Маршал Шапошников. Военный советник вождя

О том, как оценивал общую внешнеполитическую обстановку Борис Михайлович, можно судить по тезисам его выступления на совещании командного состава Л ВО 20 декабря 1935 года. По его словам, это был год потрясений, когда СССР находился под угрозой войны и на западе, и на востоке. Японцы неоднок-

245

ратно нарушали нашу государственную границу, а Германия продолжала наращивать военную мощь и сколачивать блок, направленный против Советского Союза. Для Ленинградского военного округа это обстоятельство имело особое значение. Угроза войны остается, ибо политика Польши и Финляндии находится «в орбите Германии».

Шапошников в докладе уделил много внимания боеспособности вверенных ему войск. Признав, что несомненные успехи достигнуты, он отметил: не должно быть благодушия и зазнайства, мол. Красная Армия лучшая в мире. Самый серьезный недостаток — плохо осваивается техника, много аварий. И привел конкретные примеры недочетов, дав точные указания по всем родам войск.

...В Военном архиве России хранятся солидные папки с документами командующего войсками Л ВО Шапошникова за полтора года пребывания его на этом посту. Поражает огромное количество преимущественно небольших листков, исписанных карандашом, мелким, четким, элегантным, хотя и не всегда разборчивым почерком. Такой обычно бывает у завзятых канцеляристов, расчетливых и осторожных. Невольно вспоминается нелестная характеристика, данная Шапошникову Тухачевским (заочно): «кабинетный Наполеон», «осторожный рутинер».

Но тут же рядом на больших плотных листах крупно, размашисто, с нажимом, красным и синим карандашами сделаны записи, относящиеся к разбору учений и к выступлениям на различных совещаниях. Создается впечатление, что это писал уверенный в себе, волевой, сильный человек, привыкший командовать, принимать смелые решения, действовать твердо.

Судя по всему, Борис Михайлович действительно соединял в себе качества, которые принято считать несовместимыми. Однако такое «единство противоположностей» должно определять талант военачальника, умеющего подчиняться и отдавать приказания, быть осторожным в замыслах и решительным в их осуществлении, кропотливым в учете комплекса обстоятельств и выделять главное, не закапываясь в мелочах.

Давая задание, Шапошников указывал ответственного, срок выполнения и требовал отчета — «в чем выразилось исполнение». Вот содержание некоторых вопросов, отраженных в этих документах. Выделение автомашин для строительства. Освоение кредитов на связь ПВО. Перевод полка в новые казармы. Постройка бани в Пскове. Восполнить нехватку отапливаемых складов для химимущества. Когда будут даны оркестры новым частям? Плохое освещение в Лужском

246

гарнизоне. Недостаточное количество огнетушителей и санитарных машин. Обмундирование прибывающим из запаса. Заготовка фуража для лошадей. Нехватка политсостава. Перевод в кавалерийскую дивизию восьми финнов. Подготовка в Ленинграде квартир для начальства. Строительство дорог. Передача дома в Павловске танковому полку. Обеспечить кроватями новые формирования. Улучшить охрану оружия. Обратить внимание на расход боеприпасов зенитной артиллерии. Как обстоят дела в аэроклубах Ленинграда и области? Отпустить деньги кавалерийскому полку на ремонт зданий. Оборудовать в нескольких частях дополнительные радиоточки. Срочно построить овощехранилище для Лужского гарнизона. Снабдить пехотные полки лыжами...

Буквально поток записок, приказов, указаний, распоряжений командирам отдельных подразделений, различным специалистам, а чаще начальнику штаба. Но этот поток четко организован, создает деловую атмосферу, призван наладить все части огромного военного механизма, который должен находиться в постоянной боеготовности. Очевидна забота командующего о своих подчиненных, прежде всего о красноармейцах.

К своим обязанностям Шапошников относится неформально, вникает во все детали боевой подготовки и быта воинов, командиров, не перекладывает на других даже часть своей работы, даже, пожалуй, взваливает на себя слишком большой груз повседневных забот. Тем более что ему приходится проводить много совещаний, участвовать в собраниях ленинградских партийных и комсомольских организаций. Однако ему требовалось прежде всего приучить подчиненных работать четко и ответственно, и не на словах, а на деле, на собственном примере. Таков был стиль его работы. Не случайно округа, где он командовал, быстро становились одними из лучших в Красной Армии.

...Вряд ли случайно Шапошников возглавил ответственный Ленинградский военный округ вскоре после убийства С.М. Кирова — близкого друга Сталина и бескомпромиссного сторонника его генеральной линии. Хотя преступление на первый взгляд было совершено из ревности, ряд фактов свидетельствовал о странных просчетах службы охраны, связей убийцы с германским консульством, существовании в стране тайных организаций, имеющих целью свергнуть существующий режим. Распространились слухи об антисоветском перевороте в Москве. Арестовали сторонников Зиновьева, а затем его самого и Каменева. Затем последовали аресты и высылка оппозиционеров.

По некоторым данным, Сталину в январе 1935 года одно из доверенных ему лиц (неустановленное или засекреченное до сих пор) сообщило о существовании заговора с целью отстранения от власти его вместе с ближайшими соратниками. В марте заведующий Промышленным отделом ЦК Н.И. Ежов возглавил отдел руководящих партийных органов (ОРПО), а его заместителем стал Г.М. Маленков.

В апреле сняли с должности коменданта Московского Кремля Р.А. Петерсона, бывшего начальника поезда Троцкого.

В сентябре был понижен в должности командующий Московским военным округом А.И. Корк. На закрытом процессе приговорили к расстрелу четырех человек, обвиненных в подготовке теракта на Красной площади 7 ноября.

В январе 1936 года было арестовано более ста троцкистов, а также некоторые военные, в частности из Московского округа. В марте ряд руководителей РККА предложили отправить в отставку К.Е. Ворошилова. В мае была сорвана попытка покушения на Сталина во время парада и демонстрации на Красной площади. На праздничном обеде в присутствии Сталина с нападками на наркома обороны выступили Гамарник, Якир и Тухачевский. Последний на следующий день отказался от своих обвинений.

Промышленность и сельское хозяйство в СССР продолжали ускоренно развиваться, улучшалась жизнь народа. А в руководящих партийных, хозяйственных, военных округах, в системе госбезопасности исподволь шло брожение, грозившее взорваться, подобно вулкану. Об этом свидетельствовали новые оперативные данные. Так, арестованный ответственный работник Наркомвнешторга Э.С. Голь-цман дал показания, ошеломившие Политбюро. Оказывается, в 1932 году все крупные оппозиционеры объединились в антисталинский блок, наладивший связи с Троцким.

В связи с показаниями обвиняемого по делу «объединенного троцкистеко-зиновьевского блока» И.И. Дрейцера был арестован заместитель Шапошникова В.М. Примаков. Начались репрессии среди высшего командного состава РККА... А в декабре была принята Конституция СССР (Сталинская). Немногим позже на это событие восторженно отозвался И. Мандельштам:

Но это ощущенье сдвига,

Происходящего в веках,

И эта сталинская книга В горячих солнечных руках...

248

Да, сдвиги проходили нешуточные и для очень многих (в том числе — и для поэта) трагические.

Вспомним, как по делу «Весна» Тухачевский, на которого были прямые показания, уцелел. Конечно, не случайно. Более того — пошел на повышение. Нет серьезных оснований сомневаться, что в этом деле он должен был стать обвиняемым, но доказал свою преданность Сталину. (Для этого наиболее надежный путь — выдать сообщников.)

Когда прокатился в 1937—1938 годах вал репрессий среди военачальников, среди самых «подозрительных», на которых имелись компрометирующие материалы, были Шапошников и Будённый. Например, на них как заговорщиков доносила О. Зайончковская. На Шапошникова как соучастника дал показания арестованный Примаков. И Тухачевский на допросах называл среди прочих участников антисталинского заговора Шапошникова. Положим, Михаил Николаевич мог это сделать из мести, сводя давние счеты со своим строгим критиком. Ну а все остальные? Им-то зачем было наговаривать на Шапошникова?

Со времен хрущевских скоропостижных реабилитаций (когда почему-то многие важнейшие документы пропали, были уничтожены или засекречены заново) в массовое сознание внедрялось, будто маньяк Сталин уничтожал высокопоставленных советских деятелей ради укрепления своей деспотической власти. Но зачем же тогда вносить смятение и разброд в правящую элиту, да еще и репрессировать честных талантливых людей? Этим только подрубишь опоры своей власти, возбудишь всеобщую ненависть и разделишь судьбу Нерона и многих других тиранов.

Конечно, возможен и другой вариант (и он, пожалуй, частично реализовался). Враги Сталина специально старались подорвать его авторитет и лишить верных соратников, создавая систему лживых обвинений. Однако и тут не все так просто. Те, кто так поступал, рисковали своей жизнью. В ряде случаев, когда обман раскрывался, виновных расстреливали. Как известно, многие «чекисты» жестоко поплатились за свои деяния.

Судите сами, зачем было следователям «выбивать» показания на тех или иных крупных государственных деятелей? Ведь за свои злоупотребления можно было ответить по всей строгости закона. Правда, при Ежове госбезопасность начала претендовать едва ли не на всю полноту власти в стране. Но тогда доносы на Тухачевского должны были бы привести к его аресту. Почему этого не произошло?

?Л9

Значит, во-первых, не хватали всех, на кого поступали доносы, без более или менее серьезных проверок и консультаций. Во-вторых, наверняка за Шапошникова заступился Сталин. Он-то знал, что Борис Михайлович действительно общался с заговорщиками, был знаком с их некоторыми планами.

На этот раз у Сталина были полученные от разных тайных агентов, в том числе из Парижа и Берлина, неопровержимые данные о связях Тухачевского с германским генеральным штабом, с ним сотрудничающими руководителями РОВС, а также с заговорщиками в СССР. Правда, многие из тех, кого так называли, обвиняя в контрреволюционной деятельности, не проявляли активности, а только вели «подрывные» разговоры, выжидая удобной ситуации для переворота, или не донесли на тех своих знакомых, которые действительно собирались свергнуть Генерального секретаря ВКП(б) и совершить государственный переворот...

Итак, в январе 1937 года Б.М. Шапошникова избрали депутатом Верховного Совета СССР первого созыва. В мае он стал начальником Генерального штаба РККА, заместителем Народного комиссара обороны СССР, членом ЦИК. Его наградили орденом Красной Звезды и ввели в состав Главного Военного Совета РККА.

...Можно объяснять столь быстрое возвышение стремительным падением Тухачевского (принцип качелей), уничтожением в результате репрессий большинства крупнейших военачальников. Какой-нибудь очередной писака, уже под именем Кутузова, а не Суворова, может выдвинуть версию о коварнейшем карьеристе Б.М. Шапошникове, расчистившем себе путь к вершинам власти в результате гнусных наветов на кристально чистых и необычайно талантливых советских полководцев. Более того, не исключен и крутой сюжет о том, как ради своей цели он подговорил маршалов и командармов устроить заговор против Сталина, а там их всех и выдал!

Если всерьез, то действительно такая версия карьерного подъема Бориса Михайловича Шапошникова более правдоподобна, чем идея об убийстве Кирова по приказу Сталина или о массовых репрессиях в СССР, учиненных маньяком генсеком. Пока есть богатые и власть имущие заказчики политизированной лжи, ее изготовители и телетолпа потребителей, подобные информационные нечистоты будут отравлять духовную среду, тиражироваться в массовых масштабах и деформировать сознание миллионов.

?,Ы)

РОКОВОЙ 1937-й

Этот год стал за два последние десятилетия нарицательным. Официальная пропаганда у нас и за рубежом преподносит его как апогей кровавого сталинского террора, обрушившегося на советский народ.

Увы, лжецы имеют возможность выстраивать упрощенные версии, предельно приспособленные к восприятию обывателем. Подбираются нужные факты, замалчиваются противоречия, упрощаются схемы. Эти операции в наше время проводятся без особых трудов. Существуют специальные психотехнологии, помогающие эффективно обрабатывать массовое сознание.

Поиски правды-истины требуют предельного внимания, отрешения от субъективных мнений и личных пристрастий, осмысления всего комплекса фактов (обычно — противоречивых), логического анализа, умения мыслить самостоятельно.

В народной памяти ничего кошмарного и рокового не было свя -зано с 1937 годом. Напротив, вторая половина 30-х годов для советского народа (исключая руководящие круги) представлялась временем больших успехов, улучшения жизненного уровня, веры в лучшее будущее. Например, в проникнутой антисоветским духом «Хронике человечества» Бодо Харенберга (1996) события в СССР 1937 года описаны так:

«В Москве состоялся второй процесс по делу “параллельного антисоветского троцкистского центра”. На основании сфабрикованного обвинения в организации саботажа и диверсий 13 обвиняемых (из 17) приговорены к смертной казни...

Начала работу первая советская дрейфующая исследовательская станция Северный полюс...

Опубликовано сообщение о вынесении смертного приговора маршалу Советского Союза М.Н. Тухачевскому и группе других военачальников, обвиненных в шпионаже и предательстве...

