади он тогда на фронт? Известно: новичкам в бою приходится особенно трудно. Они погибают значительно чаще опытных воинов. Во-первых, молодой офицер старается отличиться, показать свою храбрость. Во-вторых, он еще не умеет верно оценить обстановку, позаботиться о своей безопасности.

Один из товарищей Шапошникова, отправившийся на Дальний Восток, был убит в первом же бою. Погиб и второй его друг, с которым он стоял в карауле в Кремле.

«На полях Маньчжурии, — полагал Шапошников, — русская армия накапливала боевой опыт, хотя и в неудачных боях. До нас он доходил слабо — через раненых офицеров или из газет. Наши окружные приказы молчали, и подготовка войск велась по прежним боевым уставам».

Однако тревожили не только события на фронте. В стране было напряженным и внутреннее положение. Еще летом 1903 года в Златоусте войсками были расстреляны рабочие, собравшиеся на площади перед заводом и домом горного начальника с требованиями повысить зарплату и улучшить условия труда. В Туркестане о событиях в Центральной России знали мало: цензура не дремала.

«Кровавое воскресенье» 9 января 1905 года, конечно же, не осталось незамеченным в офицерской среде. «Стрельба войск по шедшим с иконами рабочим, — по его словам, — была таким происшествием, которое заронило сомнение в правильности принятых правительством мер не в одну офицерскую душу. Разговоров, во всяком случае, было много».

Сделаем отступление. В 2005 году исполнилось ровно 100 лет со дня этого события. И снова было 9 января — воскресенье. Память о той трагедии средства массовой пропаганды нынешней России постарались стереть из народного сознания (ведь Николая II, получившего тогда прозвище «Кровавый», возвели в ранг святых).

А «предреволюция» 1905 года должна бы представлять большой интерес для современных историков, социологов, политологов и всех, кого интересует жизнь общества вообще и российского в частности. Совсем недавно, в горбачевско-ельцинское время, называемое то «перестройкой», то «катастройкой», произошел у нас революционный переворот — от социализма к капитализму, власти буржуазии. Полезно сравнить результаты того давнего и нынешнего кризисов.

Общественные противоречия, прежде всего между трудящимися и властью, владельцами капиталов, в то время усиливались, перейдя в фазу острой конфронтации. Сказалось и поражение в войне с Японией. Как вскоре выяснилось, это был кризис роста. После подавления революционных выступлений правительство предприняло ряд мер, позволивших стабилизировать ситуацию, достичь относительного социального согласия. Страна стала наращивать экономический потенциал.

(Октябрьская революция 1917 года, несмотря на страшную Гражданскую войну, тоже была кризисом роста. Всего через десять лет после кровавой междоусобицы Россия, пережив острейший

кризис в сельском хозяйстве, вызванный ускоренной коллективизацией и двумя неурожайными годами, необычайно быстро оправилась, превзойдя практически по всем пунктам показатели экономики царского периода. Затем последовал небывалый в истории подъем страны.)

Тогда были кризисы роста. А каким оказался кризис конца XX века? По всем данным — чудовищного упадка. Расчленили великую Россию (СССР). Крупнейшее по площади государство, недавняя сверхдержава, превратилась в слаборазвитую страну с вымирающим коренным русским населением. И до сих пор, несмотря на заклинания о благах «демократии» и незначительный рост ВВП, ничего принципиально не меняется. Произошел кризис деградации: структура общества стала уродливой по всем критериям: социальному, научно-техническому, культурному, нравственному, экологическому.

Вернемся в 1905 год. Борис Михайлович Шапошников тогда не мог догадаться, что в государстве Российском начались революционные события. Он стал отличным строевым офицером, был на хорошем счету у начальства, прекрасно ладил с товарищами и подчиненными. Казалось бы, ему имело смысл продолжить столь успешно начатую карьеру. Но его привлекала не просто служба, а военно-интеллектуальная деятельность (назовем ее так). А центром ее был Генеральный штаб.

В АКАДЕМИИ ГЕНШТАБА

Любовь Шапошникова к чтению и знание художественной, исторической и научной литературы не остались незамеченными. Его избрали заведующим офицерской библиотекой. Он предложил увеличить ежемесячный взнос для подписки и пополнения фонда с полутора рублей до 2,5. Хотя у офицеров был на счету каждый рубль, они согласились с дополнительными расходами. Факт показательный: многие русские офицеры стремились повысить свой интеллектуальный уровень и как можно больше знать о том, что происходит в Отечестве и в мире.

Судя по некоторым книгам, ими приобретенным (сочинения Максима Горького, роман Чернышевского «Что делать?», повести и рассказы Куприна), в их среде господствовало относительное свободомыслие. Помимо газет местных и монархического толка, они выписывали еще и более либеральные. Это было возможно благода-

ря командиру батальона полковнику Бердяеву (по-видимому, родственнику известного философа Н.А. Бердяева). Он, конечно, не поощрял «вольнодумство», но и не пресекал его. Когда в казармах появились революционные прокламации, Бердяев пояснил офицерам, что наказывать следует только распространителей запрещенных листовок.

«Однажды осенью 1905 года, — вспоминал Шапошников, — я и товарищ разговаривали в канцелярии батальона о введении конституции в России. Присутствовавший при этом разговоре подполковник Лепехин, помощник командира батальона, напустился на нас: как мы, офицеры, хотим ограничить волю царя. В это время в комнату из своего кабинета вышел Бердяев. Когда узнал, в чем дело, усмехнулся и сказал подполковнику: “А ведь не плохо бы было, Константин Александрович (так звали Лепехина), иметь хорошую конституцию, наподобие английской”. Тот был окончательно сражен и решил, что если командир батальона рушит устои самодержавия, так что же тут говорить, и постарался поскорее уйти из канцелярии.

17 октября 1905 года вышел известный манифест Николая И, возвещавший о народном, вернее буржуазном, представительстве, свободе слова, печати, собраний и т.д. По городу прокатилась волна митингов, собраний, не обошлось дело и без стрельбы у городской думы. Выпущены были политические арестованные из тюрьмы.

Среди офицеров происходили порой жаркие споры по поводу самых существенных вопросов положения в стране, действий правительства. Однако долг службы брал верх, и сколько бы ни спорили между собой, службу несли исправно. Масса солдат оставалась в повиновении у своего начальства, только больше предлагалось вопросов в связи с различными политическими событиями, а ответы давались на них порою, может быть, и не совсем толковые. Спокойствие командира батальона полковника Бердяева передавалось и остальным офицерам батальона. Одно могу сказать, что черносотенных настроений в батальоне не было».

Революционные веяния распространялись среди солдат. В одной из частей произошло даже небольшое восстание. Вечером после переклички солдаты, взяв винтовки, устроили митинг во дворе крепости. Их окружили, требуя сложить оружие, дело дошло до короткой перестрелки, во время которой один офицер был убит, а другой ранен.

В мемуарах Борис Михайлович рассказал об этом эпизоде очень спокойно, даже не упомянув, какие последовали репрессии, слов-

но не произошло ничего особенного. Возможно, тогда в России происходили гораздо более серьезные инциденты такого рода.

У них вскоре произошел другой чрезвычайный случай: со склада исчезло 8 пулеметов вместе с часовым. Поиски похищенного долго оставались безрезультатными, пока один пристав не узнал, что пулеметы зарыты за городом. Через несколько месяцев неизвестный выстрелом в голову убил этого пристава и скрылся в толпе.

Кражу оружия и патронов солдаты совершали обычно из корысти, получая немалые деньги. Оружие тайно вывозили на Кавказ, главным образом в Баку.

В ту пору в Закавказской организации большевиков одним из активных деятелей был Иосиф Джугашвили, призывавший пролетариат к вооруженной борьбе. В одной из своих листовок он писал: «Час восстания близок! Необходимо, чтобы мы встретили его во всеоружии! Только в таком случае, только при помощи всеобщего, повсеместного и одновременного вооруженного восстания мы сможем победить нашего гнусного врага — проклятое царское самодержавие».

Мог он подумать, бравый царский офицер Шапошников, что через полтора десятилетия ему доведется встретиться с Иосифом Джугашвили, ставшим Сталиным, на Гражданской войне в рядах Красной Армии!

В 1905 году Борису Михайловичу пришлось ознакомиться с программами разных партий — не из интереса к политике, а чтобы толково отвечать на вопросы солдат. «Поражение русской армии в 1904 и 1905 годах и революция 1905 года являлись такими событиями, которые встряхнули спячку русского государства», — справедливо отметил он.

Правда, жестче стала цензура. Закрыли его любимый научно-популярный журнал «Мир Божий» за обличительную статью «Армия и общество (элементы вражды и препятствий)». Действительно, в русской армии многое не отвечало ни новым методам ведения войны, ни здравому смыслу. Например, на каждые 500 солдат приходилось по одному генералу. Большинство из них лишь пользовались положенными по чину льготами, занимая должности сугубо штатские и незначительные.

Опыт Русско-японской войны заставил пересмотреть целый ряд официальных наставлений. Были учтены новые методы наступления — широкими цепями, перебежками, ползком. Появился вид упражнений: переползание. Дело доходило до курьезов. Один командир батальона, построив солдат в цепь, приказал ползти, а че-

рез некоторое время скомандовал по привычке: «Кругом!» Все развернулись на животах и двинулись в обратном направлении. Но, конечно, многие нововведения были оправданны и улучшили быт и боевую подготовку военных.

В конце 1906 года у Шапошникова появилась возможность переложить часть своих обязанностей на офицера, вернувшегося с войны, и заняться подготовкой к экзамену для поступления в Академию Генерального штаба. Сдавать надо было тактику, строевые уставы всех родов войск, математику, всеобщую и русскую историю, географию, русский язык (диктант и сочинение), немецкий и французский языки, верховую езду. Нагрузка была большая. Как писал Шапошников: «За всю историю батальона, начиная с 1865 года, я был третьим, кто направлял свои стопы в академию. Первым кончил ее Куропаткин, вторым в 1906 году поступил поручик Руднев. Третьим безумцем был я».

Успешно выдержав окружные испытания, он получил право отбыть с места службы для подготовки к экзаменам. С тяжелым багажом, состоявшим в основном из книг, он приехал домой, а затем отправился в Петербург. Всего в этот год поступало 15.0 офицеров, а принято было 124. Шапошников был шестнадцатым со средним баллом 9,8 (высший — 10,23, низший — 8).

