Маршал Шапошников. Военный советник вождя

Потеря Белоруссии и Прибалтики показала, что Гитлер намерен в первую очередь захватить Москву и Ленинград. Надо было любой ценой остановить продвижение вермахта. Каким образом? И что происходит на Западном фронте? В Москве этого не знали. Как вспоминал А.И. Микоян: «29 июня вечером у Сталина в Кремле собрались Молотов, Маленков, я и Берия... Сталин позвонил в Наркомат обороны Тимошенко. Но тот ничего путного о положении на

340

Западном направлении сказать не мог... Сталин предложил всем нам поехать в Наркомат обороны... В Наркомате были Тимошенко, Жуков, Ватутин. Сталин держался спокойно, спрашивал, где командование Белорусским военным округом, какая имеется связь. Жуков докладывал, что связь потеряна...

Около получаса поговорили, довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: что за Генеральный штаб, что за начальник штаба, который так растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует... Жуков... этот мужественный человек, разрыдался, как баба, и выбежал в другую комнату...»

Скверное сравнение употребил Микоян по отношению к человеку, в отличие от него не раз рисковавшему жизнью и доказавшему в боях свою выдержку, решительность, храбрость. Но уж если у Жукова не выдержали нервы, то можно себе представить, в каком напряжении приходилось работать. А в это время на Западном фронте наше отступление было в значительной степени организованно. Порой наши части, усиленные подошедшими резервами, атаковали противника, заставляя его обороняться, а то и отходить. Немцы стали осознавать, что перед ними какой-то иной народ, не похожий на тех, кого они прежде побеждали без особого напряжения, почти без потерь.

Вот записи из дневника Гальдера 24 июня: «Следует отметить упорство отдельных русских соединений в бою. Имели место случаи, когда гарнизоны дотов взрывали себя вместе с дотами, не желая сдаваться в плен». Офицер немецкой танковой дивизии сообщает: «Несмотря на то, что мы продвигаемся на значительные расстояния, нет чувства, что мы вступили в побежденную страну, которое мы испытывали во Франции. Вместо этого — сопротивление, постоянное сопротивление, каким бы безнадежным оно ни было. Отдельное орудие, группа людей с винтовками... человек, выскочивший из избы на обочине дороги с двумя гранатами в руках...»

Гальдер сообщает 29 июня: «Упорное сопротивление русских заставляет нас вести бой по всем правилам наших боевых уставов. В Польше и на Западе мы могли позволить себе известные вольности и отступления от уставных принципов; теперь это уже недопустимо».

Выходит, противостояли вермахту не только самоотверженные мужественные бойцы, но и квалифицированные военачальники. Кроме того, мощные танковые армии немцев, рассекая наши части и совершая далекие рейды, отрывались от основных сил своей пе-

341

хоты. Советские войска продолжали сражаться и в окружении, нередко прорывали его, или пробирались отдельными группами в леса, где переходили к партизанским действиям. Иногда крупные подразделения вели бои в тылу у немцев. Передовые армии вермахта вторгались все дальше на восток, но за ними оставались непокоренные советские люди (предателей, особенно в Белоруссии и Западной России, было очень мало).

Как пишет, опираясь на документальные свидетельства, английский историк Алан Кларк: «Главное командование сухопутных войск (ОКХ) и верховное главнокомандование вооруженных сил (ОКБ) были поражены неистощимой мощью русских армий... Для генералов в штаб-квартирах... неестественные изгибы линии фронта, донесения о боях в глубоком тылу вклинившихся немецких армий, нарастающее партизанское движение выглядели не только чем-то необычным, но и опасным. Группа армий «Центр» была значительно сильнее остальных групп, и ей полагалось расколоть советский фронт на две части. Однако, несмотря на ее стремительное продвижение и успешное завершение операций по окружению, противник сохранил координированное управление войсками и оказывал столь же упорное сопротивление, как и в начале кампании».

Вряд ли можно сомневаться, что главная заслуга в организации обороны и контратак на Западном фронте принадлежит Борису Михайловичу Шапошникову. Здесь ему пришлось почти постоянно координировать действия наших войск в первые недели войны. В результате, как говорилось в одном из немецких донесений: «Русские... ищут любую удобную возможность, чтобы ударить по флангам наших танковых прорывов, которые в силу необходимости оказываются растянутыми и относительно слабыми... Особенно настойчиво они пытаются отсечь наши танки от наступающей за ними пехоты. При этом русские, в свою очередь, нередко оказываются в окружении. Положение подчас становится таким запутанным, что мы, со своей стороны, не понимаем: то ли мы окружаем противника, то ли он окружил нас».

Наиболее жестокие стратегически важные сражения того периода связаны с так называемой Смоленской оборонительной операцией, проведенной под командованием Тимошенко и разработанной под руководством Шапошникова.

Противник наступал по трем главным направлениям. Группа армий «Север» от Дриссы пошла на Невель. По-видимому, это было сделано, чтобы не дать нашим частям из района Полоцка и Городка ударить с фланга и тыла по наступающему южнее Витебска на

34

?,

Ярцево танковому корпусу; он обходил Смоленск с севера. С юга, из района Шклова, также в обход двинулись два танковых корпуса. Южнее Могилева еще один танковый корпус продвигался на запад по направлению к Кричеву и Могилеву.

Немцы на некоторых направлениях глубоко вклинились в нашу оборону. Навстречу им были выдвинуты резервы, подошедшие из глубины страны. На юге они нанесли врагу мощные контрудары. Весь август и первые числа сентября основные силы группы «Центр» были вынуждены вести позиционные бои. В районе Ельни советские войска разгромили восемь дивизий противника. И хотя потери немцев были велики, наши — значительно больше: ведь в бой нередко вступали прямо «с марша», без подготовки. Жертвы были во имя того, чтобы остановить танковые лавины, двигавшиеся на столицу. И цель была достигнута.

4 августа в Борисове фюрер провел крупное совещание. Он опрашивал командующих и поодиночке, и группами, выясняя сложившуюся ситуацию. По-видимому, он был разочарован. Скоропалительный штурм Москвы сорвался. Гитлер поступил по принципу «а я и не очень-то хотел». Выступив с большой речью, сказал: теперь главная цель — взять Ленинград, после чего будет решено, двигаться на Москву или на Украину.

К этому времени маршала Шапошникова Сталин отозвал в Москву. В ночь на 30 июля он был назначен начальником Генерального штаба. По словам А.М. Василевского: «И.В. Сталин предпочел использовать командный опыт Г. К. Жукова непосредственно в войсках. Во главе всего штабного аппарата встал тот, кто в те месяцы мог, пожалуй, лучше, чем кто-либо обеспечить бесперебойное и организованное его функционирование.<...>

С начала августа 1941 года я, сопровождая Б.М. Шапошникова, ежедневно, а иногда и по нескольку раз в сутки бывал у Верховного Главнокомандующего. В августовские и сентябрьские дни 1941 года эти встречи, как правило, происходили в Кремле, в кабинете И.В. Сталина. Одним из основных вопросов, который тогда решался, было формирование и место сосредоточения наших главных резервов».

Смоленск нашим войскам пришлось оставить. Однако удалось изрядно измотать основные группировки врага и задержать их наступление. Это был наш первый крупный стратегический успех. «Советское командование, — писал Василевский, — получило дополнительное время, как для создания новых мощных резервов, так и для укрепления Москвы».

343

...Прошу меня простить за отступление по личным мотивам. Дело в том, что война застала меня, семилетнего мальчишку, в Смоленске. Мой отчим, Константин Алексеевич, подполковник медицинской службы, был начальником госпиталя. Немцы часто бомбили город. Мы с матерью оставались здесь до последней возможности (она верила в нашу скорую победу). Вывезли нас на военной «полуторке» — с одним чемоданом, в летней одежде. Ехали целый день. Ночевали в деревенской избе, на полу. Ночью меня разбудили голоса, топот ног. Все выбежали, и я с ними.

Вдали багровело неровное зарево. Вспыхивали отдельные огоньки. Звуки до нас не доносились. «Смоленск горит!»

В городе оставался и мой отчим. (Ему, как многим защитникам Смоленска, удалось вырваться из окружения.) Я понял: там идет бой. Только теперь мне по-настоящему стало понятно, что такое война. Пылал город, в котором я еще недавно жил. Зарево разгоралось, словно там вот-вот взойдет солнце...

Последнее яркое воспоминание о тех днях. Вечер. Вокзал Ярцево. Сижу в здании, вздрагивающем от недалеких взрывов. Звон стекол. Нарастающий пронзительный свист падающих бомб. Порой здание сотрясается, как будто живое. Я прижался к деревянной скамейке. От истощения и усталости меня бил озноб (позже, в поезде, потерял сознание). Казалось, я один на целом свете, и бомбы летят в меня. В первый и, надеюсь, в последний раз я испытал ужас...

Выжить мне удалось только потому, что нам помогли родные советские русские люди. А о том зареве над Смоленском я вспомнил 9 мая 1945 года, когда с приятелями вечером сидел на крыше дома в подмосковном Монино и смотрел на зарево салюта Победы над Москвой.

«ТАЙФУН» ПОД МОСКВОЙ

На совещании в Борисове Гудериан просил фюрера прислать ему новые танки, чтобы его танковая группа была готова 15 августа начать новое наступление. И тут Гитлер неожиданно посетовал: «Если бы я знал, что приведенные в вашей книге данные о мощи русских бронетанковых сил соответствовали действительности, я думаю, что никогда не начал бы эту войну».