Советские летчики совершили беспосадочные перелеты из Москвы в США...

Открыт судоходный канал Москва—Волга, построенный в основном заключенными...

Состоялись выборы в Верховный Совет СССР».

Кстати, упомянутому каналу была посвящена прекрасная комедия «Волга-Волга». Среди строителей канала было много заключенных, преимущественно уголовников. В те годы с ними встречались

251

писатели (в их числе М. Горький) и журналисты, да и сами заключенные писали о том, что они рады предоставленной возможности трудиться.

Кому-то такие слова покажутся лживыми. Но и позже, уже после смерти Сталина и «развенчании» культа его личности, не было никаких серьезных свидетельств очевидцев и участников стройки, жаловавшихся на каторжный труд. И понятно: неужели лучше гнить в тюремных камерах, чем трудиться? Только ворам в законе это казалось делом, недостойным настоящего «урки».

Мне довелось встречаться с двумя замечательными людьми, трудившимися тогда на канале: другом В.И. Вернадского геологом и географом, профессором Ленинградского университета Б.Л. Лич-ковым и академиком Белорусской АН Г.И. Гарецким. Они были осуждены в 1934 году как националисты (русский и белорусский). Ни о каких ужасах того времени они мне в доверительных беседах не говорили. Это, конечно, частность, но показательная. Обширная переписка тех лет Личкова с Вернадским (у меня хранятся две толстенные папки) доказывает, что у политического заключенного условия жизни и работы были совсем не каторжные. Это, конечно же, не оправдывает тех, кто осуждал невиновных. Но значительная часть таких карателей, осуществлявших репрессии против русских интеллигентов и лояльных бывших царских офицеров, поплатилась за это именно в 1937 и 1938 годах (а с ними и многие доносчики).

Вот что записал в своем дневнике 7 июля 1937 года великий русский ученый-мыслитель В.И. Вернадский: «Вчера впервые получил более точные сведения, которым можно верить, о закрытом заседании судебного процесса (по делу Тухачевского. — Авт.)... Ягода входил в заговорщический центр и принимал меры, создавая ложные судебные процессы и губил людей, чтобы охранить центр: «Тухачевский—Гамарник—Ягода»... Среди интеллигенции ясно слышится и распространено убеждение, что политика Сталина—Молотова — русская и нужна для государства. Их партийные враги — враги и русского народа, если брать его государственное выражение, несомненно связанное с русской культурой».

...Обратимся к свидетельству известного немецкого писателя Лиона Фейхтвангера (еврея по национальности). Книга его называется «Москва. 1937» с подзаголовком «Отчет о поездке для моих друзей». Она была издана сначала в Амстердаме и почти одновременно — в Москве. Мы обращаемся к ней, потому что объективно, вне своего замысла, автор будто предугадал, что ровно через полве-

ка Москва 1987 года станет в значительной мере антиподом той, которая была в 1937, и миллионы обывателей с ужасом будут говорить о чудовищном терроре, царившем в стране полвека назад, и будут мириться с любыми деяниями своих бездарных и продажных правителей, лишь бы не повторился кошмар 1937-го.

Тогда через 4 года грянула самая разрушительная и кровавая война в истории человечества. Советский Союз в ней победил, умножив число дружественных социалистических государств. А через 4 года после 1987-го без явной войны СССР — вторая сверхдержава мира — был расчленен на куски, его население оказалось в экономическом и культурном провале, а русские стали вымирать.

В чем же дело? Прежде всего в том, какими курсами шел Советский Союз в 1937 и 1987 годах. В 1937 году — сталинская генеральная линия на всемерное укрепление государства и улучшение жизни народа. В 1987 году — антисталинская линия на ослабление государства, власть номенклатуры и торгово-криминального капитала.

«То, что акты вредительства были, — признавал Фейхтвангер, — не подлежит никакому сомнению. Многие, стоявшие раньше у власти — офицеры, промышленники, кулаки, — сумели окопаться на серьезных участках и занялись вредительством... Постепенно, однако, население охватил настоящий психоз вредительства (точнее, борьбы с вредителями. — Авт.)...»

Да, крупные кампании по борьбе с «врагами народа» (понятие, введенное, кажется, еще во времена императора Нерона) слишком часто — в разные времена и у различных народов — переходят в настоящие массовые психозы, омрачающие духовную жизнь общества. Так проявляется пресловутое «стадное мышление», свойственное крупным коллективам. Так было, так есть, так будет. Вопрос — с какими целями, ради чего (или кого) используется эта особенность духовного бытия общества.

По свидетельству Фейхтвангера, единство взглядов подавляющего большинства населения СССР сводилось к «трем пунктам», а именно: к общности мнений по вопросу об основных принципах коммунизма, к всеобщей любви к Советскому Союзу и разделяемой всеми уверенности, что и в недалеком будущем Советский Союз станет самой счастливой и самой сильной страной в мире.

Таким образом, прежде всего, господствует единое мнение насчет того, что лучше, когда средства производства являются не частной собственностью, а всенародным достоянием. <...>

253

Мне нравится наивное патриотическое тщеславие советских людей, — продолжал Фейхтвангер. — Молодой народ ценой неслыханных жертв создал нечто очень великое, и вот он стоит перед своим творением, сам еще не совсем веря в него, радуется достигнутому».

Тут, безусловно, можно посетовать на ущемление свободы личности, мнений и убеждений. Для интеллектуала особенно важно высказать свою точку зрения. Индивидуализм — вот знамя, под которым собираются массы интеллектуалов, каждый из которых стремится отстоять свое мнение. Такая позиция оправдана тем, что именно единицы, а не массы делают великие научные открытия, создают выдающиеся произведения литературы и искусства, изобретают. Творчество — явление индивидуальное. (Хотя слишком многие работники умственного труда бывают бездарны и глупы.)

Однако понятие «генеральная линия» подразумевает не одиночек, а все общество как единое целое, все народное хозяйство, а не мелкие частные артели.

«В чем состоит генеральная линия партии? — спрашивает индивидуалист Фейхтвангер. И отвечает: — В том, что при проведении всех мероприятий она исходит из убеждения, что построение социализма в Советском Союзе на основных участках успешно завершено и что о поражении в грядущей войне не может быть и речи... Если сомнения в правильности генеральной линии еще имели какой-то смысл приблизительно до середины 1935 года, то после середины 1936 года они с такой очевидностью опровергнуты возрастающим процветанием страны и мощью Красной Армии, что “консенсус омниум” (всеобщее признание) этого пункта равносильно всеобщему признанию здравого смысла».

Патриотизм советских людей, как отметил Фейхтвангер, имеет крепкий фундамент: «Там жизнь человека с каждым днем явно улучшается, повышается не только количество получаемых им рублей, но и покупательная сила этого рубля. Средняя реальная заработная плата советского рабочего в 1936 году поднялась по сравнению с 1929 годом на 278 процентов, и у советского гражданина есть уверенность в том, что линия развития в течение еще многих лет будет идти вверх (не только потому, что золотые резервы Германской империи уменьшились до 5 млн фунтов, а резервы Советского Союза увеличились до 1400 млн фунтов). Гораздо легче быть патриотом, когда этот патриот получает больше пушек, но вовсе не получает масла».

Кстати, писатель раскрывает причины агрессивной политики гитлеровской Германии и миролюбивой политики сталинского СССР.

254

Как всякое хищное капиталистическое государство, Германия должна была все больше захватывать «добычи» извне. В ту пору это происходило путем вооруженного захвата территорий. (В наши времена агрессивность проявляется преимущественно в экономическом и экологическом аспектах, а представляют ее более других — США.) Советский Союз был державой «самодостаточной», основой его процветания и залогом благополучия граждан были труд, знания и природные ресурсы.

Говоря о культуре в СССР времен 1937 года, Фейхтвангер отметил необычайный для Запада интерес советских людей к литературе, театру, кино. Тиражи писателей-классиков были в десятки раз больше, чем в странах Запада. Но в то же время цензура пресекала даже слабые намеки на недовольство советской властью. Почему? «Тебе отвечают: что Советскому Союзу угрожает предстоящая в недалеком будущем война и нельзя медлить с моральным вооружением».

Но, может быть, свобода высказывать свое мнение, пусть даже антинародное, важнее «морального вооружения»? Исповедующему культ собственной личности такая видимость свободы слова важней, чем общенародные интересы. Ему невдомек, что такая свобода показать «кукиш в кармане» прежалкое подобие «разномыслия», предоставленное хитрым хозяином своему слуге.

Фейхтвангер совершенно верно отметил: «Никогда Советскому Союзу не удалось бы достичь того, чего он достиг, если бы он допустил у себя парламентскую демократию западноевропейского толка. Никогда при неограниченной свободе ругани не было бы возможности построить социализм. Никогда правительство, постоянно подвергающееся нападкам со стороны парламента и печати и зависящее от исхода выборов, не смогло бы заставить население взять на себя тяготы, благодаря которым только и было возможно проведение этого строительства. Руководители Советского Союза, оказавшись перед альтернативой, предлагающей им либо тратить весьма значительную часть своих сил на отражение бессмысленных и злобных нападок, либо бросить все силы на завершение строительства, высказались за ограничение свободы ругани».

Демократия, по определению, — власть народа, трудящихся, большинства населения. Демагогия — болтовня, имитация демократии при господстве имущих капиталы. Демагогия позволяет устанавливать диктатуру богатых. В этом на собственном печальном и позорном опыте убедились бывшие граждане канувшего в прошлое СССР.

255

Приехав с Запада в Москву, Лион Фейхтвангер написал: «Когда из этой гнетущей атмосферы изолгавшейся демократии и лицемерной гуманности попадаешь в чистый воздух Советского Союза, дышать становится легко».

Но как же тогда великая могучая держава рухнула и ее духовную атмосферу пронизали миазмы лжи, лицемерия, демагогии, алчности, предательства, эгоизма?

Частично ответ на этот вопрос содержит та же книжка «Москва. 1937». Там упоминаются две закономерности: «У более высокооплачиваемых рабочих, крестьян и служащих развивается известное мелкобуржуазное мышление, весьма отличное от пролетарского героизма...» И еще: «Общность мнений приведет к известному нивелированию личности, так что к концу осуществления социализма Советский Союз превратился в не что иное, как гигантское государство, состоящее сплошь из посредственностей и мелких буржуа».

Справедливости ради отметим, что аналогичную мысль — для исторических эпох вообще — высказывали задолго до этого. Так, русский философ и анархист М.А. Бакунин отмечал: «Но героические времена скоро проходят, наступают за ними времена прозаического пользования и наслаждения, когда привилегия, являясь в своем настоящем виде, порождает эгоизм, трусость, подлость и глупость. Сословная сила обращается мало-помалу в дряхлость, в разврат и бессилие».

Так произошло с привилегированной прослойкой в СССР уже через десятилетие после великой победы в войне. Так было и раньше, в 1930-е годы, и это отчасти объясняет причину репрессий, направленных главным образом против тогдашних «сливок общества». В стране могла осуществиться буржуазная контрреволюция. Но она была подавлена в зародыше. Массовых выступлений против существовавшего строя и генеральной линии партии не произошло.

А через полвека после 1937 года буржуазная контрреволюция началась с мощной идеологической подготовки и успешно завершилась в правление Ельцина. Именно тогда «привилегия, являясь в настоящем виде», породила «эгоизм, трусость, подлость и глупость».

Такова беда всей технической цивилизации. Развитие и расцвет СССР показали в сжатом виде те гигантские возможности, которые сопряжены с народовластием и коллективизмом. Но героический подъем сменился застоем и духовным обнищанием, прямо пропорциональным материальному обогащению. И общество перешло в стадию разложения. Если 1937 год был героическим и трагичес-

256

ким, то 1987-й стал обывательским и позорным в истории нашей страны, нашего народа, нашей культуры.

Есть одно очень важное обстоятельство, которое обходят почти все, кто пишет о борьбе за власть Сталина. Будто он только и был занят тем, что укреплял всеми средствами свою власть. Это не так. Страна и мир жили совсем иными интересами, свершались знаменательные события во внешнеполитической, экономической, культурной областях. Все это было сферой главных интересов и забот Сталина.

В теме «заговора военных» приходится лишь вскользь упоминать об особенностях личности и карьеры того или иного советского маршала и генерала. Многие из них своим положением и невероятно быстрым взлетом по служебной лестнице — буквально через три-пять ступенек — обязаны были чаще всего сумятице Гражданской войны и своему политическому чутью и происхождению, умению выпятить свои достоинства и достижения.

Они вряд ли смогли бы противостоять немецким командирам в Отечественную войну, потому что в большинстве своем не имели не только высшего военного образования (чего не было у таких прославленных полководцев, как Жуков и Рокоссовский), но и достойного практического опыта. Один из них, И.П. Уборевич, побывавший на маневрах в Германии, писал в отчете от 13 января 1929 года:

«Немецкие специалисты, в том числе и военного дела, стоят неизмеримо выше нас. Мне кажется, что мы должны покупать этих специалистов, привлекать умело к себе, чтобы поскорее догнать в том, в чем мы отстаем. Я не думаю, чтобы немецкие специалисты оказались бы хуже политически или более опасными, чем наши русские специалисты». Суждение более или менее справедливое в первой своей части, но очень сомнительное или даже ложное — в завершении.