Сплоховал он только на экзамене по французскому. Перевел так, что в одном из сражений в Италии Наполеон отправил «ездящую пехоту» по выбранному направлению. Один из ассистентов поинтересовался, что это за такой род войск — «ездящая пехота»? Была она у Наполеона? «Нет, не было». «Тогда и переведите правильно». Шапошников, подумав, исправил: «посадил пехоту на лошадей». И все-таки балл ему снизили до 8.

«Учебный день начинался рано, — вспоминал Борис Михайлович. — Три раза в неделю в 8 часов утра мы уже были в седле, занимались в манеже верховой ездой. С 9 утра — лекции. Продолжались они до 12 часов дня, потом 30-минутный перерыв для завтрака, и до 4 часов дня лекции, групповые занятия по тактике или же топографическое черчение. После 4 часов слушатели расходились. На младшем курсе нам мало приходилось заниматься дома, поэтому вечерами я приводил в порядок записи и читал необходимую литературу».

Иногда оставалось свободное время (и сэкономленные деньги), и тогда Борис Шапошников посещал балет и оперу Мариинского театра (танцевали Павлова, Карсавина, Кшесинская; пели Шаляпин, Собинов). Не допущенную к театральной постановке оперу

«Золотой петушок» Римского-Корсакова слушал в Петербургской консерватории. (Много позже любовь к опере сказалась и на его личной жизни: женой стала прекрасная певица.)

В воспоминаниях Борис Михайлович подробно охарактеризовал нескольких преподавателей академии. Судя по всему, среди них немало было людей талантливых, знающих и увлеченных своей профессией, хотя попадались и бездарности. С большим интересом и немалой пользой слушал Шапошников лекции по истории XIX века и русской истории до правления Александра III. Первый цикл читал профессор Форстен, сообщивший, помимо всего прочего, об основных социальных и философских учениях, включая марксизм. Русскую историю преподавал профессор (в советское время — академик) С.Ф. Платонов. Его любимой темой было «Смутное время на Руси». Она оказалась чрезвычайно актуальной для XX столетия.

В группе Шапошникова руководителями были полковники Добрынин, а затем Бонч-Бруевич. Позже, во время мировой войны, они занимали высокие штабные должности и оба оказались в Красной Армии.

Странная на первый взгляд закономерность. Отличные царские офицеры предпочли служить на стороне большевиков, а не белогвардейцев. Конечно, бывало и иначе, но среди наиболее образованных военнослужащих примерно половина (если не больше) не пожелали участвовать в «демократическом» воинстве, поддержанном иностранными государствами. Один из будущих руководителей белой армии уже в те годы не внушал Шапошникову уважения. Даже напротив, вызывал презрение. Впрочем, предоставим слово Борису Михайловичу. Эпизод, рассказанный им, целесообразно воспроизвести с документальной точностью: «Со мной на курсе учился поручик лейб-гвардии конного полка барон Врангель, впоследствии один из руководителей русской контрреволюции на юге России в период Гражданской войны 1918—1920 годов, так называемый «черный барон». Окончив Горный институт, Врангель пошел служить в архиаристократический конный полк, участвовал в русско-японской войне. Вернувшись в Петербург уже в чине поручика гвардии, он поступил в академию. Известный кавалергард Игнатьев в своих воспоминаниях “Пятьдесят лет в строю” говорит о том, что офицеры 1-й гвардейской кавалерийской дивизии избегали знакомства с офицерами 2-й гвардейской дивизии. Вот так же и Врангель в академии вел знакомство только с гвардейцами и кое с кем из армейцев. Я не принадлежал к числу последних и никогда не здоровался с Вран-

гелем. Высокого роста, худой, черный, он производил отталкивающее впечатление.

Подошла очередь экзамена по геодезии и для Врангеля. Вышел, взял билет, на доске написал: “Барон Врангель № 8”, обозначив номер билета, который вытащил. Вслед за ним вышел сотник казачьего Донского полка Герасимов, очень скромный, умный и тактичный офицер. Вынул билет, не помню сейчас, какой номер, ну, положим, № 12, и написал: «Герасимов № 12». Оба стали готовиться к ответу. Герасимов вытащил очень легкий билет — описание мензулы, а у Врангеля был трудный, с какими-то математическими вычислениями. Смотрим, Врангель все заглядывает в программу, затем берет губку, смывает свой № 8 и пишет № 12». Таким образом, у двух слушателей оказался один и тот же билет № 12. Ждем, что же будет дальше. Подходит очередь отвечать Врангелю. Шарнгорст посмотрел в свои записи, потом на доски с номерами билетов и спрашивает Герасимова: «Как это у вас оказался тоже билет № 12?» Тот отвечает, что он его взял и его номер должен быть записан у Шарнгорста. Врангель молчит. И вот, к нашему удивлению, строгий, неподкупный старик генерал Шарнгорст говорит: «Вы, барон Врангель, отвечайте № 12, а вы, сотник Герасимов, № 8». Но Герасимов и за № 8 получил 12 баллов. Конечно, 12 баллов получил и Врангель, но престиж Шарнгорста в академии упал.

Когда закончился экзамен, в кулуарах собрался курс, и началось обсуждение поступка Врангеля. К сожалению, суда общества офицеров у нас не было. По адресу гвардейцев говорили много нелестного. Идти к начальству с жалобой не позволяла офицерская этика, да и что начальство, когда сам Шарнгорст покрыл жульничество Врангеля. Поругались-поругались, и число бойкотирующих Врангеля, т.е. не здоровающихся с ним, увеличилось».

ПРИЧИСЛЕН К ГЕНЕРАЛЬНОМУ ШТАБУ

После двухлетней учебы в академии получившие на экзаменах свыше 10 баллов шли на дополнительный курс, остальных отправляли в войска как окончивших по второму разряду. Шапошников был среди отличников.

Несмотря на широкий спектр военных дисциплин, по свидетельству Бориса Михайловича, «ни о какой военно-экономической подготовке государства к войне почти не было речи, так как вообще об этом почти никто не думал даже в Генеральном штабе».

(Упомянул он об этом не случайно: значительно позже ему пришлось активно участвовать в подготовке СССР ко Второй мировой войне.)

Один из преподавателей, профессор полковник Беляев, смело критиковал недостатки русской армии, прося, чтобы его суждения не выходили за стены аудитории. Однако в конце зимы 1909 года он пришел на лекцию огорченный:

— Я вас, господа, просил не выносить из этой аудитории то, что в ней говорится. Вы этого не сделали, и я дочитываю вам курс, а затем ухожу из академии в строй.

«Мы сейчас же эту болтовню приписали гвардейцам, — писал Шапошников, — и прежде всего Врангелю, болтающемуся при дворе».

Другой профессор — Н.А. Данилов, специалист по истории новейших войн — назвал наше неудачное наступление на японцев «бароньим» (командовали бароны Бильдерлинг, Штакельберг, Ти-зенгаузен, Бринкен, Мейзендорф). «Во главе этого “стада баронов”, — писал Борис Михайлович, стоял не лев, а просто Куро-паткин, постоянно колебавшийся и притом иногда пасовавший перед баронами».

Судя по всему, существовал немалый антагонизм между армейскими и гвардейскими офицерами. Последние обычно были неплохо подготовлены по общим дисциплинам, прекрасно знали иностранные языки, умели вести салонные беседы, имели широкий круг знакомых среди вельмож и высших должностных лиц. Большинство гвардейцев были богаты, а потому карты и схемы за них выполняли наемные чертежники. Армейцам, жившим на скромном бюджете, приходилось делать самим эту кропотливую работу. Зато они отлично усваивали материал и детально разбирались в военной картографии.

Однако на экзаменах и докладах члены комиссий частенько отдавали предпочтение знатным гвардейцам. Шапошников привел такой пример:

«В один из вечеров докладывал Врангель и Сулейман — яркий гвардеец и степенный армеец. Темой обоих докладов были действия русских на Кавказском театре в Крымскую войну. Врангель докладывал первую половину, а Сулейман — вторую. Оппонентами были генерал Колюбакин и полковник Ниве. Врангель доложил посредственно, но комиссия ему поставила 12 баллов. Сулейман докладывал отлично, по нашему мнению, но оппоненты придирались к мелочам. Как только комиссия вышла за двери, чтобы

7?,

обсудить отметку, раздались аплодисменты и крики: “Браво, Сулейман!” В аудиторию сейчас же вернулся Ниве и заявил: “Господа, вы не в Александрийском театре!” Однако наше выступление все же заставило комиссию поставить Сулейману 11 баллов. Этот эпизод еще лишний раз показывает, как враждебно курс был настроен к Врангелю».

И совсем уж курьезный случай произошел на приеме у Николая II курса, который окончил и Шапошников.

Они прибыли в Петергоф. В одном из залов дворца их построили в шеренгу по старшинству баллов, полученных на выпускных экзаменах. Не причисленные к Генеральному штабу стояли на левом фланге с интервалом 10 шагов. Там находился, в частности, статный и знатный лейб-гвардии поручик Кульнёв, знакомый царской семьи, успехами в учебе не блиставший, а потому оставшийся «второразрядником».

«Николай II, — вспоминал Шапошников, — стал обходить слушателей, здороваясь за руку и задавая всем один вопрос: “Какой части и где она стоит?” Так постепенно он дошел до конца причисленных. Затем ему начальник академии пояснил, что дальше идут уже не попадающие в Генеральный штаб. Увидев Кульнева... Николай II довольно долго с ним разговаривал, а затем, обратившись к непричисленным, поздравил их с переводом в Генеральный штаб. Если бы это было во времена Павла I, то не успевшие в науках были бы переведены в Генеральный штаб, а мы, успешно окончившие, ходили бы еще непричисленными. Но существовал закон, и все осталось, как положено.

Этим и закончилось наше представление. Николай II ушел, нам предложили позавтракать в соседних комнатах. Выпив по рюмке водки и немного закусив, мы поспешили вернуться в Петергоф, а затем и в Петербург. Ни у кого не было желания задерживаться во дворце. Больше я уже Николая II с его бесцветными, ничего не выражающими глазами не видел.

Гораздо оживленнее и веселее прошел наш товарищеский ужин в академии. Начальство академии и преподавательский состав приглашались уже по выбору. На ужине было шумно и весело».

Теоретические знания, полученные в академии, теперь надо было уметь применять на практике. По признанию Бориса Михайловича:

«Академия привила мне любовь к военной истории, научила извлекать из нее выводы на будущее. К истории я вообще всегда тяготел — она была ярким светильником на моем пути. Необходимо было и дальше продолжать изучать этот кладезь мудрости».