Тем не менее война шла не только на полях сражений. Был у нее и незримый — информационный — фронт. Германская военная разведка продемонстрировала осведомленность: назначение нового на-

344

чальника Генерального штаба советской армии не осталось секретом для фашистов. 7 августа в радиопередаче на русском языке из Хельсинки прозвучало обращение лично к Борису Михайловичу Шапошникову. Он его не слышал, но текст ему предоставили. Неизвестный «доброжелатель» напоминал, что он, Шапошников, царский офицер, вынужденный по малодушию перейти на службу к большевикам. Якобы презирая и ненавидя их, он двадцать три года «томился раскаянием». Теперь «господин полковник» получил возможность искупить свою вину «перед совестью и историей», «обратить оружие против кремлевских заправил».

Конечно, авторы этой агитки не рассчитывали на то, что Шапошников оставит Генштаб и попытается перейти линию фронта к представителям «западной цивилизации» или попытается «убрать Сталина». Они умышленно хотели внести недоверие и разлад в работу высшего советского командования, а в результате — добиться смещения Бориса Михайловича с занимаемого поста.

Пожалуй, такова была невольная высокая оценка врагом его таланта как руководителя Генерального штаба. Действительно, вряд ли кто-нибудь другой из наших военачальников мог сравниться с Шапошниковым в знании всех аспектов работы Генштаба, умением предугадывать намерения противника и детально планировать крупные боевые операции. Очень не хотелось немецкому командованию иметь такого противника.

...Поход на Ленинград, начавшийся 8 августа, проходил с переменным успехом, но штурм города не удался. Маннергейм не спешил помочь германским союзникам. Замкнув кольцо окружения вокруг города, немецкое командование решило задушить его блокадой, а это стратегическое направление считать второстепенным. Отсюда танковая и моторизованная дивизии были передислоцированы на юг. Умело маневрируя, используя промахи советского командования (в том числе и Сталина), немцы окружили четыре армии Юго-Западного фронта в «Киевском котле».

Положение Красной Армии было отчаянное. На конец сентября 1941 года она потеряла, по германским подсчетам, 2,5 миллиона человек, 22 тысячи орудий, 18 тысяч танков, 14 тысяч самолетов. Казалось, война близится к концу. В Берлине составляли планы оккупации и эксплуатации европейской части СССР; в генштабе разработали операцию «Тайфун», завершающую кампанию 1941 года с конечной целью — захватом Москвы. В «Тайфуне» предполагалось участие в до 3/4 всех германских вооруженных сил Восточного фронта. На 1 октября группа армий «Центр» имела в своем составе 1,8 млн человек, более 14 тысяч орудий и минометов, 1700 танков, 1390 самолетов. Противостояли им на трех наших фронтах около 1,25 млн человек, 7600 орудий и минометов, 990 танков (преимущественно легких), 677 самолетов, в основном устаревших типов.

Однако были свои преимущества и у нашей стороны. Главное: оккупанты находились на чужой территории; у них в тылу было враждебное по отношению к ним население. Многочисленные партизанские отряды порой представляли собой крупные воинские подразделения. Они не только совершали диверсии, нападения на отдельные группы гитлеровцев и полицаев, но и сообщали разведданные за линию фронта. Теперь наш Генштаб имел более точные сведения о перемещениях войск противника. Это позволяло командованию точнее планировать операции.

Красная Армия постепенно восстанавливалась после первых сокрушительных ударов вермахта, налаживалось управление войсками, работа Генерального штаба.

«Полный оптимизма и душевной твердости, — вспоминал М.В. Захаров, — трудился Борис Михайлович на своем ответственном посту.

Ставка Верховного Главнокомандования и Генеральный штаб из-за интенсивных налетов вражеской авиации на Москву разместились тогда временно в здании на улице Кирова (ныне Мясницкая. — Авт.), а запасной командный пункт был оборудован на ближайшей станции метро, куда и переносилась работа в случае бомбардировки. Вестибюль этой станции был отгорожен от поездных путей, и пассажиры в проносившихся мимо вагонах не подозревали, как близко от них, за тонкой стеной находится оперативный военный центр. Тут было устроено несколько помещений, обставленных скромной мебелью, а главное — имелась вся необходимая аппаратура для надежной связи с фронтами. Если воздушная тревога вынуждала переходить сюда, Борис Михайлович и его помощники, ничуть не сетуя на непривычность условий, спокойно и уверенно делали свое дело.

Работая в непосредственном контакте с Верховным главнокомандующим, начальник Генштаба ежедневно, а то и несколько раз в сутки бывал у него с докладами. И.В. Сталин высоко ценил рекомендации Б.М. Шапошникова, всегда деловые, конкретные и обоснованные, учитывающие действительную, без прикрас, фронтовую обстановку. Постепенно сложилось так, что без предварительного доклада соображений начальника Генерального штаба не принимались никакие ответственные военные решения...

346

Все операции большого масштаба в начальный период войны разрабатывались при его прямом участии. В эти тяжелые для нашей Родины дни с особой силой проявились полководческий талант Бориса Михайловича, его непреклонная воля к победе и безмерная вера в правоту нашего дела».

Однако ситуация под Москвой, несмотря на все наши усилия сдержать гитлеровцев, продолжала ухудшаться. В начале октября группа армий фон Бока получила дополнительные войска. Началось Вяземско-Брянское сражение. Концентрация танковых и моторизованных дивизий на этот раз была еще более мощной, чем в первые дни «Барбароссы». Выстоять против такого удара превосходящих сил противника нам не удалось.

В центре танковая группа генерала Гепнера, усиленная дивизиями СС «Рейх» и «Великая Германия» раскололи надвое фронт обороны. С севера и юга вклинились армии фон Клюге и Штрауса, танковые дивизии Гота. 3 октября немецкие бронированные чудовища ворвались в Орел, где по улицам еще ходили трамваи. На участках прорыва немцы имели 5—6-кратный перевес в людях и в технике. Они замкнули два кольца окружения, где оказались 4 армии: 19-я и 20-я Западного, 24-я и 32-я— Резервного фронтов. В «мешках» продолжали отчаянно сопротивляться более полумиллиона наших солдат и офицеров; 28 немецких дивизий вынуждены были сражаться с ними, постепенно сжимая тиски окружения.

Казалось бы, находясь практически в безвыходной ситуации, когда остается только сдаться в плен (как поступали «цивилизованные» военные Запада), русские продолжали отбиваться из последних сил, до последнего патрона. Да, конечно, и немцы, находясь в окружении, нередко отбивались упорно. Отчасти так проявлялась их вера в свое расовое превосходство, в нацистскую идею. Но чаще всего (если не всегда) объяснение было простое и более реальное: они боялись плена. Понимали: за ними остались разрушенные русские города, убитые мирные жители, женщины и дети, сожженные деревни. Гитлеровцы разрушали, убивали, мучили, насиловали, грабили как захватчики, ворвавшиеся в чужую страну и желающие превратить ее жителей в рабов. Они были уверены, что в плену придется отвечать если и не за себя, то за соучастие в страшном преступлении.

Русские не сдавались, потому что любили Родину, ненавидели оккупантов и не желали становиться рабами. Но вот что еще показывает колоссальную разницу между теми «старыми» русскими, настоящими (в отличие от нынешних «новых» русских), и западны-

347

ми «цивилизаторами». Большинство наших военнопленных погибли в германских концлагерях от голода, пыток, болезней. А подавляющее большинство немецких военнопленных остались в живых, отработали срок заключения на стройках и вернулись домой...

Итак, геройское сопротивление советских армий, попавших в окружение, задержало немецкое наступление на Москву в тот момент, когда наш фронт был расколот и прорван, а путь к столице преграждали только ослабленные разрозненные воинские части.

В Берлине Геббельс устроил пресс-конференцию для иностранных журналистов. Он заявил, что значительная часть Европейской России освобождена от большевистского гнета, а «уничтожение армий Тимошенко, безусловно, привело войну к завершению... Я говорю об этом только сегодня, потому что сегодня могу совершенно определенно заявить: противник разгромлен и больше никогда не поднимется».

Действительно, стратегический план, разработанный германским генштабом по указаниям Гитлера, выполнялся почти безупречно. 2 октября Гальдер выразил свои чувства в частном письме: «Сегодня мои солдаты перешли в решающее наступление на Москву. Наступление фронтом в 500 километров! За эту операцию я боролся и дрался. Я привязался к ней как к ребенку, за которого немало пострадал. Дело не в самой Москве, я не придаю большого значения крупным городам. Зато важно ядро вражеских сил, стоящее между нами и Москвой. Оно должно быть разгромлено... Эта операция должна сломать противнику хребет».

9 октября имперский пресс-шеф Дитрих объявил, что «русский фронт разгромлен», война выиграна. В берлинских газетах появились крупные заголовки: «Великий час пробил: исход восточной кампании решен»; «Военный конец большевизма...»; «Последние боеспособные советские дивизии принесены в жертву».

Тем не менее в своем дневнике фон Бок отметил, что позвонил главнокомандующему сухопутными силами Вальтеру фон Браухичу и сказал:

— Разве вы не знаете, каково действительное положение дел? Ни Брянский, ни Вяземский котлы еще не ликвидированы. Конечно, они будут ликвидированы. Однако будьте любезны воздержаться от победных реляций!

Ответ фон Браухича был уклончив, но с намеком:

— Фюрер спрашивает, намерены ли вы продолжать наступление?

— Да, наступление будет продолжено.

348

— Разрешите напомнить: приближается срок полного разгрома противника и окружения Москвы — 7 ноября. Из ОКВ (верховного главнокомандования вооруженными силами. — Авт.) пришли сведения, что фюрер может лично возглавить вступающие в Москву передовые силы. В связи с этим хотелось бы уточнить предполагаемую дату капитуляции Москвы.