И претензии Тухачевского на роль «красного Бонапарта» были смехотворны. Ведь настоящий Бонапарт несколько лет тянул лямку в провинциальном гарнизоне, познал военную службу изнутри, досконально. Попутно написал несколько работ по математике и баллистике, очень много читал. А Михаил Николаевич попал прямо из военного училища в окопы Первой мировой войны; участвуя в боевых действиях всего несколько месяцев, оказался в плену. Зато потом хвастал, будто получил чуть ли не все боевые ордена Российской империи. Он умел выслуживаться перед начальством и приобретать высоких покровителей — вот секрет его карьеры.

257

Однако наиболее полное представление об этих людях оказалось ошеломляющим, когда через полвека были открыты (лишь частично) материалы их процесса. Обвиняемые признавались потрясающе, неправдоподобно быстро! «До сих пор не содержится ответа, — пишет В.З. Роговин, — на многие законные вопросы, возникающие при анализе дела генералов. Я имею в виду прежде всего вопрос о причинах признаний подсудимых и написания ими перед судом рабских писем Сталину. В большинстве исторических работ, посвященных делу Тухачевского, эти признания объясняются исключительно применением физических пыток. Однако такое объяснение представляется несостоятельным по целому ряду причин».

Он перечисляет эти причины. От профессиональных военных, находящихся в расцвете сил, «следовало ожидать значительно большей стойкости, чем, например, от Зиновьева и Бухарина». (Можно припомнить Радека, который около двух месяцев изводил следователей.) Известно много случаев, когда даже самые жестокие пытки не могли вырвать у подследственных лживые признания. А тут еще не только признавали свою вину, но и выдавали реальных или мнимых (как некоторые считают) соучастников.

Находясь под следствием, Тухачевский написал обширную докладную записку, посвященную возможной будущей войне. Если у него достало физических и моральных сил для такого сочинения, то почему он перед следователями оказался таким слабым и робким, что по их указке давал ложные показания на себя и на своих друзей и знакомых?

Трудно считать всех, кто давал признательные показания, такими жалкими и подлейшими доносителями на ни в чем не повинных людей. С одной стороны, некоторые заговорщики, не потерявшие еще окончательно совесть, узнав, что их заговор раскрыт, с некоторым даже облегчением могли давать показания, подсознательно чувствуя, что их заговор преступный. С другой стороны, многие антисталинисты (военные и гражданские лица) были из числа «раскаявшихся», притворно отказавшихся от своих оппозиционных убеждений. В действительности, они продолжали скрыто противостоять сталинскому курсу. Такая двурушническая позиция тоже не способствовала крепости их духа.

Они понимали, что правда и народ не на их стороне, что действительно замышлялось преступное деяние. Но главное — это предъявляемые им документы, свидетельства, показания арестованных ранее, донесения секретных агентов. Получалось, что след-

258

ствию почти все уже известно. Тухачевский, Гамарник, Якир уже заранее ощущали, а затем и ясно понимали, что они находятся на подозрении, за ними наблюдают и могут в скором времени арестовать. Такое состояние неопределенности, постоянной угрозы деморализует человека, подавляет его психику.

...В середине января 1937 года Сталин получил от корреспондента «Правды» А. Климова письмо, в котором со ссылкой на достоверные источники в Германии тот сообщал о связи немецких правящих кругов с руководством Красной Армии и лично Тухачевским. Сходные сведения были получены и от генерала Скоблина («Фермера») из Парижа. В послании упоминались циркулировавшие в белоэмигрантских кругах слухи о том, что в СССР готовится военный переворот. В апреле 1937 года начальник Главного управления РККА комкор С. Урицкий доложил Сталину и Ворошилову, что в Берлине поговаривают об оппозиции советскому руководству среди высшего комсостава Красной Армии.

На Тухачевского скопилось много компромата. Кольцо вокруг него стало сжиматься. Он начал чересчур «баловаться» коньячком, чего раньше за ним не водилось. Сестре высказал сожаление, что не стал в юности музыкантом (как известно, он неплохо играл на скрипке и даже сам мастерил эти музыкальные инструменты).

Только 11 мая нарком обороны К.Е. Ворошилов подписал приказ о смещении Тухачевского и Якира. В ночь на 14 мая был арестован командарм 2-го ранга А.И. Корк. Уже через день после ареста он написал два заявления Ежову. Первое — о намерении произвести переворот в Кремле. Второе — о штабе переворота во главе с Тухачевским, Путной и Корком. По его словам, в заговорщическую организацию его вовлек Енукидзе, а «основная задача группы состояла в проведении переворота в Кремле».

Сравнительно долго, около месяца, не давали признательных показаний работники НКВД Гай и Прокофьев (им, безусловно, требовались особая осторожность и предусмотрительность), но все-таки они сообщили о преступных связях своего шефа Ягоды с Тухачевским. Тогда же Волович показал на Тухачевского как на участника заговора, обеспечивавшего поддержку заговорщиков воинскими частями.

Арестованный 6 мая комбриг запаса М.Е. Медведев (исключенный из партии за разбазаривание средств) через день заявил о своем участии в заговорщической организации, «возглавляемой заместителем командующего войсками Московского военного округа Б.М. Фельдманом».

?,59

Если Корк поспешил признаться в заговоре и назвал своих подельников, то хитроумный Ягода стал давать показания на Енукид-зе, Тухачевского, Корка и Петерсона примерно через полтора месяца после ареста. А вот заместитель командующего МВО Б.М. Фельдман, арестованный 15 мая, уже на четвертый день признался и начал выдавать соучастников.

22 мая были арестованы Тухачевский и Эйдеман. Через три дня заключенный № 94 внутренней тюрьмы НКВД подписал признательные показания о руководстве заговором с целью государственного переворота. Этим № 94 был Тухачевский.

Вряд ли надо доказывать, что арестованные маршалы и генералы не были ни иностранными шпионами, ни диверсантами-вреди-телями. Для их амбиции это было бы чересчур мелко. Даже сотрудничая с представителями других государств, главным образом Германии, они сохраняли надежды стать во главе СССР и его вооруженных сил.

Якир сразу же после очной ставки с арестованным ранее Корком, как сообщили в 1989 году «Известия» ЦК КПСС: «Написал заявление Ежову, в котором признал себя участником заговора и что в заговор его вовлек Тухачевский в 1933 году. Уборевич, категорически отрицавший свое участие в шпионаже и вредительстве, показал, что заговор возник в 1934 году и тогда же его вовлек в заговор Тухачевский».

В недавно вышедшей книге Н.А. Зеньковича «Маршалы и генсеки» опубликованы показания Тухачевского, написанные им во внутренней тюрьме НКВД. По словам маршала, переворот первоначально планировался на декабрь 1934 года. Его пришлось отложить из-за покушения на Кирова; поднялась волна народного негодования, и эта реакция вызвала у заговорщиков опасения. (По-видимо-му, сказалось и то, что была усилена охрана руководителей государства.)

В.М. Молотов утверждал, что попытки произвести государственный переворот (покушение на Сталина?) были и в 1935-м, и в 1936 году. Есть версия о попытке переворота 1 мая 1937 года. Во всяком случае, в тот день было отмечено, что на поясе наркома обороны Ворошилова был револьвер в кобуре, чего никогда не наблюдалось ни раньше, ни позже. Известно, что нарком был отличным стрелком.

Глава 7

НАЧАЛО ВТОРОЙ МИРОВОЙ

Не бесы — за иноком,

Не горе за гением,

Не горной лавины ком,

Не вал наводнения,

Не красный пожар лесной.

Не заяц — по зарослям,

Не ветлы — под бурею,

За фюрером — фурии!

Марина Цветаева, 1939

ВЗАИМОПОНИМАНИЕ

«Ныне так же, как в 1914 году, мы находимся на пороге грядущих войн, и нам предстоит пережить еще не одну, может быть, конвульсию империализма, пока о нем не будут говорить лишь одни историки, как о существовавшей когда-то системе общественных отношений».

С той поры, когда Шапошников так написал, минуло десятилетие. Только осенью 1939 года он отчетливо осознал, что война для нас начнется скоро, очень скоро. События в мире явно указывали на это. Опасность подступала к границам Советского Союза и на Дальнем Востоке, и со стороны Западной Европы. Самое скверное, что могло произойти, нападение сразу с двух сторон, как говорится, и в хвост и в гриву. Приходилось предвидеть и такой вариант.

Пока еще в Испании шла проверка боеспособности фашистов. А на Дальнем Востоке прозвучали первые выстрелы. 25 марта 1936 года в Приморье вооруженная группа японцев попыталась перейти границу. Получив отпор, они отступили. Но вскоре усиленный отряд вновь вторгся на нашу территорию, заняв высоту Безымянную. Разведка боем продолжилась в конце ноября в районе озе-

261

ра Ханко. Как будто враг нащупывал не только слабые места в нашей обороне, но и прикидывал, в какое время года выгоднее начать войну.

Сталин поставил перед Генеральным штабом задачу: разработать план усиленных оборонительных и наступательных действий против японских оккупантов в Приморском крае. На любую провокацию японцев надо было отвечать решительно, быстро и сокрушительно. Это должен быть для них жестокий урок.

Нам нужна нейтральная Япония, указывал вождь. А это возможно только в одном случае: если японцы будут нас опасаться. Если они будут знать, что получат решительный отпор.

Оккупация части Китая и Маньчжурии поставила перед ними нелегкую проблему: надо ли продолжать активные действия в этом регионе, стремясь захватить часть советского Приморья и Монголию, или бросить силы на завоевание Юго-Восточной Азии.

Китай слишком крупная «добыча», быстро оккупировать его невозможно, а удержать в подчинении еще трудней. Но японцы могут попытаться проверить нашу обороноспособность. С прицелом на будущее.

Когда Ворошилов и Шапошников были в очередной раз на приеме у Сталина, он поставил четкую задачу:

— Нам нужен мир, хотя бы еще на три-четыре года. Мир и с Германией, и с Японией. Но со слабыми мир не заключают. Слабых бьют. Вот и мы должны побить японских оккупантов, если они сунутся на нашу территорию. Задача Генштаба подготовить план активной обороны и сокрушительного ответного удара.

Сталин и Шапошников неплохо знали друг друга, имели сходные взгляды на внешнеполитическую ситуацию. Борис Михайлович давно заметил, что Сталину нравится быть проницательным и предусмотрительным руководителем, ненавязчиво демонстрирующим собеседникам свою осведомленность и сообразительность, умение выделить главное звено в цепи рассуждений. В сущности, он и был именно таким, и это ему нравилось, он не возражал, чтобы и другие понимали и признавали его достоинства.

Когда-то при Александре II графа Лорис-Меликова называли «бархатным диктатором». Теперь другой выходец с Кавказа в полной мере стал (лучше не скажешь) бархатным диктатором, мягко по форме, но жестко по сути проводящим свою государственную политику.

Казалось бы, их разговоры, когда оба хорошо знали друг друга и, в сущности, не открывали для себя ничего нового, были излиш-

262

ней тратой времени. Достаточно Сталину определить задачу Генштаба, а Шапошникову принять ее к выполнению. И все-таки смысл в таком общении был. Полезно лишний раз убедиться в полном взаимопонимании. Они постоянно сверяли свои суждения, как перед началом наступления командиры сверяют свои часы. Механизм принятия решений и выполнения заданий должен действовать безотказно, без малейших сбоев.

Но в этом была и немалая опасность. В отличие от механизма, действующего по такой программе, в политике, так же как на войне, необходима немалая гибкость, способность выбирать стратегию, исходя из возможного ответа противника и общей изменчивой обстановки. Надо предусмотреть разные варианты, задавать себе и другим неожиданные вопросы, а не просто поддакивать, подпевать в унисон. Умение сомневаться в своих решениях, пока они не приняты к выполнению, — совершенно необходимое достоинство как государственного, так и военного руководителя.

Но, помимо всего прочего, Сталину и Шапошникову нравилось понимать друг друга, можно сказать, с полуслова. По этой причине почти все предложения Шапошникова вождь утверждал. Так получилось и в этот раз. Было решено с 1 июля 1938 года в связи с угрозой нападения Японии на СССР преобразовать Особую Краснознаменную Дальневосточную армию в Дальневосточный Краснознаменный фронт под командованием маршала Советского Союза Василия Константиновича Блюхера.

Своевременность таких мер и указаний Блюхеру по организации обороны и контрударов подтвердилась очень быстро. 29 июля вновь прогремели выстрелы у озера Хасан. Это уже была не разведка боем, как раньше, а начало хорошо подготовленной масштабной операции.