Глава 3

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

Впредь будут воевать не армии, а учебники химии и лаборатории; армии будут нужны только для того, чтобы было кого убивать по законам химии снарядами лабораторий.

В. Ключевский

КОМАНДИР

Окончив Академию Генерального штаба, Шапошников летом 1910 года вернулся в Туркестан. Здесь пришлось сначала заниматься штабной канцелярщиной. Затем он стал командиром 7-й роты 1-го Туркестанского стрелкового полка. Он не очень-то ладил с непосредственным начальником, который трезвым бывал только с утра.

А вот с подчиненными у него особых проблем не было. Они быстро поняли, что с новым командиром надо быть честным, откровенно признаваясь в своих «прегрешениях». В таких случаях Шапошников обычно не налагал взыскания, ограничиваясь словесным внушением. Он всегда придерживался этого правила.

В конце года он как офицер Генерального штаба сделал доклад в Ташкенте. С отчаянной смелостью выбрал тему: «Операция 2-й русской армии под Сандепу». Дело в том, что среди слушателей были непосредственные участники этого сражения недавней Русско-японской войны, включая командующего войсками округа и по совместительству генерал-губернатора Александра Васильевича Самсонова (ему тогда едва минуло 50 лет).

Доклад, дополненный картами и схемами, длился полтора часа. Когда, сделав оперативные и тактические выводы, Шапошников закончил, к нему подошел Самсонов, поблагодарил за хороший доклад, поговорил недолго и, крепко пожав руку, еще раз высказал благодарность.

Вскоре у Шапошникова появилось много друзей офицеров. Он по-прежнему не увлекался игрой в карты или пирушками, а продолжал самообразование. В 1911 году его выбрали членом офицерского суда: высокая честь. Свободного времени у него почти не оставалось. «Помимо стрелковых занятий, — вспоминал он, — приходилось проверять и хозяйство. То проверишь ротного каптенармуса и сидишь за пересчитывайием хранящихся в ротном цейхгаузе шапок, мундиров, шаровар, сапог, котелков, то берешь на дом книгу каптенармуса и просчитываешь припек и недопек. Нужно было проверить работу ротной сапожной мастерской, чтобы вовремя чинилась солдатская обувь, а также заглянуть в плотницкую, где готовили обстановку для роты: столы, скамейки, тумбочки и табуретки».

На конец лета 1911 года были назначены корпусные маневры в горной местности между Самаркандским и Термезским гарнизонами. Карты не отличались точностью: пришлось отправиться на рекогносцировку.

Величественная красота могучей горной страны заворожила Бориса Михайловича. Однако опасностей было немало. Двигались по вьючным тропам по краю пропасти; пересекали глубокие ущелья по ветхим висячим мостам.

Вернувшись из командировки, он и его коллега-подполковник составили краткий военно-географический очерк района маневров. Забыли только выяснить с полной определенностью, будут ли обеспечены войсковые части водой. Пришлось вторично отправиться для изучения источников воды.

Во время лагерных сборов на крупном учении его назначили начальником штаба. Впервые пришлось самому разрабатывать план операции, где в его подчинении находилось 5 батальонов с артиллерией и казачий полк. Маневр его группы оказался успешным: они окружили и разгромили «противника».

Если здесь Шапошников проявил отменное тактическое мышление, то на корпусных маневрах выказал смекалку и смелость. Его назначили начальником оперативного отдела главного руководства. Две войсковые группы должны были по плану встретиться, имитируя бой.

В горах при неточных картах они могли разминуться. Шапошников написал для каждой группы маршрут. Но как передать указания? Если среди ночи послать казака, он заплутает да еще может сорваться в пропасть.

Шапошников отправился сам, взяв двух местных джигитов. К утру он вернулся в штаб, выполнив намеченное. А днем, поднявшись

на плато, вместе с другими штабными офицерами наблюдал, как развертывается встречное столкновение полков.

Вернувшись в свою часть, он снова занялся повседневной работой; по вечерам прочитывал новинки военной литературы, просматривал столичные газеты.

Складывалось впечатление, что на Балканах зреет новый острый конфликт. Не пора ли отправляться на Запад? А то вновь просидишь в Туркестане, как во время войны на Дальнем Востоке, так и не понюхав пороха, не слыша свиста пуль. А пока он стремился сделать свою роту образцовой. Для этого организовал соревнование между взводами, награждая победителей (за свой счет). Благодаря постоянным гимнастическим упражнениям на снарядах его солдаты стали подтянутыми, стройными, крепкими.

Ему предложили сделать еще один доклад в гарнизонном офицерском собрании. Он выбрал тему вновь из недавнего прошлого: сражение под Вафангоу (севернее Порт-Артура). У него произошел такой разговор с генерал-квартирмейстером штаба округа:

— А вам известно, капитан, — спросил тот, — что командующий войсками генерал Самсонов участвовал в этом бою?

— Да, известно.

— А вы не промахнетесь в своих выводах?

— Нет, не промахнусь.

— Ну, пойдемте к начальнику штаба округа.

«Тот посмотрел на меня расширенными глазами, — вспоминал Борис Михайлович, — как бы говоря: “Вот выискался храбрец. Не сошел ли он с ума?” И задал тот же вопрос, что и Федяй. По своей доброте он посоветовал полегче быть в выводах. Я успокоил обоих генералов. Ведь в сражении под Вафангоу я разбирал главным образом действия японцев, а не русских. Сказав, что будет три оппонента, из них два полковника Генерального штаба — участники этого боя, — генералы отпустили меня, считая, что они сделали все: предупредили молодого штабс-капитана, который одним неосторожным словом мог испортить себе служебную карьеру.

В назначенный для доклада вечер я стоял за кафедрой. Рядом на стуле лежали нужные мне для справок источники. С прибытием Самсонова начался доклад. Спокойно и не торопясь, я изложил свою тему».

С оппонентами у него проблем не было: два бывалых полковника лишь дополнили сообщение своими воспоминаниями о ходе боя, в котором они участвовали. А молодой офицер Генштаба и вовсе говорил не по существу. Генерал Самсонов высказал сообра-

жения о роли боевого охранения в сражении. Он полагал, что она должна быть минимальной, но Шапошников с ним согласился лишь отчасти, подкрепив свои доводы двумя примерами из той же Русско-японской войны. Все ожидали, как отреагирует высокое начальство на такую демонстрацию «своеволия и вольнодумства».

Как тут не вспомнить проект о введении единомыслия в России незабвенного Козьмы Пруткова: «Занеслись. Молодость; наука; незрелость!.. Вздор!.. Убеждения. Неуважение мнения старших. Безначалие. “ Собственное мнение!.. Да разве может быть собственное мнение у людей, не удостоенных доверием начальства?!”»

Самсонов встал, подошел к докладчику и сказал:

— Хотя мы не сходимся во взглядах на роль боевого охранения, считаю ваш доклад прекрасным и благодарю за него.

Два эпизода, рассказанные Шапошниковым, помогают понять причины необычайно быстрого, легкого падения царской власти и перехода одних военных в стан «демократов», свергших Николая II, а других — в Красную Армию.

В читальне гарнизонного собрания оказалась черносотенная газета «Русское знамя» с фельетоном «Поход в Бухару русских генералов за бухарскими звездами». В нем хлестко критиковались неблаговидные делишки военачальников Туркестанского округа, в частности Лилиенталя (он отличился еще и тем, что копии телеграфных донесений в штаб округа он адресовал своей жене!).

Другой случай. Весной 1911 года к ним прибыл военный министр генерал Сухомлинов. В своих воспоминаниях об этой поездке он упомянул о «жадном внимании», с каким офицеры «относились ко всему, что касалось государя». А когда он перед войсками передавал «привет государя и его благодарность за службу, трудно описать тот неподдельный восторг, который охватывал всю солдатскую массу, наполнявшую ряды колонн».

Прежде всего, отметим, что именно черносотенная газета резко отозвалась о непорядочных деяниях генералов. Это может показаться странным для тех просвещенных читателей, которые привыкли, что принято называть черносотенцами подонков, устраивавших еврейские погромы и подавлявших революционные выступления. В действительности же организовывались в «черные сотни» консерваторы, «правые», сторонники укрепления царской власти и эволюционного развития России. (В наше время затмения умов и потери ориентиров стали называть «правыми» тех, кто разрушал и рушит устои прежней советской власти и осуществляет «демократические» буржуазно-революционные реформы в стране.)

Можно поддерживать или оспаривать идеологию черносотенцев, но нельзя не признать ее обоснованность и честность, пусть даже она и шла вразрез с объективными социально-политическими и экономическими процессами. Она не устраивала многих высокопоставленных лиц. Они лишь делали вид, что верой и правдой служат существующей системе. Желали прежде всего блюсти собственные интересы (обычное вырождение номенклатуры). Но при этом, подобно Сухомлинову в Туркестане, лицемерно демонстрировали патриотизм и верноподданнические чувства. Такая двуличность не оставалась не замеченной.

По словам Шапошникова, поездка военного министра более всего напоминала не инспекторскую проверку, а увеселительную прогулку с сомнительными целями: «Ташкентский гарнизон видел Сухомлинова только на параде у вокзала, когда он объезжал ряды колонн в форме “кавелахтских гусар”. Никакого приветствия войскам от государя Сухомлинов не передавал. Наоборот, по городу ходили слухи, что его больше интересуют дела какой-то хлопковой компании, представителя которой, князя Андроникова, оказавшегося впоследствии, по воспоминаниям самого же Сухомлинова, аферистом, военный министр привез в своем вагоне в Ташкент. Не знаю, может быть, где-нибудь на периферии округа военный министр и входил в нужды войск, но в Ташкенте он явно ими не интересовался».

Многие русские офицеры готовы были честно служить Богу, царю и Отечеству. А немалое число высших чинов и чиновников стремилось выйти из-под сурового надзора со стороны верных сторонников самодержавия, в частности черносотенцев. Им более по душе была конституционная демократия. Отчасти такое стремление реализовалось в организации Первой Государственной думы. Однако она, по свидетельству проницательного русского философа

С.Н. Булгакова, «обнаружила полное отсутствие государственного разума и особенно воли и достоинства перед революцией, и меньше всего этого достоинства было в руководящей кадетской партии. Кадетизм был поражен тем же духом нигилизма и беспочвенности, что и революция».

В отличие от искренних революционеров «демократическая» номенклатура ориентировалась на образцы западного буржуазного строя, имея в виду и личные корыстные интересы. Увы, к концу XX века в России сложилась новая привилегированная каста. Она совместно с Западом успешно осуществила вторую буржуазную революцию, не остановившись ради своих выгод перед расчленением

великой России — СССР, подорвала устои социалистического строя, предала интересы народа и государства.