Фон Бок, убедившийся в необычайной стойкости советских войск, воздержался от точного ответа:

— Дату сообщу позже.

Пожалуй, уже тогда фон Бок стал сомневаться в успехе предпринятого наступления. Русские армии напоминали ему мифическую гидру, у которой взамен одной отсеченной головы возникает новая, а разрубленное тело срастается вновь и вновь. Так произошло, казалось бы, с полностью разгромленными тремя советскими фронтами.

Однако укрепляют фронт не только действующие части, но и командование. И потому из Ленинграда, где обстановка стабилизировалась, в Москву вызвали Г. К. Жукова. Он вспоминал:

«Простившись с Верховным, я отправился к начальнику Генерального штаба Борису Михайловичу Шапошникову и подробно изложил ему обстановку, сложившуюся на 6 октября в районе Ленинграда.

— Только что звонил Верховный, — сказал он, — приказал подготовить для вас карту западного направления. Карта сейчас будет. Командование Западного фронта находится там же, где был штаб Резервного фронта в августе, во время Ельнинской операции.

Борис Михайлович познакомил меня в деталях с обстановкой на московском направлении. В распоряжении Ставки, которое он мне передал, было сказано:

“Командующему Резервным фронтом.

Командующему Западным фронтом.

Распоряжением Ставки Верховного Главнокомандования в район действий Резервного фронта командирован генерал армии тов. Жуков в качестве представителя Ставки.

Ставка предлагает ознакомить тов. Жукова с обстановкой. Все решения тов. Жукова в дальнейшем, связанные с использованием войск фронтов и по вопросам управления, обязательны для выполнения.

По поручению Ставки Верховного Главнокомандования начальник Генерального штаба Шапошников.

6 октября 1941 г. 19 ч. 30 м.

№ 2684”».

349

Такое переформирование и назначение произошли при непосредственном участии Б.М. Шапошникова. Однако если подобные решения оставались прерогативой Сталина, то над замыслами противника приходилось ломать голову в первую очередь начальнику Генерального штаба, планирующего действия наших войск не только на данном направлении, с учетом того, что происходит в нашем и вражеском тылу, какие ожидаются резервы и т.п.

А разобраться во всем этом было очень непросто. Куда теперь двинутся немецкие танковые дивизии? Они могут повернуть на Калугу, чтобы ударить по нашим частям, противостоящим Гуде-риану. Есть и другой вариант: через Малоярославец устремиться к Москве. Или более сложный маневр: сначала направиться на север, соединиться с 3-й танковой группой Гота, разгромить наш правый фланг и тем самым открыть путь к столице с северо-запада.

Как пишет А. Кларк: «Прямой путь к Москве танкам Гепнера преграждали три стрелковые дивизии ослабленного состава, без танков и почти без артиллерии, а также кавалерийские части, вырвавшиеся с боями из окружения, численностью около бригады. Севернее в районе Гжатска другая небольшая группа советских войск, с трудом отражая атаки танковых дивизий Гота, отходила в направлении Волоколамска.

Сплошного фронта не было, и от стойкости этих разрозненных групп — назвать их армиями было бы преувеличением — зависела своевременная организация обороны на новом рубеже перед Москвой. Даже с учетом советских соединений, противостоящих Гудери-ану на южном фланге и Готу в верховьях Волги, численное превосходство немцев было подавляющим, особенно в боевой технике. На всем Западном фронте русские имели 824 танка, из которых едва ли половина была полностью боеспособной, да и из нее лишь небольшую часть составляли КВ и Т-34».

По уточненным данным, у нас было 782 танка, из них средних и тяжелых 141. Создавались отряды народного ополчения; но вооружены они были плохо при слабой выучке, хотя и намерены были с героической решимостью защитить Родину. Западный фронт вынужден был отойти на Можайскую линию обороны. На усиление войск Ставка дополнительно направила 14 стрелковых дивизий, 16 танковых бригад, 40 артиллерийских полков. Немецкое наступление задерживалось. И все-таки 14 октября танковая группа Гота ворвалась в Калинин (Тверь). Создалась реальная угроза продвижения врага на юго-восток, в направлении Клина. А от Тулы, стискивая

360

клещи, должна была продвигаться южная группа немецких войск — на Каширу, Коломну.

Среди жителей столицы, где оставались в основном старики, больные, женщины и дети, началась паника; из города потянулись толпы беженцев (а кое-кто, как теперь признаются некоторые, готов был встречать оккупантов с цветами, а не бутылками с зажигательной смесью, «коктейлем Молотова»). 19 октября в Москве ввели осадное положение.

Еще значительно раньше, 29 июня 1941 года, под грифом «строго секретно» вышло постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) о переводе 18 наркоматов и главных управлений из столицы в восточные регионы. Значит, уже тогда Сталин понял, что фронт будет быстро приближаться к столице. Теперь западнее Москвы немецкие войска находились в 120—150 км от Кремля. Такое расстояние танки могли бы преодолеть за несколько часов, если бы... на их пути не стояли насмерть русские солдаты.

Однако в тревожном напряжении тех дней порой разрозненные советские воинские части оставляли — вынужденно — немалые бреши в своей обороне.

Об одном таком случае рассказал генерал К.Ф. Телегин в книге «Войны несчитанные вёрсты».

Утром 5 октября авиаразведка на Западном направлении каких-либо существенных изменений в обстановке не отметила. Только на дороге, идущей из Спас-Деменска через Юхнов на Медынь, обнаружили движение отдельных групп военных и гражданских автомашин, повозок, а также колонны артиллерии численностью до полка.

Для уточнения направили туда два-три самолета, чтобы осмотреть дороги в районах Юхнова, Спас-Деменска, Рославля и Сухи-ничей.

Около полудня Телегину позвонил полковник Н.А. Сбытое, командующий ВВС МВО, и взволнованно сообщил:

— Товарищ член Военного совета! Вылетавшие на задание летчики только что приземлились в Люберцах и доложили, что ими обнаружено движение большой колонны танков противника со стороны Спас-Деменска на Юхнов!

Воздушную разведку выполняли летчики 120-го истребительного авиаполка Дружков и Серов — люди мужественные и опытные, заслуживающие всяческого доверия. Они обнаружили колонны вражеской техники, растянувшиеся почти на двадцать пять километров. Летчики прошли над ней на небольшой высоте, ясно

351

видели кресты на танках и были обстреляны из зенитных пулеметов и малокалиберной зенитной артиллерии. Враг движется на Юхнов!

По «кремлевской» связи Телегин набрал номер Б.М. Шапошникова. Ответил дежурный генерал. По его словам, от штабов Западного и Резервного фронтов новых данных не поступало.

Телегин попросил соединить его с маршалом Шапошниковым. Доложив ему обо всем, что сделано во исполнение срочных заданий Генштаба, осторожно поинтересовался положением дел на Западном фронте.

— Ничего, голубчик! Ничего тревожного пока нет. Все спокойно, если под спокойствием понимать войну.

Опасаясь поднять в столь напряженное время ложную тревогу, чреватую труднопредсказуемыми последствиями, Телегин приказал Сбытову немедленно послать на повторную разведку еще двух надежных летчиков, чтобы они снизились до бреющего, прошли над колонной, определили ее состав, примерную численность техники и направление движения.

Из войск, непосредственно подчиненных округу, в повышенной боевой готовности находились только военные учебные заведения, два-три полка артиллерии и части ПВО. Правда, в районе Москвы формировались 14 танковых бригад, но их боеготовность была очень низкой, личным составом они были укомплектованы только частично, боевой техники не имели. Прямо скажем, немного. Такими силами танковые соединения врага не остановишь.

Наконец около 14 часов в кабинет Телегина вошел Сбытое и, с трудом скрывая обиду за проявленное к его летчикам недоверие, доложил:

— Летало три боевых экипажа. Прошли над колонной бреющим полетом под сильным зенитным огнем, имеют пробоины. При снижении самолетов пехота выскакивала из машин и укрывалась в придорожных кюветах. В момент разведки — голова колонны в пятнадцати-двадцати километрах от Юхнова. Сомнений не может быть — это враг, фашисты.

Теперь излишняя осторожность могла обернуться непоправимой бедой.

Вновь Телегин связался по телефону с Шапошниковым:

— Борис Михайлович, не поступило ли к вам каких-нибудь новых данных о положении на Западном фронте?

Последовала напряженная пауза. Возможно, обращение было воспринято с неудовольствием или недоумением. Борис Михайло-

352

вич, сдержав эмоции, почти дословно повторил свой первый ответ. Прозвучали сигналы отбоя.

По словам генерала, в первые дни войны бывали нередкими случаи, когда выяснить положение на фронтах удавалось с большим трудом, а порой и вообще не удавалось. Но после начала Смоленского сражения руководство было достаточно полно и своевременно информировано обо всем, что происходило на всех фронтах. Вот почему трудно было даже допустить мысль, что все виды разведки могли просмотреть появление на ближних подступах к Москве вражеской танковой колонны столь внушительной протяженности. И при всем понимании того, что в войне с применением высокоманевренных танковых, механизированных и воздушно-десантных войск неожиданности разного рода не исключены и даже в известной мере неизбежны, в данном случае неосведомленность Генерального штаба, располагавшего достаточным количеством средств для своевременного вскрытия передвижения вражеских войск и даже замыслов противника, казалась слишком маловероятной. У Телегина было больше оснований полагать, что ошиблись воздушные разведчики, попавшие в плен показавшейся им наиболее убедительной версии. Но ведь породить ее могло и какое-то стечение обстоятельств! А доклад в Генштаб об этом, как об установленном факте, мог вызвать принятие срочных мер на государственном уровне, отвлечь силы и средства от участков действительно в этом нуждавшихся. Вот в таком случае последствия безответственной поспешности могли оказаться весьма тяжелыми.