Генштаб предполагал наступление противника на данном, наиболее благоприятном для этого участке. Всего в пяти километрах от границы, почти вдоль нее проходила японская железнодорожная линия. Это позволяло оперативно подвозить резервы, подкрепления. Правда, через реку Тумень-Ула (или Тумыньцзян) у них только две паромные переправы, но есть возможность быстро установить понтон.

Наше западное побережье озера Хасан с высотами Заозерной и Безымянной имело важное стратегическое значение. Окружающая территория — низменная и просматривается с этих высот на большое расстояние. Озеро почти целиком отрезает излучину реки. Японцам есть смысл попытаться «спрямить» границу, чтобы она прохо-

263

дила по озеру. Вряд ли на данный момент у них могли быть далеко идущие планы. Однако захват такого важного плацдарма и его удержание, изменение конфигурации границы стали бы прекрасной прелюдией будущей победоносной войны. Если Красная Армия не сможет противодействовать захвату, значит, целесообразно наращивать здесь силы для более крупного наступления. Не так важен сам по себе клочок чужой территории. Куда важней убедиться, что противник слабее тебя и вынужден признать твое превосходство. Успешное начало — залог дальнейших побед.

С точки зрения обороны у нас, как будто, положение на данном участке незавидное: местность заболоченная, дороги плохие; в сущности, она одна; железнодорожная ветка далеко. Обе сопки находятся в полуокружении у японской стороны, отделены от остальной нашей территории озером с двумя узкими коридорами (на юге, в районе высоты Пулеметная Горка — всего 200 м).

Но все это определяло и простоту предвидения действий противника. Им надо было перерезать оба коридора, занять там оборону и окружить сопки. Примерно так и развертывались предварительно их силы.

Естественно, нам следовало обеспечить прежде всего возможность удара по двум направлениям на вторгшегося врага. Одновременно надо было предусмотреть неожиданный для них маневр: вклиниться на их территорию, угрожая окружить и уничтожить японские части, штурмующие две наши высоты, а также всю их группировку, находящуюся на нашей земле. Для этого на рубеже развертывания советских войск по краям озера Хасан были сосредоточены главным образом мобильные танковые части. В глубине обороны, примерно в 5—6 километрах, находились основные резервы, а также командный пункт фронта.

По предварительным расчетам общий перевес в технике и живой силе был на нашей стороне. Наша авиация имела возможность наносить удары по их войскам. Превосходство в воздухе должно было сыграть важную роль в разгроме врага. И если японцы должны были организовать надежную противовоздушную оборону на переправах через реку, то, следовательно, было разумно атаковать с воздуха места сосредоточения их войск на рубеже развертывания.

В одном Генштаб ошибся: переоценил хитрости японской стратегии. Предполагалось, что они воспользуются паромной переправой выше по течению реки. Там тоже были сосредоточены их войска. Однако они предпочли менее ожидаемый маневр: двину-

?,64

лись на юг, нанося удар непосредственно в район северной окраины озера. Хотя это ничего не изменило радикально. Как поется в песне:

Но разведка доложила точно,

И пошел, отвагою силён,

По родной земле дальневосточной Броневой ударный батальон.

Увы, в жизни было не совсем так, как в песне. 31 июля наши пограничники под напором превосходящих сил противника, неся потери, оставили обе высоты и отошли на север вдоль берега озера. По плану Генштаба, нашим войскам требовалось спешно занять рубежи развертывания, мощными ударами сковать силы противника, не дать закрепиться на занятом плацдарме и окружить его. Однако маршал Блюхер оказался не готовым к активным действиям, а многие войсковые части его фронта — небоеспособными. В результате приграничный конфликт не только продолжился недопустимо долго, до середины августа, но и грозил перейти в полномасштабную войну.

Трудно сказать, что произошло лично с Блюхером (на этот счет были донесения НКВД), но его поведение оказалось, мягко говоря, странным. Первые трое суток он не выходил на связь с народным комиссаром обороны, хотя телеграф работал нормально. А 10 августа без согласования с Москвой Блюхер, по-видимому, не сумев организовать наступление и запаниковав, отдал приказ о призыве в Первую армию 12 возрастов. Хотя еще в мае он сам предложил призвать вдвое меньше граждан. Японцы могли решить, что СССР готов начать войну!

Узнав о приказе Блюхера, Сталин едва сдержал вспышку гнева и, пожалуй, горько пожалел, что всего лишь три года назад согласился присвоить ему звание маршала Советского Союза (позже был и второй орден Ленина). Год спустя новоявленный маршал гордо рапортовал об успешном проведении общевойсковых учений Приморской группы, объявил личному составу благодарность и приказал изучить этот опыт во всех соединениях. Жаль, что сам он не выполнил своего же приказа.

Двое суток удерживали пограничники высоты, прося помощи. Блюхер телеграфировал командующему армией: «Просьбу полковника Федотова об усилении еще одним батальоном немедленно удовлетворить, повторяю, немедленно». Однако подкрепления шли мед-

265

ленно, а батальон не решал поставленной задачи. Федотов, руководивший боем, не сразу понял, что началось крупное наступление противника, поддержанное артиллерийским огнем.

Только утром 6 августа наши части вышли на исходные позиции. К тому времени японцы укрепили оборону. С большим опозданием (да еще и туман задержал вылет) 216 наших бомбардировщиков обрушили свой смертельный груз на позиции противника. Пошли в наступление танки, за ними пехота. Высота Заозерная была взята. Еще три дня продолжались ожесточенные бои. Японцы запросили перемирия.

Мы победили. Но, пожалуй, для японцев это не стало неожиданностью. Они убедились в неповоротливости, слабой организованности частей Красной Армии. Сталин, понимая это, негодовал. Он знал, что некоторые из допрошенных военачальников сообщили: Блюхер вел предосудительные разговоры с Гамарником и Тухачевским. Сталин спросил у Шапошникова, насколько эти сведения правдоподобны. Борис Михайлович ответил отрицательно. Он не замечал, чтобы у Блюхера были доверительные отношения с теми двумя. Сталин приказал Ежову прекратить разрабатывать сомнительное дело маршала Блюхера.

Другое обстоятельство, усугублявшее вину маршала, было связано с бегством к японцам начальника Дальневосточного управления НКВД Генриха Самойловича Люшкова. Произошло это — не странное ли совпадение — за полтора месяца до японского вторжения. Можно предположить, они получили от Люшкова совершенно секретные материалы не только о нашей шпионской сети в Маньчжурии, но и о состоянии Красной Армии.

Правда, Люшков подчинялся непосредственно Ежову. Но именно это обстоятельство вынуждало Ежова сваливать всю вину на Блюхера (чтобы обезопасить себя) и утверждать, что был сговор маршала и Люшкова. Шапошникова такая версия не убедила. Сталин сделал вид, что не исключает ее. Он сказал Ворошилову, предпочитавшему отмалчиваться, и Шапошникову, кратко изложив свою точку зрения на случившееся:

— Мы хорошо знали того Блюхера, который доказал свою воинскую доблесть на Перекопе и на Урале, на КВЖД и в Китае. Но мы упустили из виду, что люди имеют свойство меняться. Оказалось, что мы плохо знаем того Блюхера, который по какой-то причине бездарно руководил Дальневосточным Краснознаменным фронтом в период боевых действий. Тут Борис Михайлович говорил о якобы растерянности Блюхера. Трудно в это поверить. Три

266

дня он не отвечал наркому обороны. Разве это растерянность? Это не барышня-курсистка, а человек, доказавший свою воинскую доблесть. Почему он не согласовал с наркомом обороны свой провокационный, подчеркиваю, провокационный приказ о мобилизации? Почему перед японским наступлением к ним перебежал предатель Люшков?

Это был человек Ягоды, и он общался неоднократно с Блюхером. Нет, уважаемый Борис Михайлович, это непохоже на растерянность Блюхера, а очень похоже на попытки развязать войну с Японией. Ту войну, о которой мечтают наши враги на Западе.

Сталин сдерживал раздражение. Прохаживался по кабинету и разжигал трубку. Ворошилова он не спрашивал. Ясно, никаких возражений у наркома обороны нет. Ведь в том, что произошло, есть и его вина. А Ежов может торжествовать: в его руки попадет еще один маршал Советского Союза. НКВД превращается в организацию, стоящую и над партийным, и над военным руководством. Неужели Сталин так доверяет Ежову и его помощникам?

— Пишите приказ об отставке маршала Блюхера, — обратился Сталин к Ворошилову. И добавил, как бы оправдывая дальнейшие более суровые меры относительно Василия Константиновича: — Оказывается, прав был Гамарник, когда говорил мне о перерождении Блюхера. Я не поверил Гамарнику и продолжал доверять Блюхеру. Как теперь выяснилось, он не оправдал моего доверия. Больше того, он стал предателем. — Лицо Сталина потемнело.

Слово «предатель» звучало у него, как приговор к высшей мере. Все, кого Сталин считал предателями, были для него не просто личными, а государственными врагами, которых следует уничтожать беспощадно.

О просчетах и грубых ошибках Блюхера Шапошников знал. Со стороны японцев задействованы были две пехотные дивизии, пехотная и кавалерийская бригады, несколько отдельных танковых частей и пулеметных батальонов, 70 боевых самолетов. В распоряжении Блюхера были значительно более крупные силы, особенно большое превосходство — в самолетах и танках. И если пограничники оборонялись не только героически, но и умело, то о наших регулярных частях этого не скажешь. Героизм и отвага не были поддержаны элементарной подготовкой, материальным обеспечением и оперативным грамотным командованием.

Обо всем этом Шапошников написал в проекте приказа (он вышел за № 0040 от 4 сентября 1938 года за подписью К.Е. Ворошилова). В частности, пришлось признать:

267

«События этих немногих дней обнаружили огромные недочеты в состоянии ДК фронта. Боевая подготовка войск, штабов и командно-начальствующего состава фронта оказалась на низком уровне. Войсковые части были раздерганы и небоеспособны. Основная задача, поставленная Правительством и Главным военным советом войскам ДК фронта — обеспечить на ДВ полную и постоянную мобилизационную готовность войск фронта, — оказалась невыполненной.

Основными недочетами в подготовке и устройстве войск, выявленными боевыми действиями у озера Хасан, являются:

а) Недопустимо преступное (в проекте было «недопустимое») растаскивание из боевых подразделений бойцов на всевозможные посторонние работы;

б) Войска выступили к границе по боевой тревоге совершенно неподготовленными. Неприкосновенный запас оружия и прочего боевого имущества не был заранее расписан и подготовлен для выдачи на руки частям, что вызвало ряд вопиющих безобразий в течение всего периода боевых действий. Начальники управлений Фронта и командиры частей не знали, какое, где и в каком состоянии оружие, боеприпасы и другое боевое снабжение имеются. Во многих случаях целые батареи оказались на фронте без снарядов, запасные стволы к пулеметам не были подогнаны, винтовки выдавались непристрелянными, а многие бойцы и даже одно из стрелковых подразделений 32-й дивизии прибыли на фронт без винтовок и противогазов. Несмотря на громадные запасы вещевого имущества, многие бойцы были посланы в бой в совершенно изношенной обуви, полубосыми, большое количество красноармейцев было без шинелей. Командирам и штабам не хватало карт района боевых действий.

Руководство командующего ДК фронта маршала Блюхера в период боевых действий у озера Хасан было совершенно неудовлетворительным и граничило с пораженчеством.

Т. Блюхер, выехав к месту событий, всячески уклоняется от установления непрерывной связи с Москвой, несмотря на бесконечные вызовы его по прямому проводу народным комиссаром обороны. Целых трое суток при наличии нормально работающей телеграфной связи нельзя было добиться разговора с т. Блюхером.

Оперативная «деятельность» маршала Блюхера была завершена отдачей им 10.08 приказа о призыве в армию 12 возрастов. Этот незаконный акт явился тем непонятней, что Главный военный совет в мае с.г. с участием т. Блюхера и по его же предложению решил

268

призвать в военные на ДВ всего лишь 6 возрастов. Этот приказ т. Блюхера провоцировал японцев на объявление ими своей отмоби-лизации и мог втянуть нас в большую войну с Японией. Приказ был немедленно отменен наркомом.

На основании указаний Главного военного совета приказываю Управление Дальневосточного Красного Знамени фронта расформировать. Маршала т. Блюхера от должности командующего войсками Дальневосточного Краснознаменного фронта отстранить».

22 октября маршал Блюхер был арестован и 9 ноября расстрелян.

СОМНЕНИЯ

После побега Люшкова возникло серьезное опасение, что он выдал японцам не только дислокацию Красной Армии на Дальнем Востоке, но и всю нашу шпионскую сеть в Маньчжурии. И то и другое реализовалось лишь частично. У Сталина были свои собственные надежные источники получения разведданных о намерениях японского руководства. Это подтвердили военные действия в Монголии у реки Халхин-Гол.

И на этот раз Сталин заранее предугадал о возможности крупной военной операции японцев на границе с нашей союзницей. Более того, уточнил, что следует ожидать нападения на востоке Монголии, предложив активно использовать разведку.