У Шапошникова подобные прохвосты и подлецы всегда вызывали глубокое презрение. Он был настоящим русским офицером-патриотом и не случайно оказался в рядах Красной Армии, разгромившей белогвардейцев и, позже, фашистов. Показательно его отношение к генералу Самсонову. «Иные авторы, — писал Борис Михайлович, — готовы смешать его имя с грязью, что и проделывали не раз на страницах журналов». Одни ругали его как царского генерал-губернатора, другие — как бездарного военачальника. Но Шапошников показал, что разгром армии Самсонова произошел не по его вине. Тем не менее, «наделенный острым чувством воинской чести, Самсонов не пережил своего поражения и покончил жизнь самоубийством».

Честь — коренное понятие для Шапошникова. Верность воинской присяге, гражданскому долгу, Отечеству. «Но жизнь, — по его словам, — бывает жестока, сплошь и рядом такие люди, как Самсонов, становятся жертвами ее ударов, а негодяи торжествуют, так как они умеют лгать, изворачиваться и вовремя продать самого себя за чечевичную похлебку в угоду другим. Самсонов не был таковым и поступил даже лучше многих “волевых” командующих армиями».

Последнее замечание, пожалуй, относится прежде всего к М.Н. Тухачевскому. Ведь он после страшного разгрома его армий (по его же вине!) не только не застрелился, но всячески себя оправдывал и, во многом благодаря заступничеству Троцкого, пошел на повышение. Впрочем, об этом — позже. А пока подчеркнем горькую правду: в наши дни, едва ли не чаще, чем когда-либо, торжествуют умеющие лгать, изворачиваться и продаваться со всеми потрохами тем, кто обеспечит им богатство и власть.

ПЕРЕД ВОЙНОЙ

Девять лет прослужил Шапошников в своем полку. Никаких сколько-нибудь серьезных упущений или проступков у него не было. Примерный офицер и умелый командир!

По окончании срока пребывания в части, положенного для офицера Генерального штаба, он сдал роту ее постоянному командиру. У него была возможность остаться в Туркестане и получить повышение по службе под надежным покровительством Самсонова и знакомых офицеров. Но он предпочел отправиться к западной гра-

нице России. Об отношении к нему сослуживцев красноречиво говорит такой факт. Вечером 10 декабря 1912 года провожали его на вокзал все офицеры части вместе с командиром полка.

В Генеральном штабе ему снова надо было выбирать конкретное место службы. Он мог перевестись в штаб корпуса или округа. Там предоставлялись неплохие возможности для карьеры. Но он предпочел штаб дивизии, чтобы быть ближе к войскам. Получил должность старшего адъютанта Генштаба в штабе дивизии. Теперь ему следовало решать задачи оперативного характера и мобилизационные вопросы, организовывать боевую подготовку частей, нередко замещать начальника штаба дивизии.

В конце декабря он прибыл к месту нового назначения: в польский уездный город Ченстохов. Был тепло принят начальником дивизии генералом Орановским. Затем нанес положенные по обычаю визиты всем офицерам. «С гражданской русской администрацией, чиновниками государственного банка и полиции, — писал он, — представлявшими собой сонм взяточников, я не знакомился, думая, что не буду к ним иметь никакого отношения, но по работе пришлось с ними сталкиваться. Полицию и жандармерию я не любил». Да и не он один. Офицерам, уходившим в жандармский корпус, товарищи проводов не устраивали, а затем и вообще старались не встречаться. (Шапошников называл жандармов «подонками офицерства».)

Может показаться, что в своих воспоминаниях Борис Михайлович как маршал Советского Союза и коммунист оценивает прошлое предвзято, с позиции военачальника Красной Армии. Не потому ли он крайне отрицательно отзывался и о Врангеле, и о жандармах, и о царе? (Стремление «подладиться» к советской власти, к Сталину отпадает уже потому, что он завещал, как мы знаем, напечатать мемуары через 20 лет после своей смерти.)

Объективность — относительную, безусловно, — его оценок подтверждает такая характеристика: «Во главе отчетного отделения стоял подполковник Лукирский, человек незаурядных способностей, тактичный и умевший держать в руках многочисленный состав работников Генштаба в Варшавском военном округе. Здесь же, в отделении, я познакомился с капитаном Дроздовским, помощником Лукирского. Энергичное лицо, сжатые губы и холодный взгляд голубых глаз — вот облик этого капитана, впоследствии одного из руководителей контрреволюции».

Обстановка в штабе Варшавского военного округа была деловая и дружеская. Но Шапошников занимался главным образом дивизи-

-~8о~- онными проблемами, постоянно посещая части. Тут ему очень пригодилось умение ездить верхом. Во время очередной проверки пограничников он обратил внимание на книгу ежедневной проверки офицерами данного поста: она была привязана к подоконнику. Для верности шнурок припечатали сургучом.

Он поинтересовался, почему книгу держат, подобно цепной собаке. Ему объяснили, что дежурные офицеры подчас ленятся посещать пост и приказывают солдатам привозить книгу к ним, чтобы расписаться и отослать ее обратно. Тогда решено было прикреплять книгу к столу. Но нашлись «умники», заставлявшие доставлять к ним книгу вместе со столом, — лишь бы самим не ехать десяток километров и не осматривать пост.

В 1913 году чувствовалась угроза войны. Поступило новое мобилизационное расписание. Штабной канцелярской работы Шапошникову прибавилось. Приходилось самому печатать на машинке распоряжения для полковых командиров, распределять топографические карты и прочие документы, а также еще и лошадей. В их 14-й кавалерийской дивизии в каждом полку была своя масть. Драгуны сидели на рыжих конях, уланы на гнедых, а гусары преимущественно на серых.

Для лучшего чтения карты Орановский посоветовал Шапошникову перед маршрутом намечать его на карте и запоминать местные приметы, а затем выезжать по памяти. Так развивалось умение сопоставлять ландшафт реальный с его картографическим изображением. Оно оказалось особенно полезным позже, при службе в высших штабах, когда не было возможности очно знакомиться с местностью. Как видим, Борис Михайлович не упускал случая повысить свой и без того высокий уровень знаний и умений.

15 августа 1913 года состоялось большое учение войск округа с участием 14-й кавалерийской дивизии. Шапошников и на этот раз проявил смекалку: вместо того чтобы идти кружным путем для перехода через Вислу по мосту, предложил организовать паромную переправу. После некоторых сомнений начальство с ним согласилось. Дивизия переправилась успешно, сохранив силы для последующих маневров. Благодаря хорошо поставленной работе разведывательных эскадронов их части застали «противника» врасплох и одержали ряд «побед».

После возвращения с маневров генерала Орановского назначили начальником штаба Варшавского военного округа. Провожали его тепло. Он был уважаемым, авторитетным командиром. Характе-

ризуя его, Шапошников высказал собственные представления о достойном военачальнике: «Орановский всегда брал на себя ответственность за принимаемые решения, учил дивизию и, нужно сказать, действительно сделал из нее хорошее боевое соединение; плоды работы этого соединения пожал во время войны уже Новиков, считавший себя чуть ли не русским Мюратом. Как офицер Генерального штаба, Орановский был деятельным, опытным, тактичным. Он прививал эти качества и мне. Правда, его нельзя назвать «отцом-командиром», как это понимали в русской армии, т.е. командиром, который иногда мог по-приятельски похлопать по плечу солдата. Да разве в этом заключалось достоинство командира? Нет и нет. Солдат всегда разбирался, кто настоящий командир, а кто подлаживается под него.

Последних он не терпел. Заботился ли о солдате Орановский? Я с полным правом могу ответить, что более заботливого начальника я не видел».

Служба шла своим чередом. Все меньше оставалось сомнений в приближении войны с Германией и Австро-Венгрией. Шапошникову поручили вести агентурную работу (по распоряжению Орановс-кого). Прежде всего, пришлось просить ассигновать на нее больше средств: с 50 рублей в месяц до 75. Тайного осведомителя с австрийской стороны он завербовал быстро; благо что граница оставалась открытой. В местечке Заверце, побывав в заведении «Увеселительный сад», где на открытой сцене шансонетки распевали по-польски и немецки, он познакомился с его владельцем, пригласив его по делам в Ченстохов. За ежемесячные 40 рублей (за предоставленные документы — дополнительно) тот согласился работать на русскую разведку. Трудней было найти агента с германской стороны. Только в апреле 1914 года удалось сблизиться с поляком, двоюродный брат которого служил в штабе 6-го прусского корпуса. Но сведения поступали пустяковые.

Одновременно с текущей деятельностью Шапошников тщательно готовился к докладу на собрании офицеров Генштаба в Варшаве. И вновь он выбрал актуальнейшую тему: «Действия конницы в Балканской войне 1912—1913 гг.» Об этом даже многие русские специалисты были осведомлены поверхностно. Пришлось выписать книги на немецком и французском языках.

Тем временем пришли сведения об изменении дислокации частей германского корпуса. Судя по всему, назревали какие-то серьезные события. Однако все были уверены, что происходит лишь демонстрация силы, запугивание русских.

Доклад Шапошникова, состоявшийся в середине декабря, прошел успешно. В нем обосновывалось положение о нецелесообразности, ввиду крупных потерь, атаковать пехоту крупными силами в конном строю. Аргументация была настолько убедительной, что прений не последовало.

Начальник штаба с согласия Орановского направил Шапошникова читать этот доклад на офицерских собраниях. Командировка оказалась не из легких и продолжалась три недели. Отличившись на окружных маневрах как инициативный, умелый командир, теперь Борис Михайлович приобрел авторитет как знаток истории и теории военного дела.

«Вдруг 15 июня, — вспоминал он, — газеты принесли чрезвычайное известие: в Сараево убит наследник австро-венгерского престола Франц-Фердинанд. Никто не думал, что сараевский выстрел будет иметь роковые последствия. С личностью этого отпрыска связывали широкие планы распространения Габсбургской монархии на восток и на юг за счет славян. Убийство Франца-Фердинанда, казалось, сводило на нет мечты об этом государстве и отодвигало угрозу войны. Сараевскому убийству не придавали особого значения. Мало ли убивали коронованных особ? Вспоминался анекдот с убийством в Москве в 1905 году великого князя Сергея Александровича. Когда на месте происшествия собралась толпа, городовой стал убеждать всех разойтись. Какая-то старушка поинтересовалась, кого убили. Представитель власти величественно ей ответил: “Проходи, бабушка, убили кого надо!” Так и с убийством Франца-Фердинанда рассуждали: убили кого надо».