В третий раз были подняты в воздух самолеты. Их теперь пилотировали командиры эскадрилий. Они несколько раз прошли над разными участками колонны, были также встречены массированным огнем, на что ответили бомбометанием. Опытные авиаторы не только рассмотрели на бортах танков кресты, но и определили их типы: Т-3 и Т-4. Только после этого они вернулись на аэродром.

Еще не получив результатов последнего полета, Телегин приказал комбригу Елисееву и начальникам подольского пехотного и артиллерийского училищ выступить, занять оборону на рубеже Ма-лоярославецкого укрепленного района, надежно перекрыть Варшавское шоссе, выслав вперед на автомашинах передовой отряд пехотного училища, усиленный батареей или дивизионом артиллерийского училища, с задачей двигаться в сторону Юхнова и в случае появления противника удерживать рубеж до подхода подкреплений. Если же противника не окажется, курсанты проведут этот марш по тревоге как учебный.

В 15 часов Сбытое доложил:

— Товарищ член Военного совета! Данные полностью подтвердились. Это фашистские войска. Голова танковой колонны уже вошла в Юхнов. Летчики были обстреляны, среди них есть раненые.

Срочно пришлось звонить Шапошникову все с тем же вопросом о положении на Западном фронте, чтобы выяснить, осведомлен ли Генштаб о немецкой бронеколонне в Юхнове:

— Послушайте, товарищ Телегин, — сухо произнес Борис Михайлович. — Что значат ваши звонки и один и тот же вопрос? Не понимаю, чем это вызвано?

Прослушав доклад о результатах авиаразведки, маршал после паузы спросил:

— Верите ли вы этим данным, не ошиблись ли ваши летчики?

— Нет, не ошиблись. За достоверность сведений отвечаю, за летчиков ручаюсь...

— Мы таких данных не имеем... это невероятно... — озабоченно произнес Б.М. Шапошников и положил трубку...

Через три-четыре минуты раздался звонок «кремлевки». Сняв трубку, Телегин услышал хорошо поставленный голос:

— Говорит Поскребышев. Соединяю вас с товарищем Сталиным.

— Телегин?

— Так точно, товарищ Сталин.

— Вы только что докладывали Шапошникову о прорыве немцев в Юхнов?

— Да, я, товарищ Сталин!

— Откуда у вас эти сведения и можно ли им доверять?

— Сведения доставлены лучшими боевыми летчиками, дважды перепроверены и достоверны...

— Что вы предприняли?

Подробно доложил и об этом.

Сталин внимательно выслушал, одобрил и спросил, где Артемьев (командующий МВО, генерал-лейтенант).

— Артемьев в Туле, организует оборону города, — ответил я.

— Разыщите его и пусть он немедленно возвращается в Москву. Действуйте решительно. Собирайте все, что есть годного, для боя. На ответственность командования округа возлагаю задачу во что бы то ни стало задержать противника на пять-семь дней на рубеже Можайской линии обороны. За это время мы подведем резервы. Об обстановке своевременно докладывайте мне через Шапошникова!

354

Как писал Телегин: «Сознание того, что сигнал тревоги воспринят Верховным Главнокомандующим, сняло первое нервное напряжение, но физически я на минуту почувствовал себя совершенно разбитым.

Да, все сразу завязалось в предельно тугой узел, но это было лучше, чем томительная неизвестность. Тут же приказал послать в Тулу за П.А. Артемьевым самолет У-2, позвонил В.Г. Жаворонкову, попросил его помощи в розыске командующего и собрал начальников управлений и отделом штаба округа.

Сообщив об указаниях Верховного Главнокомандующего, предложил всем собравшимся принять самые неотложные, а если понадобится, то и крайние меры для сбора сил и вывода их в район Юхнова, не считаясь теперь ни с какими ведомственными интересами. Совещание продолжалось 15—20 минут, все присутствовавшие на нем немедленно приступили к выполнению приказа. Все центральные управления Наркомата обороны буквально без минутной задержки начали выполнять наши, Московского военного округа, заявки по вооружению и экипировке формируемых частей и подразделений. Командования военных академий выделили максимально возможное для них количество хорошо подготовленных командиров и политработников».

К 17 часам передовые танковые отряды врага двинулись из Юхнова в направлении реки Угра. Летчики постоянно вели разведку. Артемьев вскоре был вызван к Верховному Главнокомандующему и привез приказ привести в боевую готовность все части на Можайском рубеже, перекрыть подступы к нему инженерными заграждениями, дороги заминировать, мосты и перемычки противотанковых рвов подготовить к взрыву — словом, сделать все возможное, чтобы выиграть хотя бы пять суток, необходимых для переброски сюда резервов Ставки...

Позвольте сделать небольшое отступление. Приведенный выше фрагмент из воспоминаний Телегина посоветовал мне включить в книгу один знакомый москвич. Юношей он участвовал в сооружении оборонительных позиций в Подмосковье, а теперь уверял, будто только случайность не позволила немецким танковым колоннам ворваться в столицу.

Действительно, такое впечатление может возникнуть, когда выясняется, какие происходили события. А вдруг авиаразведка не обнаружила бы немецкую дивизию, беспрепятственно продвигавшуюся к Москве? Ни командующий фронтом, ни Шапошников не знали об этом. Выходит, для врага путь был открыт?

355

Конечно же, не так все просто. Одной дивизией огромный укрепленный город не захватишь. А на месте командования наступающих немецких частей было бы большой оплошностью продвигаться все дальше и дальше под постоянной угрозой очутиться в ловушке, в окружении. Так что никакой серьезной катастрофы не могло произойти, даже если бы о грозящей опасности Телегин, а затем Шапошников и Сталин узнали чуть позже.

В связи с этим вспоминается мне такой случай. Весной 1956 года в Московском геологоразведочном институте, который я тогда заканчивал, неожиданно отменили лекцию по марксизму-ленинизму. Студенты высыпали из аудитории. Мимо меня прошли, разговаривая, два преподавателя с этой кафедры. Один говорил другому:

— Ну вот, раньше была активная оборона, а теперь — неизвестно, что говорить.

Ныне выясняется, что в начале войны в наших войсках и в руководстве была порой растерянность. Но в то же время шла и активная оборона. Иначе враг добился бы своих целей.

Замешательство преподавателей объяснялось докладом Н.С. Хрущева на закрытом заседании XX съезда КПСС 25 февраля 1956 года, разоблачившего культ личности Сталина. Показательно, что доклад, считавшийся секретным, был уже через три месяца опубликован на Западе в англоязычной прессе. В СССР его зачитывали на закрытых партийных и комсомольских собраниях, так и не опубликовав официально.

Факт красноречивый. Партийное руководство определило советскому народу роль безмолвствующей толпы, вынужденной довольствоваться слухами, пересказами важнейшего документа, отчасти определявшего их судьбу. Получалось, будто нашим гражданам не положено знать даже то, о чем широко вещают на Западе.

Так партийная верхушка невольно подчеркнула свое абсолютное господство над народом. Остается только удивляться, каким образом ошеломляющий доклад Хрущева, во многом лицемерный и лживый, рассчитанный на резкий перелом идеологического курса партии, не вызвал протеста у делегатов съезда. В частности, Хрущев утверждал, будто Сталин руководил Красной Армией по глобусу. А ведь в зале сидели маршалы и генералы, которые знали, что это явная клевета. Между прочим, и приведенное выше свидетельство К.Ф. Телегина красноречиво показывает, как все было в действительности.

356

СТОЛИЦА В ОПАСНОСТИ

Против войск Западного фронта сконцентрировалась 51-я дивизия. Они были хорошо укомплектованы.

У нас преобладали ослабленные части, и было лишь одно самостоятельное танковое подразделение — бригада полковника Катукова, недавно оснащенная великолепными танками Т-34. По приказу Верховного Главнокомандующего (операцию разрабатывали под руководством Шапошникова) бригада нанесла внезапный удар по 4-й немецкой танковой дивизии, входившей в армию Гудериана, который позже записал в дневнике: «Это был первый случай, когда огромное превосходство Т-34 над нашими танками стало совершенно очевидным... От стремительного наступления на Тулу, запланированного нами, временно пришлось отказаться».

Катуков, не развивая успеха, отступил, чтобы не угодить под мощный контрудар значительно превосходящих сил гитлеровцев. По-видимому, этот маневр тоже был согласован с начальником Генерального штаба.

Атакованная Катуковым дивизия вновь продолжила движение. Ее передовые части вошли вечером 11 октября в охваченные пожаром предместья Мценска; вся колонна растянулась на много километров, артиллерия и пехота остались далеко позади. И тут вновь появились Т-34 бригады Катукова. Тяжелые немецкие танки T-IV попытались развернуться и встретить противника, но, разворотив вязкую почву, садились на брюхо. Наши более легкие машины с широкими гусеницами двигались быстро и безостановочно.

«Удар русских танкистов был стремительным и свирепым, — писал Алан Кларк. — Немецкая колонна оказалась рассеченной на части, которые затем были методично уничтожены. Башенные стрелки 4-й танковой дивизии, боевой дух которых был надломлен еще в первом столкновении с бригадой Катукова, вновь видели, как их снаряды отскакивают от покатой брони советских танков.

4-я танковая дивизия была, по существу, уничтожена, и защитники Тулы получили важную передышку».