Серьезно взглянув на Ворошилова, а затем на Шапошникова, Сталин негромко сказал:

— Если японцы действительно сунутся на территорию дружественной нам Монголии, с которой мы связаны протоколом о взаимопомощи, мы не должны повторить предыдущих ошибок. Ни в коем случае сделать это нельзя. Успех окрылит агрессора, его аппетиты будут расти, и тогда война на Востоке неизбежна. А вы знаете, как собаками травят медведя. Они набрасываются со всех сторон.

— Товарищ Сталин, — сказал Ворошилов, — по имеющимся данным, у нас совместно с монгольскими частями преимущество над противником.

— Воюют, как известно, не только числом, но и уменьем.

— Мы предполагаем создать в нескольких километрах от границы укрепленные районы. Там будет сосредоточена часть наших войск на случай вторжения на территорию Монголии. Они удержат позиции до подхода главных сил, — сказал Шапошников.

— Теперь, когда мы основательно очистили Красную Армию от заговорщиков и предателей, надо на деле доказать, что мы стали сильнее. А то у врагов может сложиться впечатление, что наша армия потеряла самых талантливых военачальников. Так пишет зарубежная, враждебная нам печать. Но если она так пишет, если она сожалеет об этой нашей, как она пишет, потере, значит, мы поступили правильно и своевременно.

Был ли Сталин абсолютно уверен в правильности «чистки» командного состава? Вряд ли. Иначе зачем бы ему ссылаться на буржуазную печать. Совсем недавно расстреляли маршала А.И. Егорова и И.Ф. Федько.

Шапошников не привык всерьез осуждать решения Сталина. Не только потому, что глубоко уважал его. Надо всегда иметь в виду сведения, которыми располагает только Иосиф Виссарионович. Бесспорно, и у него бывают, должны быть ошибки. При тех гигантских делах, которые ему суждено вершить, и ошибки неизбежно будут немалые.

Когда неверное решение принимает командир батальона или роты, то последствия обернутся бедой для его подразделения и соседних частей. Нетрудно компенсировать неудачу на отдельном небольшом участке. Если же крупную ошибку допустит командующий фронтом, может произойти катастрофа, и она скажется на ходе войны в данный период и потребует неимоверного напряжения, чтобы не случилось худшее.

Или другой пример. Планируя крупное наступление, приходится подсчитывать вероятные потери в живой силе и технике. Чем крупней операция и чем сильней противник, тем больше будут потери. Такова очевидность. Можно сетовать на это, возмущаться или скорбеть, но от реальности никуда не денешься.

«Лес рубят — щепки летят», — в тяжелой задумчивости сказал Сталин, подписывая наконец приговор Егорову. Что это значит? Признание необходимости, неизбежности излишних жертв? Но зачем они нужны? Для острастки затаившихся врагов? Или приходится считаться с мнением некоторых своих сторонников? Ведь и Ворошилов, и Мехлис, не говоря уже о Ежове, настаивали на аресте А.И. Егорова.

А ведь Иосиф Виссарионович и Александр Ильич в Гражданскую, что называется, хлебали из одного котелка. Вместе с Ворошиловым они организовали оборону Царицына в 1918-м. На следующий год, ломая упорное сопротивление председателя Реввоенсовета Троцкого, создали Первую конную армию, вдребезги разбившую

кавалерийскую ударную группу Деникина. Оба они могли поплатиться за свои действия, когда руководство Красной Армии, стараясь оправдать провал наступления Тухачевского, обвинило их в неоказании поддержки этому военачальнику, возомнившему себя Наполеоном.

А когда в 1930 году до предела накалилась обстановка не только в деревне, но и в руководстве, из-за раскулачивания, Егоров стоял твердо на стороне Сталина и 6 лет возглавлял Генеральный штаб. Казалось бы, за столь надежного соратника Сталин должен держаться до последней возможности. Неужели это время настало, и ради каких-то непонятных целей пришлось пожертвовать своим сторонником, надежным, отличным военачальником?

2 марта Ворошилов, пригласив Шапошникова для обсуждения ситуации, сложившейся после снятия маршала Егорова с поста командующего Закавказским военным округом, словно между прочим сказал:

— Мне доложили, что прошел слушок, мол, разжаловали Егорова за личные счеты с товарищем Сталиным. Что когда-то в Тбилиси он был штабс-капитаном, Егоров, то есть, он разгонял демонстрацию рабочих под руководством Джугашвили. Чушь полная.

— Безусловно, товарищ Ворошилов.

— А все дело в его жене, этой... — он дал краткую и нелестную характеристику, — этой певичке Цешковской. Он потерял бдительность и выбалтывал ей государственные секреты. А она, и это неопровержимо доказано, была иностранной шпионкой.

Климент Ефремович хотел показать, что не имеет никакого отношения к снятию Егорова. Подготавливал собеседника к последующим более жестоким мерам в отношении опального маршала.

— Остается надеяться, что не все певицы Большого театра сотрудничают с иностранными разведками, — грустно усмехнулся Шапошников, намекая на свою жену.

— Нет, я так не думаю. А он сам согласился с обвинением. Я получил его послание. — Ворошилов открыл ящик и, почти не глядя, достал оттуда двойной листок. — Вот, послушайте: «Тяжело переживаю всю ту обстановку, которая сложилась в отношении меня. Тяжесть переживаний еще более усугубилась, когда узнал об исключительной подлости и измене родине со стороны моей жены, за что я несу величайшую моральную ответственность... Но за собой я не могу признать наличие какой бы то ни было политической связи с врагами». Вот ведь как поворачивает дело. Моральную ответственность признает. А пора уже отвечать по всей строгости

271

закона. Как понимать отсутствие наличия политической связи с врагами? Что не примыкал к другим партиям? Это мы и без того знаем. И разве обязательно самому связываться с врагами народа? Разве не достаточно иметь связи через жену?.. Выбалтывать государственные тайны певичке, как это понимать? Тяжкое преступление, вот как.

Все-таки, судя по всему, Ворошилов был расстроен. Вряд ли он желал зла Егорову. Но и заступаться за него после обвинений со стороны Ежова не пожелал. Егоров был обречен. Только твердое заступничество наркома могло его спасти.

Шапошников слушал внимательно и как будто совершенно безучастно. Ворошилов, по-видимому, хотел услышать слова одобрения. После паузы продолжил:

— Получен оперативный материал о его контактах с военным министром буржуазной Эстонии генералом Ладойнером.

— В данном случае, — уточнил Шапошников, — проходили официальные встречи и переговоры.

— В том-то и дело, что они некоторое время оставались один на один. Прохаживались, например, по комнате и о чем-то говорили. О чем? Никто не слышал. Получается, они что-то хотели скрыть.

— Это лишь версия, на мой взгляд, не более того, насколько мне известно, они до революции служили в одном полку и знали ДРУГ друга.

— Вот это и смущает. У старых знакомых могут появиться новые связи. Я, конечно, на этом не собираюсь настаивать. Но и ручаться за Егорова не намерен. Вы знаете, я его топить не собирался. Но и спасать не буду... не могу, не имею на это оснований.

Как выяснилось, Егоров был включен в расстрельный список, но Сталин его фамилию вычеркнул. Разжалованный маршал оставался в заключении недолго: в феврале 1939 года Сталин не стал возражать против казни. Почему? Остается загадкой. Возможно, из чувства вины и, отчасти, безысходности. Признать ошибкой обвинения, снятие с постов, арест? Но тогда у многих возникнет подозрение, что и другие крупные военачальники были обвинены ложно, что не было никакого заговора и сотрудничества с зарубежными врагами социализма. А ситуация в армейских кругах и без того слишком напряженная.

Предположим, Егоров действительно был полностью на стороне Сталина. Но разве не мог он измениться, побывав в «ежовых рукавицах»? Ведь против высших командиров порой применялись самые жестокие, а то и зверские методы выбивания показаний.

?,7?,

Говорили, комкора 1-го ранга Ивана Федько ввели в кабинет начальника Особого отдела Федорова в полной форме, с наградами (из них, полученные в Гражданскую, 4 ордена Красного Знамени). А оттуда его выволокли через несколько часов без орденов и знаков различия, окровавленного.

Мог ли Федько быть среди затаившихся троцкистов? Трудно в это поверить. Зимой 1918—1919 годов он вывел из-под ударов Деникина остатки 11-й Красной армии, брошенной Троцким на произвол судьбы в продуваемых свирепыми морозными ветрами приволжских степях. Без вины пониженный Троцким до начдива, он прошел всю Гражданскую войну на переднем крае. По рекомендации Сталина был зачислен в Военную академию. Бил басмачей, не ладил с Тухачевским. В январе 1938-го сменил Егорова на посту первого заместителя наркома обороны.

Почему такой человек примкнул к заговорщикам? На него дали показания арестованные командармы Белов, Каширин, Седянин. На очной ставке Федько разоблачил все их наветы. Знал ли об этом Сталин? Наверняка. Почему же он разрешил расстрелять Федько?

Пожалуй, соображения были те же, что и в трагедии Егорова. Ожесточился Сталин. Позволял карать не только явных врагов, но и тех своих сторонников, которые догадывались о заговоре или знали о предосудительных разговорах своих товарищей, но не донесли на них. Недонесение — как преступление.

Оправданна ли такая чрезмерная подозрительность? В нормальной обстановке она недопустима. Честь офицера не позволяет писать доносы, предавать товарищей, доверявших тебе, делившихся с тобой своими соображениями о политической ситуации в стране и мире, о способностях руководителей, о трудностях строительства социализма. Это совершенно ясно. Но можно ли считать нормальной обстановку в России после Гражданской войны? Ни в коем случае. Тем более после того, как в Италии, Германии, а теперь и в Испании к власти пришли фашисты? Великобритания и США подкармливают их, готовя к нападению на СССР. Недобитые белогвардейцы в Париже мечтают о реванше, готовы заключить сделку с дьяволом или, что почти одно и то же, с Гитлером ради свержения советской власти.

Предвоенная обстановка требует не только бдительности, но и предельной сплоченности. Кто способен возглавить страну, партию, армию, народ в этот трудный период и во время войны? Сталин. Нет никого другого столь же авторитетного. Недаром его на Западе называют диктатором, а у нас — вождем.

273

Прав ли Сталин, разрешая казнить не только врагов, но и сомневающихся или даже не слишком ретивых своих сторонников? Надо ли так круто завинчивать гайки? Недолго и резьбу сорвать. Будет потеряно доверие к вождю. А это — разброд и шатания в обществе.

Соображений появляется немало, и сомнения возникают серьезные. Шапошников мог бы изложить их обстоятельно, в различных аспектах, с анализом и выводами. Но какой толк от подобных теоретических изысканий? Кому они нужны? Неужели Сталин будет их читать и обсуждать? Он уже избрал стратегию своих действий. Если не спрашивал ни у кого советов, значит, был уверен в принятом решении.

И кто, кроме него, владеет всеми сведениями в полном объеме: данными внешней и внутренней разведки и контрразведки, донесениями агентов, подчиненных только ему, сообщениями с мест, данными о положении в промышленности и сельском хозяйстве, на транспорте и в войсках, о ситуации в мировой политике и межгосударственных отношениях, о настроениях среди рабочих, крестьян, служащих, партийных деятелей, писателей, ученых.

Возможно, он не всегда успевает продумать отдельные аспекты, учесть текущие изменения, обратить внимание на судьбу того или иного человека. Не дано смертному вникнуть во все происходящее в мире и стране. Только богов наделяли люди такими способностями. Ничего удивительного в том, что вождь совершает отдельные ошибки. В бою командир вынужден порой обрекать целое подразделение на верную гибель — десятки, сотни, а то и тысячи бойцов.

Такова страшная логика войны. Победы не бывают без потерь. За ошибки и оплошности начальства расплачиваются подчиненные ценой собственных жизней. Но где и когда бывало иначе? Лишь те, кто не попадал в отчаянные ситуации, кто сам никогда не рисковал жизнью и не принимал решений, от которых зависит судьба многих людей, только такой верхогляд и пустобай будет задним числом и задним умом осуждать боевого командира, вынужденного ориентироваться в сложнейшей и далеко не всегда ясной обстановке, на ходу, пытаясь многое предугадать, отдавая четкие приказы, не паниковать, верить в свою правоту. Только безответственные говоруны и борзописцы, бумажные полководцы и диванные стратеги готовы давать советы человеку, отвечающему за судьбу государства, двухсот миллионов граждан, за дело всей своей жизни; отвечающему не словами, не оправданиями, а собственной головой.

?,74

Все это прекрасно понимал Шапошников. Он не сомневался в широте кругозора Сталина, в его умении осмысливать колоссальное количество сведений и логически связывать их, делая верные выводы. По конкретным вопросам имело смысл давать ему советы, оспаривать его мнение. Но когда речь идет о выборе стратегии борьбы с внутренними врагами, оппозицией, оставалось лишь одно: отвечать на его вопросы и не пытаться поучать его или высказывать серьезные сомнения в верности принимаемых им решений.