Однако вскоре начались события, заставлявшие насторожиться всерьез. Сначала их конная группа (как положено — без оружия) решила проехать через границу в Иоганнесбург. Их не пропустили. Прежде ничего подобного не случалось. От своего агента Шапошников узнал, что в австрийском штабе, расположенном в Кракове, идет лихорадочная работа до поздней ночи: офицеры трудятся над какими-то планами.

На летнем кавалерийском сборе настроение было мирное. Составлялись задания для будущих тактических занятий. На середину июля были назначены первые в текущем году офицерские скачки дивизии. Активно обсуждались кандидатуры коней, участвующих в скачках, и шансы всадников.

Тем временем ситуация в Европе накалялась. Австро-венгерское правительство обвинило Сербию в попустительстве убийству эрцгерцога Франца-Фердинанда и антиавстрийскому движению.

Руководству Сербии предъявили жесткий ультиматум; выполнить все его требования практически было невозможно. Стало быть — война.

13 июля днем начинались первые скачки. Начальник дивизии пригласил Шапошникова ехать на них вместе с ним. Собираясь, Борис Михайлович обратил внимание на только что доставленную из штаба 14-го корпуса срочную секретную телеграмму. Сел за ее расшифровку (шифры были у него как у замещающего начальника штаба дивизии).

Текст гласил: по высочайшему повелению 13 июля объявляется первым днем подготовительного к войне периода. Войскам следовало немедленно отправиться на зимние квартиры (то есть — к границе).

Борис Михайлович поспешил на скачки и поднялся на судейскую вышку, где находилось командование дивизии. Гремела музыка, веселились зрители, готовился первый заезд. Чтобы не создавать паники, Шапошников переждал окончание заезда, после чего отозвал генерала Новикова и прочел полученную телеграмму. Предложил: завершив скачки, собрать командиров полков и сообщить им о приказе. Надо было торопиться, чтобы вовремя подойти к границе, до которой более ста километров.

И тут Новиков в каком-то экстазе прямо с судейской вышки, несмотря на присутствие множества посторонних лиц, огласил секретную директиву. Все более воодушевляясь, он произнес энергичную речь, призвав к защите веры, царя и Отечества. Загремело «ура!», оркестр грянул гимн. Поле быстро опустело.

Шапошников, слегка ошеломленный, решил на будущее: порой надо сохранять секреты даже от своего начальства.

НАЧАЛО ВОЙНЫ

Борис Михайлович понял: начинается война, хотя еще официально не объявленная. Он решился на инициативу, граничащую с самоуправством: объявил о мобилизации всех частей, полной готовности к боевым действиям, ибо для дивизии, стоящей на границе, дорог каждый час.

«Произносивший громовые речи на Радугском поле, Новиков замялся и спросил, не сделает ли на нас начет контроль, если мобилизации не будет. Я успокоил его, что все сойдет благополучно, и получил разрешение».

Вечером 16 июля послал полкам распоряжение о начале с 17 июля общей мобилизации дивизии. В Петркув был командирован второй старший адъютант для мобилизации обозов 2-го разряда частей дивизии. Таким образом, не уведомляя начальство, 14-я кавалерийская дивизия с утра 17 июля еще до объявления общей мобилизации фактически к ней приступила. Зевать не приходилось!

Теперь все части укомплектовывались по численности военного времени, Шапошников едва справлялся с нахлынувшей срочной работой. Случались и недоразумения. Тем не менее, когда пришла телеграмма из Петербурга — «Германия объявила нам войну. Сухомлинов», — дивизия уже подготовилась к этому.

Были высланы два эскадрона разведки с заданием перейти границу и провести рейды вдоль нее.

Одна группа заняла с боем станцию Гербы-прусские. Другой разъезд в составе 9 солдат с офицером столкнулся с немецким батальоном, расположившимся на бивуак. С криками «Казаки!» часть немцев в панике бросилась прятаться в лес, а другая схватилась за ружья. Наш разъезд, испугавшийся не меньше противника, развернулся и пустился наутек.

Проскакав галопом шесть верст, пересекли границу и остановились на отдых, считая себя в безопасности. Хотя теперь, с началом войны, линия границы потеряла свое значение.

По заранее разработанному плану предполагалось начать наступление и захватить несколько приграничных поселков. Однако вскоре пришлось оставить под напором немцев не только Гербы-прусские, но и наши Гербы-русские. А там пришла пора отступать в спешном порядке и штабу дивизии. Борис Михайлович оставил все свое домашнее имущество и — с особым сожалением, горечью — личную библиотеку, которую собирал 10 лет.

Отступление шло достаточно организованно, с небольшими потерями людей и крупными — вещей, имущества, обозов. Немцы вели наступление превосходящими силами. Чувствовалось, что у них хорошо организовано общее управление войсками. А 14-я кавалерийская дивизия вынуждена была действовать самостоятельно, не имея указаний от штабов и округа, и корпуса. В сложившейся ситуации оставалось только интенсивно вести разведку, хотя протяженность фронта была велика, около 150 км, а самолетов в их распоряжении не было. Командиры разведывательных эскадронов лично докладывали Шапошникову о результатах своих рейдов. Дивизия уклонялась от столкновения с превосходящими силами австрийцев.

Второго августа после прибытия в дивизию 14-го драгунского полка было решено дать бой австрийской кавалерийской дивизии. Отличилась разведывательная сотня есаула Быкадорова. Встретив авангард противника, казаки дали несколько залпов. Пока австрийцы готовились к бою, разведчики отошли на две версты по шоссе, устроив засаду в лесу. Когда противник приблизился, казаки выстрелами с фланга остановили его, заставив смешать ряды. Австрийцы стали разворачиваться и готовиться к атаке, но разведчики быстро сменили позицию.

Так повторилось несколько раз. За шесть часов противник продвинулся всего лишь на 12 км, хотя ему противостояла горстка казаков. Тут, кстати, нужно вспомнить дискуссию, которая возникла у Шапошникова и генерала Самсонова после доклада в Ташкенте на офицерском собрании. Самсонов утверждал, что разведка не должна вести активных боевых действий. Шапошников не соглашался: по его мнению, в некоторых случаях подобный бой целесообразен. Каждый остался при своем мнении. Но в данном случае, как мы видим, была доказана правота Бориса Михайловича.

Итак, отдав без боя городок Кельце, русские отошли для передислокации, готовясь к сражению.

«Первый бой, — писал Шапошников, — для каждого военнослужащего в частности и для соединения в целом является большим событием в жизни и предопределяет собой дальнейшее поведение на известный период в ходе войны. Поэтому во всей дивизии было напряженное положение. Штаб дивизии расположился за центром спешенных частей. Телефонная связь была установлена со всеми полками и батареей на ближайшей высоте.

Около 12 часов дня наблюдатели батареи обнаружили, что к северной опушке леса подходит большая колонна конницы противника. Старший офицер на батарее по привычке мирного времени спросил, можно ли открыть огонь. Он получил разрешение, и батарея беглым огнем обстреляла на предельном прицеле голову колонны. Неожиданно попав под артиллерийский огонь, конница австрийцев скрылась в лесу. Впоследствии через пленных офицеров этой дивизии выяснилось, что сразу же был ранен начальник дивизии генерал Корди».

В ответ три батареи противника ударили по нашим артиллеристам, стоявшим на открытой позиции, а также по высотам, где стояли наши части. К счастью, стрельба велась неточно. Пришлось срочно переместить четыре орудия в лес.

Во второй половине дня примерно одна рота австрийских самокатчиков (вооруженных велосипедистов) направилась из Кельце в сторону расположения русских. Когда они приблизились к нашим позициям, по ним открыли огонь два орудия и четыре пулемета. В панике вся рота, бросив велосипеды, побежала в город, теряя убитых и раненых.

Снова подала голос артиллерия противника, но наша конница продолжала оставаться в укрытиях без потерь. С наступлением темноты части остались на своих местах. К ним подтянулись кухни и повозки с зернофуражом. На фронте велась ближняя разведка. На высотах выставили малые прожектора (использованные в первый и последний раз).

Было решено атаковать австрийцев на рассвете. Рано утром, в сумерках, штаб дивизии расположился близ фронта. «Над полем боя висел еще густой туман. Высланные вперед к востоку от Кельце два эскадрона улан и драгун, завязав перестрелку с разъездами противника, основных сил его уже не нашли. Захваченные пленные показали, что дивизия ночью отошла на юг. Так огневым боем и закончилось первое столкновение двух кавалерийских дивизий, не один десяток лет в мирное время стоявших на границе друг против друга. Причина отхода 7-й австрийской дивизии осталась непонятной».

Это был первый бой 14-й дивизии. Желаемых результатов — разгрома врага — он не дал, но послужил неплохой школой и проверкой боеготовности. Подполковника, командовавшего батареей, перевели в отдел снабжения артиллерии: он оказался плохо подготовленным и в тактике, и в стрельбе.

От разведки поступили сведения, что вдоль левого берега Вислы на север медленно движется австрийская пехота. По-прежнему совмещая разведку с нападениями на противника, передовые части 14-й дивизии заставили его отступить.

ГАЛИЦИЙСКАЯ БИТВА

Эта крупнейшая стратегическая операция, состоявшая из нескольких сражений, продолжалась с 18 августа по 21 сентября 1914 года. Она завершилась победой русских войск, стоившей немалых потерь. Наибольший урон был нанесен австро-венгерской армии.

Шапошников, принимавший непосредственное участие в этой битве, находясь на фронте, очень подробно в воспоминаниях опи-

сывает ее ход главным образом на своем участке. Ему довелось впервые руководить действиями 14-й кавалерийской дивизии. Конечно, свои указания он обязательно согласовывал с непосредственным начальством. Однако обстановка была такова, что приходилось рассчитывать главным образом на свои силы, опыт и знания.