В дневнике Гудериана появились две новые записи: «До настоящего времени мы пользовались превосходством в танках. Но отныне положение радикально изменилось». «Я составил доклад по поводу этой новой для нас ситуации и направил его командованию группы армий. Я описал без обиняков явное превосходство Т-34 над нашим танком T-IV и сделал соответствующие выводы, как это в

357

будущем должно отразиться на производстве наших танков. В заключение я подчеркнул необходимость немедленной присылки на мой участок фронта комиссии, составленной из представителей управления вооружений, конструкторов танков и танкостроительных фирм... которая могла бы осмотреть уничтоженные танки на поле боя... и выслушать советы танкистов, которым приходится пользоваться этими танками, что следует предусмотреть в конструкции наших новых танков. Я также попросил о быстром налаживании производства противотанковых орудий, обладающих достаточной пробивной силой, чтобы вывести из строя Т-34».

Вполне возможно, что уже тогда, на опыте этих контрударов, Шапошников начал обдумывать возможность будущего мощного контрнаступления под Москвой. По-видимому, идея была согласована с Верховным Главнокомандующим. К столице постепенно подтягивались наши войска с востока, из Сибири, и с некоторых других фронтов. Но пока в стане противника сохранялась уверенность в скорой победе. Фон Бок 8 октября отметил в дневнике: «Создается впечатление, что у противника сейчас нет сил, которые он мог бы бросить на отражение наступления группы армий “Центр”». Действительно, 12 октября они вошли в Калугу. Однако два корпуса фельдмаршала Клюге получили сильные удары зашедших с тыла наших частей. Наступление немцев затормозилось. 15 октября фон Бок пунктуально фиксирует в дневнике удивившее его высказывание Клюге: «Наступает самый критический в истории восточной кампании психологический момент». Пожалуй, он имел в виду обещание Гитлера осенью овладеть Москвой, Ленинградом и по меньшей мере Европейской Россией. Солдаты и офицеры были готовы терпеть лишения и опасности, предвкушая теплые осенние квартиры, победу и обещанные блага. Но вот уже холод и слякоть, а русские, казалось бы, не раз уже разбитые вдребезги, уничтоженные в окружении, взятые в плен, возникают вновь и вновь, сражаются не на жизнь, а на смерть. Когда это кончится?

В книге журналиста Льва Безыменского «Укрощение “Тайфуна”» приведены такие выдержки из записей офицера штаба одной из армий фон Бока:

«14 октября авангард 4-й танковой группы дивизии СС «Рейх» подошел к Московской линии обороны, которая протянулась почти на 300 км от Калинина до Калуги... Снова, как в августе 1812 года, противник пытался оградить свою столицу, задержать наступление в 100 км от города. Стремительно, с ходу атаковали сильно укрепленные позиции противника полки “Германия” и “Фю-

358

pep” дивизии СС “Рейх”. При поддержке 4-й танковой дивизии им удалось прорвать московскую оборонительную позицию в самом ее центре, несмотря на то, что в последнюю минуту на участок наступления 40-го танкового корпуса противник перебросил дополнительные свежие силы 32-й сибирской стрелковой дивизии из Владивостока в составе трех полков и двух танковых бригад».

Осведомленность немцев неплохая. Возможно, сведения получены от наших пленных. Однако, как следует из дальнейших записей, московские оборонительные рубежи оборудованы по всем правилам фортификации:

«Дивизии СС и танковая дивизия... преодолевают полосу врытых в землю огнеметов с электрическим зажиганием, противотанковые препятствия всех видов, заболоченную местность, минные поля, проволочные заграждения, систему дотов, эскарпы и непрос-матриваемые позиции в лесах... сильный огонь артиллерии... пулеметов и ракетных установок... [советские] танки были хорошо замаскированы в лесах или в особых подземных ангарах, откуда они неожиданно появляются в виде подвижных дотов, делают несколько выстрелов и исчезают вновь... Своими новыми ракетными установками, которые одним залпом рассеивают на небольшом пространстве 16 снарядов, большевики пытались запугать наступающих. Потери советских войск убитыми во много раз превышают их потери пленными. По ночам еще светятся горящие деревни, окрашивая низкие темные облака в кроваво-красный цвет...»

Чем ближе к советской столице, тем менее доступной она начинает казаться захватчикам. Они ожидали войну такую, как на Западе: после сокрушительных поражений противник прекращал сопротивление. И хотя все еще есть надежда, что победа не за горами, нервы начинают сдавать. Теперь немцам приходится искать наиболее приемлемое оправдание затянувшейся войне. Хочется думать, что главный виновник... погода (словно для русского любая погода во благо): «Падение Москвы кажется близким. 18 октября моторизованные части 40-го корпуса овладевают Можайском, и тут на помощь противнику приходит союзник, которому удается то, чего не в состоянии были сделать русские, несмотря на миллионные жертвы, несмотря на их оборонительные позиции. Уже во время боев у Ельни и Бородино выпал первый снег, и вот начинаются русские осенние дожди и вырывают из рук немецких солдат уже почти завоеванную победу. День и ночь льет дождь, идет снег. Земля, как губка, впитывает влагу, и в жидкой по колено грязи задерживается немецкое наступление».

Вообгце-то, судя по метеосводкам, ничего особенного с подмосковной погодой в ту осень не происходило, если не считать, что осадков выпало меньше среднестатистической «нормы», а воздух был относительно холодней, чем обычно. Скажем, в ноябре выпало влаги всего 13 мм осадков, а среднемесячная температура была примерно на 5 градусов ниже нуля. Если в германском генштабе не предусмотрели возможность подобных метеорологических условий, то лишь потому, что планировали к этому времени завершить войну.

Вот, к примеру, что отметил в своем дневнике (было тогда у них время и желание делать подобные записи!) генерал-квартирмейстер германского генштаба Э. Вагнер 5 октября 1941 года: «В настоящее время идет наступление на Москву... Остается лишь довести танковые армии до их целей. Раньше у многих бы волосы встали дыбом, если бы услыхали про подобные оперативные цели. Ведь мы намечаем цели восточнее Москвы. После этого, как мне кажется, война кончится. И, очевидно, советская система развалится. Я все время удивляюсь, как правильно оценивает фюрер военную обстановку».

14 октября разведотдел группы армий «Центр» докладывал: «Противник в настоящее время не в состоянии противопоставить наступающим на Москву силы, способные оказать длительное сопротивление западнее и юго-западнее Москвы. Все, что осталось от противника после сражения, оттеснено на север или на юг».

В те дни, как вспоминал А.М. Василевский, у него был долгий разговор с Шапошниковым, объяснившим создавшееся опасное положение на Можайском рубеже, куда надо срочно подтянуть подкрепление.

«В изнеможении откинувшись на спинку кресла, — писал Василевский, — Борис Михайлович на минуту задумался, потом вдруг сказал:

— А знаете, Александр Михайлович, почти три десятка лет назад мне довелось делать доклад юбилейного характера для офицерского состава лагерного сбора Туркестанского полка, в котором я проходил цензовое командование ротой. Доклад делал вечером 25 августа 1912 года, и на другой день вся Россия отмечала юбилей — столетие Бородинского сражения. До этого, еще в период учебы в академии, пришлось готовить разработку и по теории военного искусства, связанную с сопоставлением сражений Отечественной войны 1812 года и русско-японской войны. Тема формулировалась так: “Подход к полю сражения и усиленная разведка на основании Бородино и Вафангоу”...

360

Борис Михайлович закончил свое воспоминание:

— Вот уж, голубчик, не думал я тогда, что Бородино снова окажется в поле моего зрения. И отнюдь не в качестве темы юбилейного доклада. В такой войне, как теперь, все обстоит иначе. Но и мы ведь другие. Давайте продолжим...»

Казалось бы, дела в 1941 году обстояли ничуть не лучше, чем тогда, в 1812-м. И все-таки отличие было принципиальное из-за той особенности современной войны, которую упорно подчеркивал в своих теоретических трудах Шапошников: в крупных сражениях при огромном количестве техники, боеприпасов сказывается общее экономическое состояние воюющих стран. На этот счет сведения, полученные по линии внешней разведки, были обнадеживающими. Вот свидетельство генерала П.А. Судоплатова, в ту пору — начальника 4-го (разведывательно-диверсионного) управления НКВД-НКГБ:

«В октябре и ноябре 1941 года мы получили надежную информацию из Берлина о том, что немецкая армия почти исчерпала запасы боеприпасов, нефти и бензина для продолжения активных наступательных операций. Все указывало на приближение неизбежной паузы в немецком наступлении. Эти данные передал Арвид Харнак (кодовое имя «Корсиканец»), антифашист, советник министерства экономики Германии. Член известной семьи писателей и философов, он был привлечен к сотрудничеству во время его визита в СССР в 1932 году и с тех пор целое десятилетие поставлял информацию советской разведке, пока его не разоблачили. В декабре 1942 года его судили и повесили».

Тем не менее до подхода резервов надо было продержаться на ближайших подступах к столице любой ценой. К Шапошникову поступали сообщения со всех фронтов, но главным, решающим был Западный. «Борису Михайловичу нередко приходилось отводить себе лишь два-три часа для сна... — писали А.М. Василевский и М.В. Захаров. — В глубокой тайне, с привлечением лишь двухтрех человек из Оперативного управления, при незатухающих оборонительных боях изыскивались боевые средства и резервы для нанесения ударов по врагу под Ростовом, Тихвином, а затем и под Москвой».

О том, что тогда происходило в столице, можно судить по воспоминаниям очевидцев. Для множества обывателей середина октября представлялась как период неумолимо надвигающейся катастрофы. Панику создавали и слухи, пускаемые врагами, и фашистские листовки с призывами встречать «германских освободителей». Секрет-

361

ный приказ ГКО об эвакуации значительной части учреждений, организаций (в том числе — основной группы Генштаба вместе с Б.М. Шапошниковым) из Москвы на восток не мог остаться в тайне. Тотчас запаниковали бы многие жители, и без того утомленные воздушными тревогами, бомбардировками. Пришлось принимать жесткие меры для подавления вспышек мародерства, бандитизма.