Так проявилось бы недоверие к компетентности, умственным способностям и осведомленности своего начальника. Однако Шапошников был уверен и убедился за двадцать лет: Сталин предельно компетентный, проницательный и осведомленный руководитель. Нет никаких оснований вмешиваться в его планы. Нет смысла обсуждать их. Если ему требуется помощь, совет, подсказка дополнительных вариантов, он сам говорит об этом.

Только время покажет, прав или неправ был Сталин. Это будет самое убедительное доказательство: успех или полный провал социалистического строительства; победа или поражение в будущей войне.

Два самых веских, неопровержимых и взаимно связанных доказательства.

Шапошников не обсуждал стратегических решений Сталина: оставался советником, исполнителем, — не более. Таковы правила государственной службы. Будь на месте руководителя человек другого склада ума и характера, меньших знаний и работоспособности, озабоченный своими личными, а не общими интересами, самодовольный и некомпетентный, непорядочный или трусливый, короче, если бы Шапошников имел основание не доверять своему высшему начальству, то и служить бы ему счел ниже своего достоинства, подлостью и карьеризмом.

Шапошников не сомневался: Егоров и Федько не были врагами советской власти и Сталина. Если они не донесли на товарищей, высказывавших в их присутствии предосудительные мнения о партийном руководстве, то лишь по причине своей порядочности, — быть может, ложно понимаемой. Ведь оказалось, что они более откровенны с недругами Сталина, чем с ним. Для спокойного мирного времени ничего особенного в таком поведении нет. Мало ли какие ведутся разговоры? Главное, нет противозаконных действий.

Но ведь в начале 30-х годов стало ясно: началась жестокая борьба за власть, и армейское начальство играет в ней не последнюю роль. Кто в такой обстановке мог заводить беседы о неправильной

275

линии Политбюро и, значит, Сталина? Только, пожалуй, провокатор или скрытый враг нынешней власти. Если ты не выразил своего возмущения, спокойно выслушал такие высказывания, обещал хранить в тайне услышанное и скрыл от руководителя страны происки его реальных или потенциальных врагов, то уже одно это в предвоенную пору граничит с предательством.

Особенно беспощаден был Сталин к тем, кого считал своей опорой, кому доверял. Могли Ежов и его подручные так ловко, так хитро представить материалы обвинения, что Сталин был ими обманут? Да, это не исключено, но только в немногих случаях. Не так-то легко не раз и не два его обмануть. Значит, у него были свои соображения относительно масштабов и жестокости репрессий. Вряд ли он не понимал, что ежовская команда вошла в раж и готова карать правых и виноватых теперь уже для упрочения своей власти, демонстрируя могущество своей организации, поднявшейся надо всеми другими органами управления страной и партией.

Позволив приговорить к расстрелу Егорова и Федько, Сталин не мог не понять: следующими станут другие, еще более верные ему люди. Он позволил себе даже мрачноватую шутку, оставшись ненадолго наедине с Шапошниковым:

— Я думаю, Борис Михайлович, что и на меня уже заведено соответствующее дело. Разве я могу отрицать, что вел разговоры с врагами народа? Разве не с моего ведома получили звание маршала Тухачевский, Блюхер, Егоров? Значит, Сталин выдвигал на руководящие посты в армии врагов народа. Разве не должен за это Сталин нести ответственность? Как вы думаете?

Нравилось ему смущать собеседника неожиданным вопросом.

— Логика в таких суждениях есть, товарищ Сталин. Только вот жизнь не всегда подчиняется простой логике.

— Вот именно. Как написал Достоевский, не евклидовой геометрии подчиняется жизнь. Согласно простейшей логике и вас, Борис Михайлович, пора уже давно покарать. На этот счет серьезные документы имеются. Вы сами знаете, кто и что мог написать. Хотя всего знать не можете. Это вам и не надо знать. Ваша задача продолжать работать не меньше, чем раньше, не оглядываясь по сторонам. Другая ваша, еще более трудная задача... Боюсь, вы с ней не справитесь.

— Постараюсь справиться, товарищ Сталин.

— Вторая ваша еще более трудная задача, — он сделал паузу и с прищуром взглянул на собеседника, — бросить курить. Или хотя бы сократить курение вдвое.

276

ДАТЬ ЖЕСТОКИЙ УРОК

На Западе обстановка становилась все напряженнее. Германия неуклонно расширяла свои пределы. После аншлюса (присоединения) Австрии в марте 1939-го фашисты, подобно хищнику, оторвали у Литвы Клайпеду. Союзная Германии Венгрия оккупировала Закарпатскую Украину, входившую в состав Чехословакии.

Генеральному штабу Красной Армии приходилось работать, можно сказать, на два фронта: получая данные разведки, следить за продвижением и германских, и японских войск, подготавливая оборонительные мероприятия и планируя ответные удары по агрессору. Шапошникова более всего тревожила неопределенность ситуации, зависящая от политических планов руководства крупнейших государств. О замыслах Сталина нетрудно было догадаться. Он старался как можно дольше сохранять мирные отношения с Германией и Японией, всячески избегая возможности войны на два фронта.

Решались обе задачи не только дипломатическим путем, но и с помощью пропаганды. Надо было демонстрировать, превозносить военную мощь Советского Союза, превосходное техническое оснащение Красной Армии. Хотя в действительности дела тут обстояли далеко не блестяще. Сложная современная техника сама по себе бесполезна. Только в умелых руках она превращается в грозное оружие. А в Красной Армии «технарей» явный недостаток. Квалифицированные рабочие трудятся на заводах и фабриках, хорошие трактористы — в колхозах и совхозах, красноармейцы и младшие офицеры — преимущественно из крестьян.

Немалые оказались провалы и в качестве техники. Тухачевский всегда имел в виду атакующие действия, особое внимание уделяя тяжелым бомбардировщикам и легким танкам. Но для обороны, для защиты от авиации противника необходимы скоростные, маневренные и хорошо вооруженные истребители. Для уничтожения танков противника нужны пикирующие бомбардировщики, самоходные орудия, тяжелые танки или средние. А в этих видах вооружения мы все еще значительно уступали немцам. Кроме того, явно не хватало ремонтных бригад, вспомогательной техники. Армия не успела перевооружиться.

К современной, как говорили, «войне моторов» мы не были готовы. Даже стрелковое оружие было преимущественно устаревшим. Тем более важной становилась пропагандистская «дымовая завеса», призванная скрыть подобные недостатки. Предполагаемый

277

противник должен остерегаться СССР, бояться напасть на него. Но в то же время надо как можно убедительнее уверять в своих мирных намерениях. Ведь часто нападают на сильного соперника из боязни, что он опередит и ударит первым. Внезапность нападения дает значительные преимущества.

Однажды Сталин вызвал Шапошникова в свой кремлевский кабинет и в присутствии Ворошилова спросил:

— Скажите, Борис Михайлович, как бы вы спланировали нападение на Советский Союз?

— Для этого Генштаб должен получить от руководства четкие указания.

— Я не имею в виду разработку конкретных операций. Не сомневаюсь, что вы обдумывали этот вопрос не только со стратегической, но и с общеполитической точки зрения. Или я ошибаюсь?

— Вы правы, товарищ Сталин. Я полагаю, что наиболее целесообразно осуществить одновременную агрессию и с запада, и с востока. Но в настоящее время Германия вынуждена оглядываться в сторону Англии и Франции. Для нее война на два фронта крайне нежелательна.

— Что бы вы посоветовали Гитлеру?

— Как можно скорее напасть на СССР, заручившись поддержкой Японии и своих европейских союзников. В частности, вовлечь в свои планы Финляндию для захвата Ленинграда и удара с севера на Москву.

— Правильный совет. Почему бы Гитлеру им не воспользоваться? Без помощи Японии нападение Германии на СССР будет авантюрой. Огромные территории, плохие дороги, за исключением железных, но их можно вывести из строя. Суровая зима, весенняя и осенняя слякоть, сравнительно короткое лето. Можно попытаться отрезать южные регионы, захватить Донбасс, нефтепромыслы Северного Кавказа, Азербайджана. Но тогда многие жизненно важные центры сохранятся, возникнет опасность контрударов с севера, война затянется, Красная Армия сможет получить подкрепление с востока. Следовательно, без Японии я бы не советовал Гитлеру нападать на Советский Союз. В противном случае ему придется сконцентрировать на Восточном фронте почти все свои вооруженные силы.

— Ну а если он вас не послушается и решит начать войну с Советским Союзом?

— Тогда ему целесообразно наносить удары сразу по трем направлениям: на Ленинград, на Минск и Москву, на Киев и далее на юг. Это потребует огромных усилий при незначительных шансах

278

на успех. Расчет может быть только на скоростную войну и на вовлечение в нее как можно больше союзников.

— Я полагаю, — вставил Ворошилов, — что мы отразим нападение Германии и перейдем в контрнаступление. В таком случае Япония остережется. Активная оборона измотает главные силы противника, и мы нанесем сокрушительный ответный удар. Такая наша стратегия.

— А как думает на этот счет Генеральный штаб?

— С мнением наркома обороны согласен. Однако наши оборонительные рубежи не оборудованы. Многое зависит от оперативных данных разведки и политической ситуации.

— Лучшая оборона — нападение, — решительно сказал Ворошилов. — В случае опасности со стороны Германии можно нанести опережающий удар. Если, конечно, сумеем договориться с Англией и Францией.

— А что скажет Генеральный штаб?

— Безусловно, такой вариант предпочтительней. Но мы его рассматриваем как сугубо гипотетический. Он потребует некоторых действий, в частности, передислокации войск и мобилизации. Это может спровоцировать войну. А по вашему указанию, товарищ Сталин, этого надо всячески избегать. Все зависит, безусловно, от возможности военного соглашения с Англией и Францией.

— Я не уверен, — сказал Сталин, — что оно состоится. Но усилия в этом направлении мы предпринимаем. Многое зависит от обстановки на Дальнем Востоке. Как ее расценивает Генеральный штаб?

Сталин имел свои донесения от собственной зарубежной агентуры, внешней разведки, наркомата иностранных дел. К нему сходились все сведения. Только он владел разнообразной, порой противоречивой информацией. Он имел возможность оценивать сведения, поступающие из независимых источников. Великолепная память, натренированная в семинарии, позволяла ему держать в голове огромную массу данных в четком порядке.

Шапошников никогда не стремился угадывать мнение вождя и подлаживаться к нему. Сталин знал это, а потому и ценил Бориса Михайловича. Достаточно и того, что на Политбюро предложения вождя принимались чаще всего безоговорочно или с робкими возражениями. Сила авторитета в одних случаях помогает сохранять единство, но в других — затрудняет объективно оценить обстановку и принять верное решение.

— Ситуация напряженная. Не исключены новые провокации японцев. У них в Маньчжурии находятся боеспособные части. К со-

279

жалению, данные разведки очень скупы. Пролеты нашей авиации пресекаются японцами. Возможно, они попытаются провести разведку боем в более уязвимом, чем у озера Хасан, районе, например на монгольской границе. Но, я полагаю, на серьезную военную операцию они не решатся. У них немало проблем в Китае и возможен в связи с этим конфликт с Англией.

— А я имею на этот счет несколько другие сведения, — Сталин с удовольствием подчеркнул это. Ворошилов слегка улыбнулся. По-видимому, он уже знал, что собирается сказать Сталин.

Оказывается, по данным заслуживающего доверия источника, японцы концентрируют силы в Северной Маньчжурии. Возможно, готовят нападение на Монголию, рассчитывая на слабость монгольской армии и отдаленность от советской границы. Англия, как предполагается, не собирается препятствовать оккупации японцами Китая. Не исключено, что западные империалисты не прочь натравить самураев на Советский Союз, рассчитывая, что тогда Гитлер двинется на Восток. Поэтому, завершил Сталин, необходимо быть готовыми преподать японцам жесточайший урок и отбить надолго охоту посягать на союзную нам Монголию, а значит, и на СССР.

Однако дать такое общее указание нетрудно, а выполнить практически невозможно. Вряд ли японцы решатся воевать близ советской границы, где проходит Транссибирская железная дорога, по которой постоянно могут поступать наши резервы. Не зная направление возможного удара, нет смысла проводить передислокацию войск. Самураи могут провести отвлекающие маневры и провокации в одном месте, а организовать прорыв в другом. Хотя, исходя из общей обстановки, наиболее подходящий для нападения участок — южней и юго-западней города Хайлар.

Впрочем, подготовка к отражению японской агрессии в Монголию началась еще раньше. На забайкальские аэродромы перегнали новейшие двухмоторные бомбардировщики «СБ» со скоростью свыше 400 км/ч. За ними не угонятся лучшие японские истребители. Многие летчики уже освоили новую машину и отзывались о ней с восторгом. По сравнению с привычным тяжелым «ТБ-3» она была не только маневренна, но и удобна, даже комфортна (моторы — в несколько раз менее шумные). В общем, в Забайкалье постепенно концентрировался мощный боевой кулак.