«Начальник дивизии генерал Новиков не имел намерений держать в твердых руках управление частями. Он был рад передать эти функции более деятельному, да к тому же с известной долей нахальства, начальнику штаба дивизии полковнику Дрейеру. Сам Новиков всегда соглашался с предложениями своего начальника штаба, а в трудные минуты только молчал и вздыхал. Особенно молчалив был Новиков, когда дело доходило до столкновения с противником или в предвидении такового. Но зато, когда колонны дивизии шли на ночлег, тут заговаривало “кавалерийское” сердце генерала, и он покрикивал на солдат, совершенно не учитывая, что эти солдаты сделали 45-километровый переход, а те из них, которые еще были в разведке или дозорах, сидели в седле чуть не полные сутки. В таких случаях я, боясь не сдержаться, всегда уезжал в хвост колонны штаба дивизии, чтобы не слушать окриков Новикова при “наведении порядка”. Обстановкой овиков мало интересовался и даже отдавал свои карты начальникам разъездов. Когда я докладывал, что запас карт в штабе ограничен, то Новиков удивленно смотрел на меня и говорил: “Ну, скажи, пожалуйста, на что мне карты, когда у меня два офицера Генерального штаба!” Теперь, может быть, читающему это покажется и анекдотом, а между тем это факт.

Руководство боевыми действиями фактически было в руках штаба дивизии. Обычно по приходе на ночлег Дрейер заходил ко мне в комнату, и мы совещались, что предпринять назавтра. Затем он шел к Новикову, чтобы доложить ему о принятом решении, а я садился писать приказ, отдавая предварительные распоряжения о времени выступления полкам дивизии. Когда я приносил приказ к Новикову, он обычно подписывал его не читая. Организация разведки лежала всецело на мне».

В дальнейшем Борис Михайлович стал вместе с Дрейером выезжать к войскам, оставляя Новикова в тылу на командном пункте. Они отдавали приказания от имени генерала, избегая излишней волокиты.

Немало проблем возникало из-за отсутствия постоянной связи со штабом корпуса и соседними дивизиями. Порой секретные сообщения передавались по телеграфу открытым текстом. В об-

-1ЙГ- щем, однако, больших недоразумений не было, ибо противник проявлял осторожность, а то и нерешительность. Судя по всему, наша разведка действовала активней и организованней, чем австрийская, что давало немалые преимущества 14-й дивизии. Нередко удавалось брать в плен не только австрийских солдат, но и офицеров.

Шапошников требовал, чтобы эскадроны разведчиков не уклонялись от боя, смело атаковали противника. Только так можно было добыть более или менее достоверные сведения, подтвержденные конкретными доказательствами: взятыми в плен солдатами и офицерами, погонами убитых врагов, захваченными документами. А то нередко бывало, что встреченный огнем противника разъезд поворачивал назад и докладывал, что наткнулся на пехоту, атаковать которую в конном строю неразумно. Таких же правил придерживались австрийцы и немцы. Наши разведчики, действовавшие по указаниям Шапошникова, обязательно предоставляли штабу дивизии фактические данные, а не домыслы и слухи.

Но случались и казусы. «Около двух часов ночи на 14 августа дежурный по штабу дивизии офицер разбудил меня и доложил, что один из двух мотоциклистов, приданных конной сотне пограничников в Радоме, привез плохие вести. Я приказал ввести ко мне этого мотоциклиста. Вошел гусар без фуражки, без пояса и без оружия и сразу начал горячо говорить: “Что там было! Ох, что там было! Что там было!” Наконец эта болтовня мне надоела, и я, строго прикрикнув на него, приказал рассказать, как он удрал из Радома. Гусар сразу пришел в себя и рассказал, что батальон 72-го пехотного Тульского полка убежал в панике в Ивангород, а пограничники остались в Радоме. На вопрос, почему он в таком растрепанном виде, мотоциклист доложил, что он, бросив в темноте мотоцикл, прискакал на верховой лошади. Выругав его за то, что он бросил свою машину и второго мотоциклиста, я встал и пошел доложить о случившемся, направив на автомобиле офицера, чтобы выяснить там обстановку».

Вернувшись на следующее утро, офицер доложил, что западнее города Радома разъезды пограничников «отгоняли» немецких разведчиков. Но часть населения, губернатор и полицейские двинулись из города на подводах на восток. С ними последовал пехотный батальон. В сумерках они вошли в лес и увидели движущиеся навстречу по сторонам дороги конные разъезды. Приняв их за немцев, полицейские открыли стрельбу и бросились наутек. Их паника передалась пехоте.

История имела продолжение. Днем к штабу подъехала крестьянская подвода, на которой сидели мрачный офицер и унтер-офицер. Шапошников подошел к ним и спросил, кто они. Оказалось, что это офицер гусарского Дубенского полка, а его спутник, по его словам, — все, что осталось от разъезда, который был окружен в лесу и уничтожен пехотой противника.

Борис Михайлович понял, что перед ним командир того самого разъезда, который напоролся на запаниковавших полицейских и батальон наших пехотинцев. К счастью, и те и другие отделались испугом.

Мораль проста: на войне всякое бывает. Но нам сейчас нет смысла подробно, вслед за Шапошниковым, пересказывать ход боевых действий. Первое, что замечаешь — сравнительно неспешные передвижения войск, в большинстве случаев со скоростью пешехода. Наиболее мобильный род войск — авиация — использовалась преимущественно для разведки и связи. То же относится к автомобилям и мотоциклам. Конница двигалась быстрей пехотинцев, но в бою кавалеристам чаще всего приходилось спешиваться. Главные силы и с той и другой стороны совершали маневры, стараясь прежде всего не попасть под неожиданный удар противника, а не разгромить его. Поэтому и потери были сравнительно невелики: с 19 по 22 августа корпус Новикова потерял убитыми, ранеными и пленными 189 человек, а немцы — 602. Возможно. Такая большая разница в потерях объясняется лучшей организацией разведки и умелым использованием нашими частями особенностей ландшафта. Кроме того, 14-я конная дивизия и приданные к ней подразделения вели оборонительные действия.

Впрочем, ночью 30 августа 72-й Тульский пехотный полк подошел вплотную к линии обороны австрийцев у города Сандомира и неожиданной атакой застал их врасплох. В рукопашной схватке наша пехота овладела двумя линиями окопов и вошла в городское предместье. В бой были введены все резервы. Соседние части бездействовали. Раненый командир полка приказал закрепиться на захваченных позициях.

Австрийцы стали приходить в себя. К ним подтянулись резервы, выдвинулись артиллерийские батареи, ведя огонь по тульцам. Цепи австрийцев двинулись в атаку. Отстреливаясь, наши пехотинцы утратили боевой порыв. Офицеры приказывали им держаться, пока не откроет огонь наша артиллерия. Но — тщетно. Началось отступление. Почти все офицеры были убиты или ранены. Потери пе-

хотинцев оказались громадными: из 2200 человек, начавших атаку, к 9 часам утра вернулось лишь 600.

Таким был жестокий урок. Его запомнил Шапошников на всю жизнь. Как заместитель начальника штаба он нес ответственность за поражение. Однако в разработке и осуществлении наступления он участия не принимал: слег с высокой температурой. А начальник штаба Дрейер был отважен, горяч, склонен к решительным действиям, не всегда продумывая их последствия.

О разгроме 72-го пехотного полка в штабе дивизии узнали поздно. Пока начальство старалось выяснить, кто виноват в поражении, Шапошников догадался о главной причине: противник был значительно сильней, чем предполагалось. Он быстро оправился от внезапного удара и показал свою мощь. Поэтому следовало собрать воедино части дивизии для нового, лучше подготовленного наступления.

«Кошмарно проходил день 31 августа на фронте у Сандомира. Оправившиеся и приведенные в порядок остатки 72-го пехотного полка со случайно оставшимся живым адъютантом этого полка начали снова выдвигаться вперед для подбора раненых. За тульцами пошли пограничники и части 8-й кавалерийской дивизии. Около наших убитых и раненых уже рыскали австрийские мародеры, шаря в карманах офицеров и солдат. При приближении наших солдат австрийцы поспешно убегали в город. Невольно закралась мысль об отходе австрийцев ввиду перехода гвардейских стрелков реки Сан у Чекай. На плечах отступающего противника части 8-й кавалерийской дивизии и пограничники с запада, драгуны 5-й кавалерийской дивизии с севера ворвались в город и захватили мост, потушив горевший на противоположном береге его пролет. Противник, боясь окружения в Сандомире, бросив орудия, оружие, запасы снарядов и патронов, склады продовольствия и другое имущество, спешно по мосту и двум бродам переправился на правый берег Вислы. В город были введены остатки 72-го пехотного полка.

Штаб 14-й кавалерийской дивизии отправился осмотреть поле ночного боя 72-го пехотного полка, сохранившего только небольшую часть своих боевых сил. Правда, раненые уже были размещены в городских больницах и костелах, но убитые лежали еще на поле боя, свидетельствуя о тех успехах, каких достигли тульцы в ночном штурме.

Перед нашими глазами развернулось поле битвы. В каких только позах не лежали убитые! Почти при выходе на центральную площадь города нашли подожженный австрийцами дом, в кото-

ром лежали сильно обгорелые трупы офицеров и солдат. Пожар потушили не скоро. Уже собранные у костелов лежали трупы командира полка, всех батальонных командиров, большей части ротных командиров. Спокойно, с открытыми глазами лежал мужественный командир 72-го пехотного полка. Вперемешку с трупами русских лежали и убитые австрийцы. Больницы, костелы города были переполнены не менее 1500 австрийских и русских раненых. В поспешном бегстве австрийцы не только не оставили врачей и медицинского персонала, но даже реквизировали в аптеках города весь перевязочный материал. Для перевязки раненых были срочно отправлены все врачи 8-й и 14-й кавалерийских дивизий.

Как позже выяснилось, 31 августа 4 батальона 72-го пехотного полка и пограничников атаковали 17 батальонов австрийцев. Внезапность удара и паника противника принесли бы нам решительную победу, если бы усилия пехоты были поддержаны огнем артиллерии, а также дополнительными частями русской армии, стоявшей на фланге. Но все-таки окончательный успех был на нашей стороне. Галицийская битва завершилась».

14-я кавалерийская дивизия действовала осмотрительно, ее потери были невелики, а поставленные руководством фронта задачи выполнялись. Многие ее офицеры и рядовые были награждены. Борис Михайлович получил ордена Владимира 4-й степени, Анны 4-й и 3-й степеней, Станислава 3-й степени — все с мечами и бантами. «Относительно знания войны, — писал он, — я как-то почувствовал себя крепче на ногах, появилась уверенность в действиях, о чем раньше знал только теоретически, выработались навыки оперативной штабной работы. Говоря по-кавалерийски, я почувствовал себя крепко сидящим в седле!»

В КАВАЛЕРИЙСКОЙ ЗАВЕСЕ

Генерала Новикова повысили, назначив командиром 1-го кавалерийского корпуса; Дрейер стал у него начальником штаба. Тем временем из Петербурга вернулся прежний дивизионный начальник штаба Вестфален, избавив Шапошникова от необходимости занять эту должность. Бориса Михайловича больше устраивал пост старшего адъютанта Генштаба, т.е. начальника оперативной части. Ему нравилось разрабатывать боевые операции и участвовать в них, не занимаясь хозяйственными делами.