У москвича журналиста Н. Вержбицкого в дневнике было записано, что беженцев нередко стаскивали с автомашин под возгласы: «Бей евреев». Возможно, случалось и такое. Ведь у представителей этого народа были наиболее веские основания для паники: «авангард западной цивилизации», «освободители от сталинского ига» уничтожали евреев как нацию, всех подряд. Неудивительно, что среди убегавших от нацистов могли преобладать евреи, хотя, как известно, немало их вставало на защиту советской родины...

В фашистских агитках аббревиатура СССР использовалась с такой расшифровкой: Смерть Сталина Спасет Россию. Вот какое поистине великое значение придавала верхушка Третьего рейха вождю и Верховному Главнокомандующему! В листовках и слухах, распространяемых гитлеровцами, утверждалось, будто Сталин трусливо бежал со своими сатрапами из столицы, которую приказал заминировать и взорвать.

Первая часть этого заявления была чистой ложью, вторая — полуправдой. П.А. Судоплатов вспоминал: «В октябре 1941 года меня вызвали в кабинет Берии, где находился Маленков, и приказали заминировать наиболее важные сооружения в Москве и на подступах к ней, такие, как главные железнодорожные вокзалы, объекты оборонной промышленности, некоторые жилые здания, некоторые станции метро и стадион «Динамо», взрывчатка должна была быть готова уже через двадцать четыре часа. Мы трудились круглые сутки, чтобы выполнить приказ. А Маленков и Берия в это время без отдыха, спокойно, по-деловому работали в НКВД на Лубянке».

Есть сведения, что на заседании ГКО 15 октября Л.П. Берия настаивал на отъезде Сталина, полагая, что столицу вряд ли удастся отстоять. Однако Иосиф Виссарионович не только отверг это предложение, но и задумал провести на Красной площади традиционный военный парад 7 ноября. И все-таки тогда положение противостоящих армий было таково, что, казалось, вполне могла реализоваться заявленная раньше идея фюрера о шествии его войск через покоренную Москву.

«23 октября, — писали хроникеры-гитлеровцы, — авангард 10-й танковой дивизии вышел к перекрестку дорог на большой авто-

362

страде Москва — Смоленск, между Шелковкой и Дороховом, в 21 км восточнее Можайска. Эта автострада — единственная сквозная дорога с запада на восток, главная артерия Центрального фронта...

25 октября 10-ю танковую дивизию в районе Шел ковки сменила 7-я пехотная дивизия, прибывшая из Вереи. Уже во время смены начался ураганный артиллерийский огонь противника. На следующий день противник начинал одну атаку за другой, ибо 26 октября на этот участок поступил приказ о немедленном овладении перекрестком дорог и прорыве на Можайск. Наша пехота вступила в бой с совершенно свежей большевистской дальневосточной дивизией... Разгорелись жестокие кровавые бои... В районе скрещения дорог непрерывно грохотал ураганный огонь советской артиллерии и ракетных установок. Земля дрожала под тяжестью разрывов. Пехотинцы окапывались в грязи и за развалинами домов, создавая узлы сопротивления. Один за другим вступали в бой советские танки. Всю Шелковку можно сравнить с огромной адской кухней... Только 27 октября натиск противника ослабел».

Добиться решающего успеха наши воины не смогли, но основную задачу выполнили: отбили у немцев желание начать наступление на Москву. На Волоколамском направлении 4-я армия фельдмаршала Клюге при поддержке танков потеснила 16-ю армию генерал-лейтенанта К. К. Рокоссовского. 27 октября пал Волоколамск, но на этом наступление гитлеровцев захлебнулось.

К тому времени Борис Михайлович находился вдали от столицы на запасном пункте управления. По словам его заместителя А.М. Василевского, оставшегося с несколькими сотрудниками при Ставке Верховного Главнокомандования, их работа, «безусловно, облегчалась тем, что в любом случае можно было опереться на совет и поддержку Шапошникова. Хотя в те дни его не было рядом, связь работала надежно, и я ежедневно поддерживал с ним контакт. Да и Сталин при рассмотрении очередных вопросов обычно спрашивал:

— Советовались с Борисом Михайловичем?

— Да, товарищ Сталин.

— Докладывайте...»

ПРЕОДОЛЕНИЕ «ТАЙФУНА»

В конце октября сила «Тайфуна» стала заметно выдыхаться. И тогда произошли два события, на первый взглядне имеющие прямого отношения к войне. Даже вроде бы неуместные в осажден-

363

ном городе: торжественное заседание, посвященное Октябрьской революции, а затем военный парад на Красной площади. Обратимся к свидетельству очевидца, П.А. Судоплатова:

«Традиционно эти собрания проходили в Большом театре, но на этот раз из соображений безопасности — на платформе станции метро «Маяковская». Мы спустились на эскалаторе и вышли на платформу. С одной стороны стоял электропоезд с открытыми дверями, где были столы с бутербродами и прохладительными напитками. В конце платформы находилась трибуна для членов Политбюро.

Правительство приехало на поезде с другой стороны платформы. Сталин вышел из вагона в сопровождении Берии и Маленкова. Собрание открыл председатель Моссовета Пронин. Сталин выступал примерно в течение получаса. На меня его речь произвела глубокое впечатление: твердость и уверенность вождя убеждали в нашей способности противостоять врагу. На следующий день состоялся традиционный парад на Красной площади, проходивший с огромным энтузиазмом, несмотря на обильный снегопад. На моем пропуске стоял штамп «Проход всюду» — это означало, что я могу пройти и на главную трибуну Мавзолея, где стояли принимавшие парад советские руководители.

Берия и Меркулов предупредили меня, что в случае чрезвычайных происшествий я должен немедленно доложить им, поднявшись на Мавзолей. Ситуация на самом деле была критической: передовые части немцев находились совсем близко от города... Приказ войскам, участвовавшим в параде, был четок: что бы ни случилось, оставаться спокойными и поддерживать дисциплину. Этот парад еще больше укрепил нашу веру в возможность защитить Москву и в конце концов одержать победу над врагом».

Парад 7 ноября 1941 года на Красной площади явился предтечей Парада Победы 9 мая 1945. Это был, в сущности, первый этап решающего наступления наших войск под Москвой и первого серьезного поражения гитлеровцев. Таков был на этот раз действительно гениальный стратегический замысел Сталина: моральный удар по врагу. А тем временем Шапошников с немногими своими сотрудниками разрабатывал предварительный план нашего мощного контрнаступления.

Но была, судя по всему, и предварительная операция нашей военной разведки. О ней не упоминает Судоплатов; есть основания полагать, что она была задумана и реализована под руководством Шапошникова (позже он принял участие в подобной операции «Монастырь», о которой речь впереди).

Обратим внимание на фрагмент из упомянутой выше книги Льва Безыменского. Оценивая ситуацию, сложившуюся поздней осенью, он пишет:

«Чем утешали себя в ставке фюрера? В конце ноября на стол Гитлеру было положено “абсолютно достоверное” донесение немецкой агентурной разведки о речи, якобы произнесенной Маршалом Советского Союза С.К. Тимошенко в ГКО. Немецкий агент доносил, что Тимошенко, во-первых, находил возможной сдачу Москвы, с чем якобы “Ставка считалась еще с октября”, во-вторых, требовал, чтобы контрнаступление советских войск проводилось не под Москвой, а у Ростова; под Москвой же, по его мнению, будто бы следовало наступать через 5—6 месяцев. В дополнение к этому явно высосанному из пальца донесению отдел “Иностранных армий Востока” докладывал, что его источник сведений гарантировал “достоверность, беспристрастность и приличие своих донесений”. Так выглядело “приличие” на нацистский манер: чистый вымысел, лишь бы угодить фюреру!»

Хочется возразить уважаемому автору: какими бы подлыми методами ни пользовались фашисты в своей пропаганде, агентурная работа у них была поставлена неплохо. Фальсифицировать полученные от агентов сведения или выдумывать фальшивки на потребу начальства ни один здравомыслящий офицер подобного ведомства, а тем более руководство солидного отдела, не решится. Это же сознательная дезинформация, которую легко раскрыть. Ее автору обман будет стоить жизни. Кто решится на такое? Разве только враг фюрера и фашистской Германии. Ведь всего лишь через месяц после этих донесений стало очевидно, что они ложны!

На мой взгляд, в данном случае угадывается «почерк» Б.М. Шапошникова, профессионального разведчика. Немцам была подброшена фальшивка для того, чтобы они, с одной стороны, не отказались от планов захвата имеющимися весьма ослабленными силами Москвы, надеясь на легкую добычу. С другой — опасались русского контрнаступления под Ростовом, а вовсе не на Западном фронте. Если немцы сочли источник сведений вполне надежным, то этот агент должен был иметь выход на члена ГКО. Именно таким военачальником был Борис Михайлович Шапошников, работавший над планом контрнаступления под Москвой, обдумывая все варианты его реализации, а также — что чрезвычайно важно — сохранения их в тайне и дезинформации противника.

Жена Шапошникова Мария Александровна была солисткой оперы Большого театра. А в театральной среде у немцев был осведомитель

365

(или даже два агента?). Об этом знала наша разведка и использовала такой канал для обмана противника. Вот чем можно объяснить те ложные сведения, которые секретная германская служба сочла достойными полного доверия.