Один японский самолет-разведчик пересек нашу границу и произвел аэрофотосъемку нескольких военных объектов. Сбить его не удалось. Но на обратном пути, не преодолев встречного ветра, он израсходовал все горючее и приземлился на нашей стороне. Летчиков взяли в плен. Правда, никаких секретных сведений они не сообщили, однако по отснятой ими пленке было видно, что японцев очень интересуют районы южней Читы вдоль реки Онон и восточнее у станции Борзя. Границу Монголии они нарушали постоянно. Вопрос лишь в том, насколько серьезны их намерения, решатся ли развязать военный конфликт.

Ситуация стала проясняться в январе—апреле 1939 года: японцы стали часто обстреливать пограничные заставы, небольшими группами на машинах и легких танкетках вторгались на несколько километров вглубь монгольской территории. Это было похоже на разведку боем или на отвлекающие маневры. Наконец в мае, после усиленной боевой разведки, они начали наступление в районе реки Халхин-Гол.

В Генштаб пришло сообщение: в наступлении принимают участие не только японская пехота и конница, но танки и бронемашины при поддержке артиллерии и авиации. Стало ясно, что противник пытается, во всяком случае на первом этапе, отбросить наши пограничные войска на левый западный берег реки. При успехе могут попытаться «отхватить» весь восточный выступ монгольской территории, который вдается в Маньчжурию. Тем более что в том районе близ границы на японской стороне находится город Ханда-гай, куда проведена железная дорога, — прекрасная возможность оперативно доставлять боеприпасы, технику, подкрепления. С монгольской стороны ничего подобного нет. В этом отношении преимущество, очевидно, имеют японцы.

После первых тревожных сообщений 28 мая последовал звонок от командующего округом В.Ф. Яковлева и члена Военсовета Д.А. Гапановича. Они доложили: из района Тамцак-Булака, где расположен штаб 57-го особого корпуса, к месту боев прибыли дополнительные войска, которые отбросили противника.

И все-таки более конкретных сведений узнать не удалось. Оказалось, что никто из руководства округа не знает деталей операции и не может толком объяснить намерения японцев — то ли они нанесли отвлекающий удар, то ли глубокую разведку боем перед решительным наступлением. Следовало направить туда смелого и решительного комкора, способного оценить обстановку и произвести необходимую подготовку к возможному сражению.

Прежде чем сделать доклад Ворошилову, Шапошников со своим заместителем Иваном Васильевичем Смородиновым продумал возможную кандидатуру. В то время Шапошников был занят подготовкой к совещанию военных делегаций Великобритании, Фран-

ции и СССР по вопросам организации совместной обороны против агрессии в Европе. А тут еще — угроза японского вторжения. На Дальнем Востоке необходимо иметь самостоятельного, инициативного и опытного военачальника, способного оперативно командовать моторизованными частями и кавалерией.

Среди кандидатур был назван Георгий Константинович Жуков. Шапошников помнил его умелое руководство 6-м кавалерийским корпусом на крупных маневрах войск Белорусского военного округа осенью 1937 года. Через год Жукова назначили заместителем командующего округом, отвечающего за боевую подготовку конницы и отдельных танковых бригад. И с этой работой он справлялся отлично.

1 июня на совещании у наркома обороны Шапошников, доложив обстановку на Халхин-Голе, подчеркнул, что она остается тревожной и неопределенной. Для оперативного руководства войсками Генеральный штаб предложил кандидатуру Жукова. Ворошилов после недолгого раздумья согласился.

В тот же день, ближе к полуночи, Ворошилов, Шапошников, Кулик, Локтионов, Агальцов были в Кремле у Сталина. Нарком обороны доложил ему о ситуации на Дальнем Востоке и о решении направить туда комкора Жукова. Сталин вновь отметил: необходимо отбить охоту японским оккупантам и их маньчжурским пособникам вступать в бой с Красной Армией. Есть сведения, что они пользуются негласной поддержкой не только США, но и Великобритании. Продолжаются американские поставки стратегических материалов в Японию. По-видимому, правительства Англии и Франции делают все возможное, чтобы Гитлер двинулся на восток, а не на запад.

Сталин напомнил слова Гитлера британскому премьеру Чемберлену перед его отлетом из Мюнхена: «Для нападения на Советский Союз у вас достаточно самолетов, тем более что уже нет опасности базирования советских самолетов на чехословацких аэродромах». Откровенное заявление!

Врагам надо подтолкнуть Японию к нападению на СССР. Ради этого Англия готова пожертвовать своими интересами в Китае. Что касается Японии, то она, как видно, реализует так называемый «Меморандум Танаки», предполагающий завоевание Китая, установление контроля над Маньчжурией и Монголией.

Конфликт на озере Хасан был первой пробой сил. Успокоятся ли на этом японские милитаристы? Есть сведения, что не успокоятся. Более того, некоторые корреспонденты фашистской Германии, а также Италии, военные атташе получили приглашение посетить

Маньчжурию якобы для наблюдения за военными учениями. Что это означает? Это означает, что надо ожидать крупного наступления войск Японии. Что может сказать по этому поводу Генеральный штаб? Достаточно ли имеется сил, чтобы не только отразить нападение, но и наголову разбить противника?

Шапошников ответил: будут подтянуты дополнительные резервы со всеми мерами предосторожности, чтобы противник не предусмотрел возможного контрудара.

Сталин счел нужным еще раз подчеркнуть: нельзя допустить, чтобы противник усомнился в силе Красной Армии. Чем дольше будет длиться конфликт на Дальнем Востоке, тем больше будет у Германии желания напасть на Советский Союз. С другой стороны, у империалистических держав постоянно обостряются внутренние противоречия. В интересах Советского Союза, чтобы такие противоречия, в частности между Японией и США на Дальнем Востоке, еще больше обострялись. Получив отпор в Монголии, Япония может направить свою агрессию на страны Юго-Восточной Азии, где столкнется с интересами не только США, но и Англии и Франции.

Было ясно: неудачи на Дальневосточном фронте быть не должно ни в коем случае. Вопрос лишь в том, какие силы сконцентрировали японцы и не нанесут ли они неожиданный удар в стороне от Халхин-Гола, предприняв какой-либо хитрый маневр. Впрочем, наиболее удобного и хорошо изученного района им не найти.

СРАЖЕНИЕ ПРИ ХАЛХИН-ГОЛЕ

Утром 2 июня Жуков вошел в кабинет наркома обороны. Узнав от него общую обстановку в районе Халхин-Гола и получив необходимые наставления, он в тот же день с небольшой группой офицеров отбыл к новому месту назначения. В Чите, в штабе округа узнал, что японская авиация проникает далеко на территорию Монгольской Народной Республики. Судя по всему, готовилось серьезное наступление противника.

Однако ни здесь, ни в штабе 57-го особого корпуса, расположенного в поселке Тамцак-Булак, ничего конкретного не было известно: командовали по телефону. Близ района действий не оборудовали командный пункт, не протянули туда линий телефона и телеграфа. Побывав там и оценив на месте обстановку, Жуков сообщил наркому обороны о своих выводах: необходимо укрепить плац-

283

дарм на правом берегу Халхин-Гола, где можно ожидать нападения противника, и одновременно подготовить контрудар из глубины. После недолгого совещания с Шапошниковым, Ворошилов принял эту программу действий, отдав приказ о назначении командиром корпуса Г.К. Жукова вместо Н.В. Фекленко.

В следующей телеграмме наркому Жуков просил усилить авиационные части и артиллерию, а также выдвинуть ближе к границе три стрелковых дивизии и одну танковую бригаду. Ворошилов передал запрос на рассмотрение в Генштаб. Все предложения были приняты. Шапошников не сомневался, что превосходство японцев в воздухе может сыграть решающую роль в предстоящем конфликте. В юго-восточной части Монголии преобладают степные просторы, полупустыня. Любые передвижения наших войск, особенно днем, без труда может контролировать авиация противника, уничтожая людей и технику на марше. А на подходе к границе частям Красной Армии надо форсировать реку, а все переправы японцы смогут беспрепятственно бомбить, если им это позволить. Одной лишь противовоздушной обороной тут не обойдешься.

Учитывая все это, Шапошников распорядился направить в район ожидаемых боев крупные авиационные части, включающие модернизованные И-16 и «Чайки», а также группу опытнейших летчиков, среди которых было более двадцати Героев Советского Союза, отличившихся в сражениях в Испании.

22 июня Жуков сообщил: над монгольской территорией произошел воздушный бой. Появилось более ста японских самолетов. Наши летчики встретили их достойно. Попытка бомбить позиции пограничников и провести глубокую разведку была сорвана. Через день японцы повторили массированный налет и снова были вынуждены бесславно покинуть поле боя.

По-видимому, проходила проверка сил Красной Армии перед крупной наземной операцией. 26 июня северо-восточнее поселка Тамцан-Булак у озера Буир-Нур вновь десятки японских самолетов попытались взять реванш за предыдущие поражения. На этот раз их пилоты были более опытными. Однако успеха и они не добились.

Казалось, на этом участке границы противник должен отказаться от нападения. Но, судя по всему, японское командование решило, что монгольские и советские войска готовятся к обороне, используя лишь истребители для противодействия их авиации. Сведения о передислокации советских войск к ним не поступили. Японцы рассчитывали на слабость монгольских частей, малочисленность по-

ш

граничников и отдаленность Транссибирской магистрали, откуда могли прибыть подкрепления.

В ночь на 3 июля японские войска форсировали Халхин-Гол и с севера, проделав 10-километровый переход, внезапно напали на 6-й монгольский кавалерийский дивизион, занимавший позиции на горе Баин-Цаган. Застигнутые врасплох монгольские части пытались оказать сопротивление. Но подходили все новые японские войска, силы были неравны.

Основная группа советско-монгольских войск находилась южнее и восточнее горы. Однако японцы не рискнули продвигаться дальше. Возможно, они надеялись, что под угрозой окружения начнется отвод наших войск. И стали готовиться к дальнейшему наступлению.

Жуков решил их опередить. Тут-то и пригодились навыки, приобретенные во время оперативных военных игр. Оценив обстановку, он не стал дожидаться указаний из Генштаба: приказал поднять по тревоге все резервы, двинуться к горе, занятой японцами, и атаковать с ходу. Для корректировки огня 185-го артиллерийского полка у горы Баин-Цаган были заранее установлены наблюдательные пункты. Здесь же срочно оборудовали командный пункт, куда прибыл Жуков. Артиллерии, расположенной на другом берегу реки, был дан приказ открыть огонь по противнику.

В 7 часов утра в бой вступила первая группа наших бомбардировщиков и истребителей. Под артобстрелом и ударами с воздуха находилась не только захваченная японцами высота, но и переправа через реку, откуда подходили к ним резервы. Пока преимущество в людях и технике было на стороне врага: около десяти тысяч солдат (у нас — примерно втрое меньше) и сто орудий (против наших пятидесяти). Однако с нашей стороны действовала тяжелая артиллерия, имевшая конкретные цели, тогда как японцы не видели перед собой противника. Их лошади рвались из упряжи, напуганные взрывами и ревом самолетов. Немало солдат было деморализовано. Начальство, рассчитывавшее на эффект внезапности и на растерянность противника, не знало, что предпринять, получив неожиданный отпор.

Тем временем стали подходить наши бронетанковые и моторизованные части. На открытой местности они были заметны издалека. Японцы открыли по ним огонь. Разворачиваться к атаке пришлось под обстрелом. Но и врагам было несладко: вся наша авиация обрушила на них бомбовые удары, пулеметный огонь. В 10 часов 45 минут главные силы танковой бригады двинулись в бой.

285

Японцы отчаянно сопротивлялись. Однако против бронетанковых сил они выстоять не могли. Их окопы и траншеи были оборудованы наспех. К тому же солдаты были измучены и ошеломлены бомбежками и артобстрелами. Хотя и сдаваться они не желали, думая, что русские зверски мучают пленных, прежде чем убить (так убеждала японская пропаганда).

Командующий вторгшейся армией генерал Камацубара в ночь на 4 августа бежал со всем штабом в тыл, на свой берег. После этого мост взорвали японские саперы. Генерал опасался, что советские танки, пробившиеся к переправе, двинутся дальше. Многие японцы бросались в воду и тонули. Склоны горы были усеяны тысячами трупов людей и лошадей, раздавленных танками пулеметов, минометов, орудий, машин. За два дня было сбито 45 японских самолетов.

Генштаб одобрил действия Жукова и предупредил о возможности новых крупных акций со стороны японцев. Группировку советских войск преобразовали в Первую армейскую группу. Непосредственное руководство возлагалось на комкора Г.К. Жукова, дивизионного комиссара М.С. Никишева. А всю фронтовую группу возглавил Герой Советского Союза командарм 2-го ранга Г.М. Штерн.