9?,

По его мнению, своими военными успехами Новиков был обязан везением: ему досталась отлично подготовленная дивизия генерала Орановского. Она была приучена во время учений к конному и пешему бою, успешно чередуя их. За полтора месяца войны из общего состава в 5200 человек дивизия потеряла убитыми 32 солдата, а ранеными 7 офицеров и 130 солдат.

Вестфален, по старинке, не приветствовал ведение боя кавалерией в пешем строю. Еще не участвуя в войне, он плохо понимал, что теперь огневая мощь пехоты сильно возросла. Ему по нраву были лихие конные атаки бригадой, а то и всей дивизией. (Летом 1915 года он, временно командуя бригадой, повел ее в кавалерийскую атаку и погубил почти целиком, погиб и сам.)

Задачи 1-го корпуса, в который входила 14-я кавалерийская дивизия, состояли в том, чтобы очистить левобережье Вислы от австрийцев, разведать их положение на участке фронта Ченстохов— Краков и ударить по австрийским тылам. Для переправы через реку корпусу придали понтонный батальон.

Перейдя на левый берег Вислы, дивизия стала продвигаться на запад. Поданным разведки и показаниям пленных солдат и вахмистров, было установлено, что недалеко находится целый немецкий корпус. Утром 14 сентября с наблюдательного пункта увидели двигающуюся по шоссе из города Енджеюва на восток дивизионную конницу немцев. Следом шла пехотная застава, за которой показался и авангард. Бокового охранения у них не было.

Решено было подготовиться к их встрече. Спешились и залегли драгуны, были расставлены пулеметы, артиллерия заняла боевые позиции. Когда авангард противника вытянулся вдоль шоссе, по немцам ударили плотным огнем. Батарея с расстояния полутора километров била шрапнелью по пехоте. У немцев началась паника: конница, бросая пики, помчалась врассыпную; пехота, бросив пушки, побежала назад. Слишком неожиданным в утренней летней тишине был этот ошеломляющий удар.

Но вскоре ситуация резко изменилась: не менее двух немецких батарей открыли огонь по нашим артиллеристам, а пехота, оправившись, пошла в контратаку. Нужно было срочно отводить назад свои части, спасая батарею. Отступление продолжалось весь день.

«Наступила ночь, — вспоминал Борис Михайлович. — Отдыхать мне не пришлось: работал над подготовкой нового приказа о дальнейших действиях дивизии.

Так прошел бой нашей кавалерийской дивизии под Енджеювом 14 сентября. За этот день немецкая пехота продвинулась вперед лишь

на 15 километров, а потеряла не менее 800 человек убитыми и ранеными. Наши потери — 64 человека. Личному составу 14-й кавалерийской дивизии командующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов объявил благодарность».

Чуть позже из штаба корпуса пришло сообщение: раненый командир артиллерийской батареи Бриксен удостоен золотого оружия. Однако связь дивизии со штабом поддерживалась порой очень плохо. Примитивно зашифрованные радиограммы противник перехватывал и аккуратно расшифровывал, оставаясь в курсе основных замыслов нашего командования. Хотя из-за отсутствия радиосвязи в штабах дивизий, не зная их ответов на указания «сверху», нередко немцы и австрийцы попадали впросак.

Так, во второй половине сентября германское командование ожидало крупного русского наступления и стянуло немалые силы на предполагаемом направлении главного удара. В результате им удалось нанести ощутимый урон лишь нашей гвардейской стрелковой бригаде, которую атаковали четыре австро-германских корпуса.

Общий вывод Шапошникова: «До мировой среди кавалеристов бытовал термин “завеса”. Более пяти с половиной наших кавалерийских дивизий создавали эту завесу на левом берегу Вислы в сентябре 1914 года, чтобы задержать быстро наступавшую 9-ю немецкую армию. Но едва ли надолго кавалерийская завеса могла противостоять превосходящим силам противника. Ведь он обладал огневой мощью. Напомним, что немецкая пехотная дивизия имела 72 орудия, а наша кавалерийская дивизия могла противопоставить им лишь 8—12 орудий. Мы выигрывали только время, заставляя противника развертываться в боевой порядок. Характерна в этом отношении маневренная оборона 14-й кавалерийской дивизии под Енджеювом.

Большей же частью кавалерийские дивизии, открывая дальний артиллерийский огонь, при приближении пехоты противника отходили назад. Лишь Висла, уровень воды в которой поднялся в то время, способствовала успеху кавалерийской завесы. Но завеса могла достигнуть своей цели при условии, если бы нашим войскам удалось парализовать действия наземной и воздушной разведки противника, срывать его перехваты радиодонесений наших штабов и расшифровку их.

Опыт нашей кавалерийской завесы на левом берегу Вислы осенью 1914 года доказал, что давно прошли времена, когда конница может действовать с той огневой мощью, которую она имела в конце XVIII или начале XIX века».

Обратим внимание на заключительную фразу. Дело в том, что за последние 20 лет многие псевдоисторики писали, будто в руководстве Красной Армии, особенно у Ворошилова и Будённого, перед Второй мировой войной преобладало мнение о большом значении конницы. Мол, только великий стратег Тухачевский настаивал на создании мощных бронетанковых сил, но его лишь немногие понимали. Чепуха, конечно. О недостатках конницы в XX веке знали все (хотя в Гражданской войне этот род войск оказался весьма эффективным). Вопрос был лишь в том, какое количество бронетехники может обеспечить советская промышленность и какие следует делать танки. Кстати, Тухачевский, апологет наступательной войны, делал упор на максимальное количество легких и средних танков со слабой броней. Лишь по инициативе Сталина (с подсказки Шапошникова?) началось массовое производство замечательного Т-34 и тяжелых танков.

БОИ ПОД ЛОДЗЬЮ

По-прежнему 14-я кавалерийская дивизия маневрировала на левобережье Вислы. Ее успешные действия во многом определялись хорошо организованной (благодаря работе Шапошникова) конной разведкой.

В начале октября дивизия неожиданным штурмом выбила противника из городка Сохачева. Была возможность закрепить успех, ударив во фланг и тыл отступивших частей. Однако Новиков их замысел не поддержал. И напрасно. Вскоре противник, имея большое преимущество в людях и технике, подтянув не менее пяти батарей, открыл огонь по городу. Пришлось отступать. При этом Шапошников попал под артиллерийский обстрел и был контужен ударной волной от разорвавшегося рядом снаряда. Но остался в строю.

Наступил ноябрь. Штаб корпуса поставил перед 14-й и 8-й кавалерийскими дивизиями задачу усиленным маршем пройти по тылам двух неприятельских армий. Получив распоряжение от комдива Эрдели, Шапошников набросал два маршрута движения бригад с придачей каждой по батарее. Представив начальнику проект приказа для подписи, услышал:

— Зачем, Борис Михайлович, мы будем тащить по пахоте за собой артиллерию? Не лучше ли направить ее по шоссе вслед за восьмой кавдивизией? Тогда она скорее дойдет, и нам будет легче.

— Но мы не знаем обстановку в районе передвижения, — возразил Шапошников. — Артиллерия может понадобиться бригадам на этом пути.

-Ну какая там неясная обстановка — будем двигаться по тылам! Нужно сохранить силы наших коней.

По своему обыкновению Шапошников не стал спорить с командиром. Его обязанность — доложить свои соображения, пояснить свои доводы, оставляя последнее слово за начальником и выполняя его указания. Тем более что обстановка действительно была неопределенной. Поэтому в приказе Шапошников указал бригадам выслать на 15 км вперед ближнюю разведку. Кроме того, превышая свои полномочия, отправил хорунжего с шестью казаками в штаб 2-й армии, чтобы выяснить общую обстановку на фронте.

Когда дивизия подошла к городу, неожиданно выяснилось, что там находятся немецкие пехотинцы. Генерал Эрдели забеспокоился: где же артиллерия. Однако никаких сведений о находящихся на марше батареях не поступало. В полночь пришло распоряжение штаба корпуса: во что бы то ни стало взять город Тушин. Но этого сделать было нельзя из-за отсутствия артиллерии.

Отправив разведку, Шапошников прилег отдохнуть. Вдруг в избу ввалился командир артиллерийского дивизиона подполковник Арцишевский. На упреки в долгом отсутствии он отрезал:

— Пока вы тут все спите, я уже воевал!

— Как воевал, где?

На шоссе он оказался в потоке обозов, где встретил командира 1-го Сибирского корпуса и получил от него приказ обстреливать наступающих немцев. Выяснилось: противник в данном районе сосредоточен крупными подразделениями. Уложив Арцишевского спать, Шапошников пошел к Эрдели с докладом и для обсуждения действий дивизии.

Дневной штурм оказался неудачным. На залпы двух наших батарей (8 орудий) немцы ответили выстрелами вдвое большего числа тяжелых орудий, а наступление спешенных частей было встречено пулеметным огнем. Город удалось взять ночным штурмом преимущественно силами подошедшей пехотной дивизии.

Тем временем севернее войска 2-й армии, неся большие потери, с трудом удерживали город Лодзь, а ее командующему запретили выезжать из него. Грохот артиллерийских дуэлей не прекращался ни днем, ни ночью. Горели деревни. 14-я кавдивизия вела боевые действия главным образом в пешем строю.

Судя по всему, с обеих сторон преобладали разрозненные действия отдельных частей. Пасмурная погода поздней осени, распутица, короткие дни затрудняли наблюдение, ориентировку и передвижение разведки и войсковых частей. Происходили отдельные столкновения. Пехотные и кавалерийские подразделения противника были перемешаны, а отдельные мелкие разъезды бродили в тылах наступающих дивизий 1-го конного корпуса.

Показателен один эпизод, рассказанный Шапошниковым. Части 14-й дивизии 12 ноября впервые встретили небольшие группы пехотинцев-сибиряков в характерных папахах, бродивших бесцельно. «Когда я остановил одну из таких групп, приняв их за пехотную разведку, и поинтересовался, какую задачу они выполняют, то получил ответ: “Мы стрелки 6-й Сибирской дивизии. Ищем свой полк”.

— Где же находится ваш полк? — спросил я.

— Да вот мы и не знаем. Кажется, наша группа единственной осталась из полка, — бойко ответил один солдат.