Немецкие потери на Московском направлении были значительными. Груйпа армий «Центр» со 2 октября за месяц с небольшим продвинулась на восток на 150 тысяч метров, оставляя на каждом из них в среднем по 2 человека. 300 тысяч трупов легло в чужую землю ради того, чтобы достичь сердца России. В пехотных дивизиях не досчитывалось 35 %, в моторизованных 40 %, в танковых — до 65 % от нормального состава. Ощущалась нехватка в боеприпасах. В тылу хозяйничали партизаны. В таких условиях было практически невозможно организовать крупное наступление. Оставалась надежда на слабость Красной Армии.

Была у немцев возможность остановиться на достигнутых рубежах и создать хорошо укрепленную полосу обороны. Но это бы означало, что все первоначальные планы, даже со временем скорректированные, потерпели крах. Война планировалась против «колосса на глиняных ногах», который рассыплется после первых мощных ударов. А у колосса оказались надежные экономические, социальные и духовные опоры. После прозвучавшего из Москвы на весь мир доклада Сталина в идеологической борьбе первенство захватил Советский Союз. Ответить на этот вызов следовало делом, дабы не ослаблять моральный дух солдат вермахта.

На рискованное наступление толкало и другое обстоятельство. Парадоксальным образом ослабление группы армий «Центр», недостатки в обеспечении техникой, боеприпасами, зимней одеждой ставили под сомнение ее возможность в таких условиях создать надежные оборонительные позиции. Русские могли бы, получив подкрепление, перейти в наступление. Следовательно, имело смысл пойти на оправданный риск. Тем более что, по данным разведки, русские готовы отдать Москву в надежде взять реванш под Ростовом. Сам факт захвата столицы СССР имел бы колоссальное значение для морального подъема в Германии и деморализации противника. Да ведь и была Москва совсем близко!

Генерал-фельдмаршал фон Бок 12 ноября высказался вполне определенно: «В военном и психологическом отношении необходимо взять Москву... Хуже если мы останемся лежать в снегу на открытой местности в 50 км от манящей цели».

Записи военного адъютанта Гитлера Герхарда Энгеля показывают, как резко менялось настроение в ставке фюрера после парада на Красной площади:

366

«12 ноября: Можно только рыдать!.. Обстановка теперь такова, что надо брать и Москву, и Юг... И к тому же становится заметным, что фюрер недостаточно ясно говорит, что хочет...

16 ноября: Безрадостная обстановка. Докладывают о положении с подвозом и ж.-д. транспортом... Фюрер все больше сомневается в том, что правильно выбрал направление главных ударов. Фюрер никогда не был убежден, что взятие Москвы решит исход войны. Браухич озлоблен против Бока, ибо Бок был одержим этой идеей, которую докладывал и фюреру. “Он хочет еще раз въехать победителем, как в Париж”. Все-таки мы до сих пор считаем, что Москва могла бы решить исход войны.

22 ноября: В узком кругу фюрер говорит о том, что его занимает в течение месяцев... Сложившаяся обстановка заставляет его принимать решения, но они, к сожалению, находятся под влиянием тех, от кого он зависит, — партии, “старых борцов”, государства и, наконец, вермахта. Из этого следует, что цели похода не достигнуты. С другой стороны, немецкие успехи не остаются без последствий для престижа в мировой политике. Все войны зависят не от человеческих, а от экономических причин. Без торговцев еще не выигрывалась ни одна война. Торговцы определяют производство пушек, танков, боеприпасов. Он (Гитлер. — Авт.) должен создать немецкий военный потенциал, дабы лишить других дыхания. Так приходится вести войну на Востоке. Захватить возможности другого — вот условие победы.

24 ноября: Снова неудовлетворительная, неясная обстановка...

30 ноября: Россия находится перед своей гибелью. В промышленном и военно-промышленном отношении с ней покончено, так как самые ценные и необходимые источники сырья находятся в немецких руках. Направление главного удара — Кавказ, Персидский залив и далее Ближний Восток...»

На чем был основан такой оптимизм? Прежде всего, на катастрофической недооценке силы советского строя. К тому же любой западный специалист, верящий в ценности капитализма, не мог даже вообразить, что при народовластии, при социализме люди способны не только на боевые, но и на трудовые подвиги — небывалые в истории!

И еще раз подчеркну: сыграла свою роль и дезинформация, исходившая из окружения Б.М. Шапошникова о якобы подорванной экономике Советского Союза, плачевном состоянии Красной Армии, планах отдать Москву фашистам. (Между прочим, некоторые горячие головы в Великобритании готовили претендента на

367

русский престол — принца Луи-Фердинанда, женатого на дочери великого князя Кирилла, а в США полагали, что новое русское правительство в Сибири возглавит Керенский.) Врагам России казалось, что уж теперь-то достаточно только толкнуть обессиленного «советского монстра» и он падет к их ногам.

«Уверенность врага в скорейшем захвате Москвы, — писал Вадим Валерианович Кожинов, — ярко выразилась в двух фактах, которые до последнего времени, в сущности, замалчиваются: прорыве колонны немецких мотоциклистов 30 ноября почти в границы Москвы, на мост Москва—Волга (вблизи нынешней станции метро «Речной вокзал»), и осуществленной тогда же, в ночь с 30 ноября на 1 декабря, дерзкой высадке на Воробьевых горах и в Нескучном саду — в четырех километрах от Кремля — авиадесанта, который имел задачу выкрасть Сталина...

Впрочем, гораздо важнее, конечно, тот факт, что к концу ноября сам фронт на северо-западном участке проходил менее чем в 20 (!) км от тогдашней границы Москвы (от нынешней границы — всего в 10 км) и менее чем в 30 км — от стен Кремля! Речь идет прежде всего о поселке вблизи Савеловской железной дороги, недалеко от станции Лобня (26-й километр), Красная Поляна и окрестных деревнях Горки, Киово, Катюшки (ближайшей к Москве)».

В конце ноября Гитлер объявил: «Война в целом уже выиграна» (выходит, он продолжал верить в беспомощность Красной Армии, по крайней мере на центральном фронте). Германский штабной офицер А. Неймген писал своему дядюшке: «Я видел тяжелые пушки, которые к вечеру будут обстреливать Кремль. Я видел полк наших пехотинцев, которые первыми должны пройти по Красной площади. Это конец, дядюшка, Москва наша, Россия наша... Тороплюсь. Зовет начальник штаба. Утром напишу тебе из Москвы...»

В исследовании «Россия. Век XX (1939—1964)» В.В. Кожинов, рассказывая о сражениях под Москвой, особо выделил их символическое значение для советских людей. Он привел выразительный фрагмент из воспоминаний героя этих боев Баурджана Момыш-улы, сподвижника генерала И.В. Панфилова. Батальон Момыш-улы, выйдя из окружения, занял оборону восточнее Крюкова, на 38-м километре Ленинградской (Октябрьской) железной дороге.

Лейтенант Петр Сулима, адъютант Баурджана, принес ему топографическую карту. На ней была нанесена Москва.

«По привычке прежних отступательных боев, — писал Момыш-улы в книге “За нами Москва. Записки офицера”, — я поискал промежуточный рубеж от Крюкова до Москвы, где можно было

368

бы зацепиться, и этого рубежа не нашел. Я представил врага на улицах Москвы... строй гитлеровцев в парадной форме во главе с очкастым сухопарым генералом в белых перчатках и с легкой усмешкой победителя.

— Что с вами, товарищ командир?..

— Дайте мне перочинный нож, — прервал я Сулиму... Я аккуратно разрезал карту и протянул половину ее Сулиме. — Нате, сожгите. Нам больше не понадобится ориентироваться и изучать местность восточнее Крюкова...»

Обратите внимание: казах и украинец, не бывавшие в столице страны, полны решимости отстаивать ее до конца, погибнуть, но закрыть путь врагу. Ибо тогда у всех нас (русских, украинцев, казахов, армян, евреев и многих других) была единая великая Родина — СССР. И Сталин, помнится, говорил: «мы, русские».

Комментируя воспоминания Баурджана, Кожинов сделал вывод: «Убеждение в невозможности, немыслимости сдачи Москвы врагу определялось в данном случае не собственно «русским» сознанием: ведь перед нами — коренной казах, в детстве даже не знавший ни слова по-русски и исключительно высоко ценивший свои национальные традиции. И не «коммунистическим» сознанием... кстати, командир батальона Момыш-улы не был в то время в партии. Но Москва, которую он никогда не видел, тем не менее была для него центром того геополитического мира, в котором он в 1910 году родился, вырос и стал (с 1936 года) профессиональным военным».

Единственно, с чем трудно согласиться, так это с противопоставлением геополитического «евразийского» сознания «коммунистической» идеологии. В действительности одно другому не противоречит. Ибо евразийская идея может основываться на господстве одного народа над другими (к этому стремились тогда нацисты, а ныне того же добиваются американцы). Но она же в Советском Союзе провозглашала равенство и единство всех наций. И этим коммунистические идеалы вполне отвечают учениям и Христа, и Мухаммеда (добавим еще принципы справедливости, взаимопомощи).

В ноябре 1941-го армия Тимошенко нанесла сокрушительный удар по танковым дивизиям Клейста, выбив их из Ростова-на-Дону. Немцы бежали из города в такой спешке, что бросили 40 танков и много другой техники. Такого отступления немецких войск не было с начала мировой войны, с 1939 года! Гитлер снял с должности командующего группой армий «Юг» фон Рундштедта. Но парадоксальным образом эта неудача увеличила решимость фюрера и его военных советников победоносно завершить «Тай-

369

фун». Ведь, казалось бы, полностью подтвердились донесения «надежного агента» о переносе главных операций Красной Армии с центрального на южное направление, а значит, отказе из последних сил оборонять Москву.