Шапошников провел в Генштабе обсуждение возможных действий японцев. Предположим, противник решил вновь захватить часть монгольской территории. Что следовало бы сделать в таком случае? Вновь перейти реку? Нет, здесь новая крупная операция обречена на провал: теперь невозможно использовать даже эффект внезапности. Другое дело — прорвать нашу оборону на восточном берегу Халхин-Гола и дойти до реки — естественного рубежа. Для этого придется захватить господствующие высоты и закрепиться там. Правда, территория невелика — около ста квадратных километров. Но даже такое приобретение может на первое время удовлетворить аппетит агрессора. Японское командование непременно попытается взять реванш за разгром у горы Баин-Цаган. Тем более что, как свидетельствуют данные нашей разведки и концентрация крупных авиационных сил японцев, надо ожидать в скором времени нового наступления.

Жукову было дано указание во что бы то ни стало держать оборону на восточном берегу Халхин-Гола и готовить сокрушительный ответный удар с помощью дополнительных сил, направленных к району боевых действий.

Ситуация осложнялась скудностью сведений о противнике. Отчасти поэтому японцам удалось 12 августа после недолгой бомбар-

286

дировки и артобстрела прорвать нашу оборону на южном участке, разгромить 22-й монгольский кавалерийский полк и захватить высоту Большие Пески. Однако развивать наступление они не стали, по-видимому, опасаясь встречного удара нашей бронетехники, уже доказавшей свою мощь. Теперь японцы решили прежде всего укрепиться на достигнутых рубежах, приступить к инженерным оборонительным работам.

По мнению Жукова, у нас для наступательной операции все еще было недостаточно техники и пехоты. Требовалось значительное превосходство над противником, а пока сохранялось примерное равенство сил, если не считать нашего явного перевеса в танках и бронемашинах. Нам было необходимо большое количество снарядов, бомб, горюче-смазочных материалов, продовольствия. Согласно подсчетам, общее количество груза превышало 50 тысяч тонн. Его требовалось доставить по грунтовым дорогам на расстояние в 650 километров. Кроме того, надо было скрытно подвести крупные резервы к району боев.

Судя по всему, японцы полагали, что за короткий срок подобную операцию провести невозможно. Наши части постоянно беспокоили их центральную группу войск. Поэтому именно здесь они особенно тщательно укрепляли свои оборонительные рубежи.

Главная и наиболее трудная задача наших войск — подготовить наступление не только быстро, но и скрытно. Для этого проводили имитацию укрепления обороны, а все передвижения войск тщательно маскировались. Генеральное наступление было назначено на воскресенье 20 августа.

К тому времени соотношение сил по всем родам войск и видам техники (за исключением минометов) было в нашу пользу. Особенно важным было подавляющее преимущество в мобильных бронетанковых подразделениях. Это позволяло осуществлять быструю передислокацию войск и вводить в бой резервы, нанося стремительные неожиданные удары. Так было предусмотрено планом операции. Центральной группе ставилась задача сковывать и отвлекать главные силы противника. Северная и южная группы должны были с флангов проникнуть в глубину японской обороны, расчленить и окружить их войска, а затем уничтожить.

«Гладко было на бумаге», — тревожился Шапошников. Упорные самураи будут сражаться до последнего. Не исключена их подготовка к нашему наступлению именно по такому плану. Тогда они могут скрытно сосредоточить крупные резервы на флангах и отсечь наши наступающие части. Хотя, как показывают данные

аэроразведки, крупных моторизованных бригад у японцев в данном районе нет.

Рано утром 20 августа наша артиллерия обрушила шквал огня на японские позиции, прежде всего по выявленным ранее зенитным частям. Дымовыми снарядами обстреляли объекты, предназначенные для бомбардировки. К этому моменту подошла авиация — около 250 машин.

На японцев накатывались новые и новые огненные валы. С восьми утра артиллерия и минометы всех калибров усилили обстрел до предела. Затем вернулись наши самолеты с новым грузом бомб. В 8 часов 45 минут красные ракеты оповестили о начале общего наступления.

Как позже выяснилось, расчет на внезапность полностью оправдался. На воскресенье многие японские старшие офицеры и генералы отправились отдыхать в ближайшие города и поселки. К тому же почти все командные и наблюдательные пункты противника были повреждены или уничтожены нашим огнем. Японская артиллерия в первые полтора часа молчала. Однако, несмотря ни на что, японские солдаты и офицеры оказали упорнейшее сопротивление. Жуков решил ввести в бой часть резервов.

Прибывший на командный пункт из Читы Г.М. Штерн как более высокий начальник, отвечающий за весь Забайкальский фронт, высказал свои сомнения. Зачем рисковать? Лучше остановиться на достигнутых рубежах. Мы несем большие потери, операция замедлилась. По-видимому, оборона противника более прочная, чем предполагалось. За два-три дня, когда подоспеют дополнительные резервы, можно будет развернуть массированное наступление, окружить, раздробить и уничтожить силы противника. Не надо зарываться, рисковать.

Жуков возразил. По его словам, промедление будет выгодно прежде всего японцам. Они придут в себя, соберутся с силами, укрепят оборону. К ним смогут подтянуться резервы и ударить с флангов по нашим частям, так и не замкнувшим кольцо окружения. А сейчас японцы находятся в замешательстве, они на грани паники. Нельзя давать им опомниться.

Штерн не согласился с его доводами. Он напомнил слова Сталина о людях — ценнейшем нашем достоянии, которое необходимо беречь. Не исключено, что японцы под угрозой окружения запросят мира или попробуют отступить на прежние рубежи.

— Война без потерь не бывает, — отрезал Жуков. — И они через два дня могут возрасти в несколько раз. Японцы — серьезный и

?м

ожесточенный враг, будут сражаться до конца. Надо вводить резервы и атаковать.

— Ты меня не убедил. Излишняя поспешность может сорвать всю операцию. А это чревато серьезнейшими последствиями.

— Если вы мне приказываете, — насупился комдив, — то напишите письменный приказ. Но предупреждаю. Я его опротестую. Пусть тогда решает Москва.

— Приказ я писать не буду. Я не приказываю, а рекомендую. Но ответственность за твои действия брать на себя не собираюсь.

— Вот и хорошо. Войска доверены мне. Вам поручено обеспечивать мне тыловую поддержку.

— Не забывай, что общее руководство Забайкальским фронтом поручено мне!

— А здесь командую я и несу ответственность за свои приказы. Прошу мне не мешать.

Штерн резко повернулся и вышел из комнаты, где они были вдвоем. Жуков вызвал помощника и комиссара, отдал приказ о подготовке к наступлению.

Через некоторое время вернулся Штерн. Он был спокоен:

— Ну что же, пожалуй, ты прав. Я снимаю свои рекомендации.

Штерн успел позвонить в Москву, в Генеральный штаб, и переговорить с Шапошниковым. Борис Михайлович, выслушав его сообщение о разногласиях с Жуковым, подумал, попросил уточнить обстановку и ответил, что в данной ситуации Георгий Константинович остается наиболее компетентным командиром и руководит операцией. Единоначалие — важнейший принцип организации армии и конкретных боевых действий.

Возможно, для Штерна было важно сообщить в Москву о своей рекомендации для того, чтобы в случае провала операции или больших потерь избежать ответственности. Жуков действительно рисковал, сыпучие пески, рытвины и глубокие котловины затрудняли движение танков, да и пехоте и кавалерии приходилось двигаться медленно. Однако преимущество было на нашей стороне не только в числе и технике, но и моральное. Японцы отбивались с отчаянием обреченных.

Через шесть дней после начала операции японская Шестая армия была окружена и разбита на несколько групп. Монгольские кавалерийские дивизии защищали наши фланги. На южном участке японцы, как ожидалось, попытались деблокировать окруженных, но были отброшены нашими мотобригадами.

ЯЯ9

К концу августа все японские войска, вторгшиеся в Монголию, были уничтожены или отступили. На поле боя осталось около 25 тысяч японцев. Наши потери — 9824 человека. Если учесть, что мы были атакующей стороной, соотношение потерь удивительное. Оно показывает, насколько умело, уверенно, собранно, эффективно действовали наши войска, руководимые Г.К. Жуковым. И, конечно же, оперативное руководство Генеральным штабом было отличным.

В начале сентября японцы попытались возобновить сражение, но быстро осознали бесперспективность войны с Красной Армией. Эта победа оказалась как нельзя кстати. Ведь московское совещание военных миссий СССР, Англии и Франции, проходившее в эти дни, закончилось безрезультатно. Советский Союз оставался один против двух самых агрессивных держав мира.

ПЕРЕГОВОРЫ ВОЕННЫХ МИССИЙ

Об отношении к этим переговорам заинтересованных правительств можно судить по рангу представленных лиц. От Англии и Франции — второразрядные военные деятели без каких-либо серьезных полномочий. От СССР — нарком обороны и член Политбюро, а также крупные военачальники.

Примечательна «Инструкция для британской делегации». Это демонстрация изначальных ориентиров на «прощупывание» позиции русских, не раскрывая своих возможностей и намерений; нежелание связывать себя серьезными обязательствами. Все указывает на то, что продвижение Гитлера на восток вплоть до советской границы признается нежелательным главным образом для СССР, но не для Великобритании и Франции.

Итак, вот что, в частности, содержится в первой части документа от 2 августа 1939 года, посвященной общей политике:

«1. В наши намерения входит, чтобы обе делегации работали как единая делегация, хотя они и не называются так. Следует, разумеется, иметь в виду, что делегаты должны действовать лишь как лица, ведущие переговоры, и что окончательное согласие относительно любой военной конвенции должно исходить от правительств Франции и Великобритании. <...>

4. Делегация должна хорошо понимать, что политическое соглашение, так же как и военное соглашение, должно относиться только к Европе и не должно включать Дальний Восток. Любая

290

информация, которую русские дали бы нам по поводу своих планов или намерений в отношении Дальнего Востока, должна тщательно учитываться, однако миссия должна категорически уклоняться от обсуждения или сообщения намерений и планов союзников в этой зоне. <...>

14. Раскрытие русским в начале переговоров технических деталей, касающихся нашего вооружения, представляется невозможным, а обмен мнениями относительно тактической подготовки — если нельзя будет избежать совсем — должен быть ограничен общими местами на начальной стадии переговоров. Раскрытие русским технических деталей вооружения может оказаться необходимым на дальнейшей стадии, однако и тогда каждый вопрос должен тщательно взвешиваться, и, прежде чем раскрывать что-либо, должны быть запрошены инструкции.

15. Британское правительство не желает быть втянутым в какое бы то ни было определенное обязательство, которое могло бы связать нам руки при любых обстоятельствах. Поэтому в отношении военного соглашения следует стремиться к тому, чтобы ограничиваться сколь возможно более общими формулировками. Что-нибудь вроде декларации политического характера, которая была бы одобрена, отвечала бы этим условиям. Это представляется трудным, так как русские не преминут настаивать перед нашей делегацией на получении более подробной информации, и нужно будет запрашивать инструкции в тех случаях, когда возникнет сомнение относительно позиции, которую делегация должна занять.

16. России было бы весьма невыгодно, если бы Германия могла непосредственно достигнуть русской границы или получить доступ к Черному морю, не встретив серьезного сопротивления. Следовательно, в интересах России иметь заранее выработанные планы, с тем чтобы прийти на помощь одновременно Польше и Румынии в случае, если бы эти две страны подверглись вторжению. Если русские потребуют, чтобы французское и британское правительства сделали Польше, Румынии или Прибалтийским государствам предложения, которые повлекли бы за собой сотрудничество с Советским правительством или его Генеральным штабом, делегация не должна брать на себя каких-либо обязательств, а должна доложить об этом в Лондон. Делегация не должна вести переговоры по вопросу обороны Прибалтийских государств, поскольку ни Великобритания, ни Франция не давали гарантий этим государствам, а если этот вопрос будет поставлен перед ней, она должна будет запросить инструкции из Лондона.

291

17. Как это вытекает из части второй, наиболее желательным является, чтобы Россия могла оказать помощь Польше и Румынии путем доставки боеприпасов и сырья. Весьма возможно, что Россия согласится на это при условии, что Франция и Великобритания сделают все необходимое в отношении поляков и румын.

18. Имеются признаки, свидетельствующие о том, что русские действительно желают одновременного заключения как политических, так и военных соглашений».

Фрагменты из части второй «Стратегических замечаний»:

«28. Главным преимуществом, которым располагали бы Франция и Великобритания в результате союза с Румынией и Польшей, явилась бы необходимость для Германии сражаться на двух фронтах. Это преимущество зависело бы, однако, от поддержания солидарности с восточноевропейским фронтом.

29. Как мы видели выше, степень использования русского вооружения и военных материалов должна была бы в начале военных действий обусловить силу и длительность сопротивления этих двух держав. Имея в лице России противника, Германия окажется на востоке перед лицом значительно более трудной ситуации. Глубина фронта возрастет при этом почти до бесконечности, и Германия не сможет надеяться на развязку на востоке в результате одной только оккупации Румынии и значительной части Польши. Чем дальше германские войска будут проникать на территорию противника, тем ближе они окажутся к России и тем более грозными окажутся те силы, против которых им придется сражаться. Прочный союз выгоден ддя России, так как дает ей уверенность в том, что Польша и Румыния будут служить буфером между нею и Германией.