И действительно, рассказ солдат-сибиряков подтверждался, на поле боя, в районе Галкувека, лежали убитые русские и немцы. Здесь мы обнаружили винтовки, пулеметы, орудия, брошенные русскими и немецкими солдатами. Плакать, конечно, не приходилось, да и некогда было. Требовалось извлечь урок из этого боя».

И еще одно его свидетельство: «Следует отметить, что Лодзин-ская операция имела для русской армии и два положительных результата: во-первых, был отстранен от должности командующего армией Ренненкампф — представитель «авантюризма»; во-вторых, был смещен с поста командующего армией и Шейдеман, оказавшийся бездарным начальником».

Учтем: свои воспоминания Шапошников писал в последние годы жизни. Возможно, ему было приятно возвращаться мысленно в прошлое, как бы проходя жизнь заново. Но вряд ли это было для него главное. Он рассказывал о произошедших событиях сухо, деловито — в назидание потомкам: не столько современникам, сколько будущим поколениям. Этим его свидетельства существенно отличаются от большинства мемуаров военачальников. Его не волновало мнение о нем читателей; у него не было подспудного желания выставить себя в выгодном свете, оправдать свои ошибки, подчеркнуть достоинства и достижения.

У него приведены случаи из военной жизни, преимущественно на основе личного опыта. По-видимому, он полагал, что это может принести кому-нибудь пользу.

Вот еще один из рассказанных им эпизодов. Во второй половине ноября неожиданно поступил приказ срочно выступить на север и занять фронт 55-й пехотной дивизии. На подходе к позициям они встретили толпы солдат и офицеров, беспорядочно идущих им навстречу. Это были пехотинцы. Они отступали, а вокруг стояла тишина. Кавалеристы, спешившись, заняли опустевшие окопы. Выслали вперед разведку. Немцы вели себя пассивно, отвечая слабым ружейным огнем.

Оказывается, 55-ю пехотную дивизию только что перебросили сюда без надлежащей подготовки к боевым действиям. Днем немцы сильно обстреливали их позиции тяжелыми 152-мм снарядами. Просидев в укрытиях, оглушенные и напуганные, пехотинцы с наступлением темноты начали покидать окопы, хотя обстрел уже прекратился.

Отойдя на несколько километров в тыл, полки остановились. Офицеры собрали свои разрозненные подразделения. Людей накормили. Они успокоились и на следующий день вернулись на свои прежние позиции.

Шапошников делает вывод: надо уметь осторожно вводить резервные части, тем более не обстрелянные. Они несут большие потери и могут поддаться панике.

А его 14-я дивизия продолжала вести отдельные бои с противником, активно маневрируя. В конце 1914 года ее отвели в тыл на 10 дней.

Шапошников побывал в Петербурге и Варшаве. После встречи Нового года они двинулись в поход на север.

«Сев на коня и тронувшись с дивизией в путь, я не подозревал, что колесо моей судьбы уже поворачивается в другом направлении. Служба в войсковом штабе, в котором я пробыл два года, закончилась. Меня ждала работа в высших (армейском и фронтовом) штабах.

С болью в сердце расставался я со штабом 14-й кавалерийской дивизии. Среди ее многих офицеров, доброжелательно настроенных к честным военным кадрам, и среди солдат и в мирное время, и в период войны я встречал самое дружеское и товарищеское отношение. Хочется особо отметить, что с 14-й кавалерийской дивизией меня связывали самые добрые воспоминания о службе в строю».

Так завершаются мемуары Бориса Михайловича. О дальнейших событиях его жизни приходится судить по документам и свидетельствам других людей.

Молодому офицеру Шапошникову довелось участвовать в сражениях на полях Польши под Ивангородом, где русские войска наголову разгромили 1-ю австрийскую армию и нанесли тяжелый урон 9-й германской армии, которой удалось уйти от преследования и уничтожения благодаря нерешительности нашего командования.

В районе Лодзи та же германская армия, усиленная новыми формированиями, попыталась взять реванш и окружить 2-ю русскую армию. Но сама оказалась под угрозой окружения. Наши успехи в этом районе помогли западным союзникам во Фландрии отразить начатое немцами наступление, грозившее захватом важного стратегического пункта Дюнкерка.

В 1915 году германское командование перешло к обороне на западе и усилило напор на русские армии, перебросив на восток 13 новых дивизий. Наши части испытывали острый недостаток в артиллерийских снарядах и вооружении. Немцы перешли в наступление на широком фронте, подойдя к Риге, Двинску, Минску, Ровно, Тарнополю.

Россия оказалась плохо подготовленной к войне XX века, когда сражались огромные массы войск и важную роль играло их материальное обеспечение, в частности, техникой и боеприпасами. Теперь противоборствовали не просто армии, а государства как единое целое, включая промышленность и сельское хозяйство. Очень многое зависело от состояния глубокого тыла и общего руководства и страной, и действиями на фронте.

Тем временем служба Шапошникова шла своим чередом. Его перевели в штаб 12-й армии на должность помощника старшего адъютанта разведотдела. Летом 1915 года повысили по службе, назначив штаб-офицером при управлении генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта.

Осенью он перешел на более самостоятельную должность начальника штаба отдельной сводной казачьей бригады. Получил звание подполковника. В мае 1916 года вновь поднялся еще на одну ступень по служебной лестнице: стал начальником штаба 2-й казачьей Туркестанской дивизии.

К сожалению, об этом периоде его деятельности сведений слишком мало. Нет сомнений, что он по-прежнему проявлял инициативу, отличался отменной работоспособностью, мужеством и знанием дела. Обстрелянный в боях, проверенный в трудных ситуациях на фронте, а вдобавок имеющий хорошую теоретичес-

кую подготовку, он стал профессиональным военным, специалистом высокого класса.

СВИДЕТЕЛЬСТВО ОЧЕВИДЦА

Летом 1916 года Шапошников находился на Юго-Западном фронте, в Галиции, в должности начальника штаба 2-й казачьей Туркестанской дивизии. Бои шли с переменным успехом. Один из эпизодов этого периода позже был рассказан участником событий в документальном произведении. Приведем этот характерный эпизод с купюрами:

«Вечером я получаю приказ — идти в штаб. Под свист пуль я иду вместе с моим вестовым.

Я вхожу в землянку штаба полка.

Командир полка, улыбаясь, говорит мне:

— Малыш, оставайтесь в штабе. Адъютант в дальнейшем примет батальон. Вы будете вместо него.

Я ложусь спать в шалаше. Снимаю сапоги первый раз за неделю.

Рано утром я просыпаюсь от взрыва снарядов. Я выбегаю из шалаша.

Командир полка и штабные офицеры стоят у оседланных лошадей. Я вижу, что все взволнованы и даже потрясены. Вокруг нас падают снаряды, визжат осколки и рушатся деревья. Тем не менее офицеры стоят неподвижно, как каменные.

Начальник связи, отчеканивая слова, говорит мне:

— Полк окружен и взят в плен. Минут через двадцать немцы будут здесь. Со штабом дивизии связи нет. Фронт разорван на шесть километров.

Нервно дергая свои седые баки, командир полка кричит мне:

— Скорей скачите в штаб дивизии. Спросите, какие будут указания. Скажите, что мы направились в обоз, где стоит наш резервный батальон.

Вскочив на лошадь, я вместе с ординарцем мчусь по лесной дороге.

Раннее утро. Солнце золотит полянку, которая видна справа от меня.

Карьером я подъезжаю к высоким воротам. Здесь штаб дивизии.

Я взволнован и возбужден. Воротник моего френча расстегнут.

Фуражка на затылке.

100

Соскочив с лошади, я вхожу в калитку.

Ко мне стремительно подходит штабной офицер, поручик Зрад-ловский. Он цедит сквозь зубы:

— В таком виде... Застегните ворот.

Я застегиваю воротник и поправляю фуражку.

У оседланных лошадей стоят штабные офицеры.

Я вижу среди них начальника дивизии, генерала Габаева, и начальника штаба, полковника Шапошникова.

Я рапортую.

— Знаю, — раздраженно говорит генерал.

— Что прикажете передать командиру, ваше превосходительство?

— Передайте, что...

Я чувствую какую-то брань на языке генерала, но он сдерживается.

Офицеры переглядываются. Начальник штаба чуть усмехается.

— Передайте, что... Ну, что я могу передать человеку, который потерял полк. Вы зря приехали.

Я ухожу сконфуженный.

Я снова скачу на лошади. И вдруг вижу моего командира полка. Он высокий, худой. В руках у него фуражка. Седые его баки треплет ветер. Он стоит на поле и задерживает отступающих солдат. Это солдаты не нашего полка. Командир подбегает к каждому с криком и мольбой.

Солдаты покорно идут к опушке леса. Я вижу здесь наш резервный батальон и двуколки обоза.

Я подхожу к офицерам. К ним подходит и командир полка. Он бормочет:

— Мой славный Мингрельский полк погиб.

Бросив фуражку на землю, командир в гневе топчет ее ногой.

Мы утешаем его. Мы говорим, что у нас осталось пятьсот человек. Это не мало. У нас снова будет полк».

Позже Борис Михайлович стал командиром 16-го гренадерского Мингрельского полка, получив звание полковника. В приведенном отрывке из документального научно-художественного романа Михаила Зощенко «Перед восходом солнца» есть одна неточность: в то время Шапошников был еще подполковником. Повышение он получил уже в «переломном» 1917 году после Февральской буржуазной революции. Но тогда уже Первая мировая война в России приняла форму междоусобицы, называемой Гражданской войной. На фронте начали происходить события, свидетельствующие о развале государственной системы.

101

ОТРЕЧЕНИЕ

Борис Михайлович Шапошников — настоящий русский офицер — был не из тех, кто отрекается от воинской присяги. В начале 1917 года он находился на фронте. Сюда постоянно приходили сведения о происходивших в России событиях. У солдат изымали листовки с призывами прекратить войну, сбросить иго самодержавия. Были и другие прокламации: воевать с врагами, но за демократическую конституционную Россию.

Когда, встречая 1915 год, он три дня находился в Петербурге во время кратковременного отпуска, то успел повидать нескольких товарищей, посетить Мариинский оперный театр и убедиться, что столица живет своей привычной шумной, суетливой, а то и праздничной жизнью (тем более — в Рождество, Новый год). Не тогда ли у него, фронтовика, впервые возникло чувство той пропасти, которая разверзлась между теми, кто переживал тяготы и мучения, кто становился калекой и умирал на войне, и теми, кому эта война приносила барыши, а то и богатства, не мешая развлекаться и благоденствовать.