Германское наступление началось в середине ноября. С первых же дней проходило оно с немалыми перебоями. Вот один из эпизодов в изложении Алана Кларка:

«18 ноября 112-я пехотная дивизия, прикрывавшая правый фланг танковой дивизии, наступающей на Венёв, была атакована сибирской дивизией из состава 10-й армии и танковой бригадой, только что прибывшей с Дальнего Востока и полностью оснащенной танками Т-34. Немцы обнаружили, что из-за застывшей смазки они могут вести огонь из автоматического оружия только одиночными выстрелами. Снаряды противотанковых орудий 37-мм калибра были неэффективны против советских танков. При виде сибирских стрелков, одетых в белые маскхалаты, вооруженных автоматами и ручными гранатами, сидящих на мчавшихся с пятидесятикилометровой скоростью страшных «тридцатьчетверках», нервы дрожащих от холода и практически беззащитных немецких солдат не выдержали. Дивизия дрогнула и побежала. “Паника, — мрачно отмечается в боевом журнале армии, — охватила немецкие войска вплоть до Бого-родицка. Это первый случай за русскую кампанию, когда произошло нечто подобное, и это служит предостережением, что боеспособность нашей пехоты находится на грани истощения и что от нее нельзя более ожидать выполнения трудных задач”.

Советское Верховное Главнокомандование, судя по всему, решило сковать наступление Гудериана, даже если это повлечет за собой ввод в бой части тщательно оберегаемых свежих резервных войск... В каждом случае советские части участвовали в бою лишь краткое время, а затем отходили в заснеженную глушь к югу от Оки, но их вмешательства было достаточно, чтобы помешать развитию удара 2-й танковой армии, который уже не выглядел на карте как острие копья, а напоминал опухоль, которая вздулась по обеим сторонам неподдающегося шипа — Тульского гарнизона».

И все-таки немецкое наступление продолжалось, хотя силы нападавших были на исходе. Командование Третьего рейха верило, что остается сделать последнее усилие, и русские будут разбиты.

Снова повторю (ибо это не отметили историки Великой Отечественной войны): в дезинформации, «добытой» германской разведкой, равно как в контрнаступлении Тимошенко, ясно усматривается продуманный стратегический замысел начальника советского

Генштаба Б.М. Шапошникова, готовившего план решительного разгрома фашистских войск под Москвой.

О том, как развивались события, написано много книг и статей. Обычно идею зимней московской кампании приписывают Г.К. Жукову. Но совершенно очевидно, что подготавливалась она, по меньшей мере, месяц, за время которого у командующего Западным фронтом и без того текущих, поистине горящих дел было множество. Да и не ведал он ни внешней военной разведкой, не распоряжался резервами Главного Командования, не планировал и не проводил действия наших партизан и войск на других фронтах. Всем этим, кроме Сталина, занимался Шапошников.

По имеющимся данным, в первой половине ноября Западный фронт получил серьезные подкрепления: 300 танков, 2 тысячи орудий, 100 тысяч человек. Кроме того, ему передали 50-ю армию с Брянского и 30-ю — с Калининского фронтов. Как пишет А. Кларк:

«Жуков и начальник Генерального штаба Красной Армии ожидали, что немцы предпримут еще одно усилие. Они также правильно предугадали его форму — возврат к ортодоксальному плану окружения с бронетанковыми силами, сконцентрированными на флангах. Соответственно советское командование также сосредоточило на флангах сильные группировки своих войск. 1-я Ударная армия находилась в районе Загорска (ныне Сергиев Посад. — Авт.) в резерве к северу от Москвы; 10-я армия и сильный 2-й кавалерийский корпус — к югу от столицы в районе Рязани и Каширы; новая 26-я резервная армия сосредоточилась к востоку от Москвы в районе Коломны, Ногинска и Егорьевска, а части новых резервных 24-й и 60-й армий развертывались в зоне обороны Москвы. Основная часть этих сил и входившие в их состав сибирские дивизии дислоцировались позади линии фронта в глубине обороны. Они не должны были тратить себя, преграждая путь немецким танкам, а позволить дивизиям Гота и Гепнера на севере и Гудериана на юге вступить в их расположение и повернуть к Москве, израсходовав свою ударную мощь в боях с русской пехотой, занимавшей внутреннее кольцо обороны столицы. Это была операция столь же деликатная и ответственная, как маневр («манолетина») матадора, который, отводя свой красный плащ в сторону, позволяет быку проскочить рядом и слегка коснуться себя».

А теперь обратимся к свидетельству Г.К. Жукова:

«...В начале ноября нам удалось своевременно установить сосредоточение ударных группировок противника на флангах нашего фронта обороны. В результате было правильно определено направ-

371

ление главных ударов врага. Ударному кулаку противника мы противопоставили глубоко эшелонированную оборону, оснащенную достаточным количеством противотанковых и инженерных средств. Здесь же, на самых опасных направлениях, сосредоточились все наши основные танковые части.

Коммуникации врага, протянувшиеся более чем на тысячу километров, находились под постоянными ударами партизанских отрядов, которые своими героическими действиями регулярно нарушали снабжение войск противника, работу его органов управления.

Большие потери гитлеровских войск, затяжной характер, который приняла операция «тайфун», ожесточенное сопротивление советских воинов — все это резко отразилось на боеспособности немецко-фашистских войск, породило в их рядах растерянность и неверие в успех...

В этих условиях готовилось контрнаступление под Москвой. Сама идея его возникла еще в ноябре. В ходе оборонительных сражений она окончательно сложилась, стала важнейшим и постоянным элементом замыслов и расчетов Ставки Верховного Главнокомандования».

Как видим, Георгий Константинович не приписывает себе идею подготовки краха «Тайфуна».

Поздно вечером 29 ноября ему из Ставки сообщили: принято решение о начале контрнаступления и предложили представить конкретный план операции. И он был представлен буквально на следующий день! Ясно, что это были скорректированные, а не внезапно рожденные полководческим гением документы. Так и пишет маршал Жуков: «Подробностей от нас не требовалось, поскольку все основное было заранее оговорено лично с И.В. Сталиным, Б.М. Шапошниковым и А.М. Василевским».

Как показали все последующие события, «мозг армии» Советского Союза, начиная с середины ноября, оказался значительно проницательнее самоуверенных руководителей германского вермахта и государства. В этом заслуга, мне кажется, прежде всего Шапошникова и его школы, к которой принадлежал А.М. Василевский.

Почему это обстоятельство осталось незамеченным, а точнее, недооцененным серьезными, квалифицированными военными историками? Пожалуй, по той простой причине, что о крупных стратегических замыслах Б.М. Шапошникова знал очень ограниченный круг лиц, а порой — только он и Сталин. Г.К. Жуков, как показала, в частности, разведывательная операция «Монастырь», в некоторых

372

случаях не догадывался о замыслах Верховного Главнокомандующего и начальника Генерального штаба Красной Армии. Этим, безусловно, никак не умаляются заслуги замечательного полководца Великой Отечественной.

Между прочим, Борис Михайлович отмечал как весьма важный аспект боевых действий моральное состояние противника. Показателен такой эпизод. Начальник штаба 20-й армии полковник Л.М. Сандалов, 27 декабря 1941 года произведенный в генералы, вспоминал, как вечером 8 декабря 1941-го ему позвонил маршал Шапошников.

«После моего доклада об обстановке он спросил:

— Правда, что в Красной Поляне сдались в плен сразу одиннадцать немцев?

После моего утвердительного ответа он, как бы для себя, заметил:

— Начали сдаваться в плен группами... Раньше этого не было».

Итак, в начале декабря 1941 года немецкая военная машина под

Москвой начала давать сбои. Ответный удар был рассчитан точно по времени и силе. Вновь предоставим слово Алану Кларку, выступающему у нас в качестве независимого иностранного эксперта:

«В ночь с 4 на 5 декабря перешли в контрнаступление войска Калининского фронта, а 6 декабря — Западного и Юго-Западного фронтов, и армии группы «Центр» подверглись яростному натиску на всем протяжении фронта. Русские бросили в атаку 17 армий (ввиду небольшого размера русских дивизий их армии по своей численности были равны корпусам вермахта), которые возглавило новое поколение советских полководцев — Конев, Говоров, Рокоссовский, Катуков и другие. Их имена будут наводить страх на немецких солдат на протяжении всей войны. Через несколько дней три основные группировки войск фон Бока — танковые соединения Гепнера, армии Клюге и Гудериана потеряли связь друг с другом, и казалось, что вся группа армий «Центр» вот-вот распадется на части. Внезапность перехода от наступления, при котором фланги защищаются поступательным движением всей массы войск, к отчаянной обороне привела к распаду немецких позиций, к тысячам обособленных схваток, которые немецкие части вели изолированно друг от друга с вышедшими из строя боевыми и транспортными машинами, плохо действующим на холоде стрелковым оружием, полупьяные, обмороженные, страдающие дизентерией.

Под двойным воздействием метелей и непрерывных русских атак угроза для существования группы армий «Центр» нарастала с каж-

373

дым днем. Клюге не смел отвести свои дивизии, боясь оставить на флангах бронетанковые соединения в полной изоляции, однако отвод танков оказался, по существу, невозможным; сотни танков были брошены на заснеженных полях и дорогах, и танкисты отступали, сражаясь как пехотинцы. Из четырех танковых дивизий группы Геп-нера только одна сумела сохранить 15 танков. Накануне рождества в войсках под командованием Гудериана осталось всего 40 боеспособных танков. Ежедневные потери немецких войск от русских действий в среднем составляли 3 тысячи человек помимо десятков тысяч обмороженных...»

Совершенно справедливо отметил А. Кларк, что Гитлер своевременно взял командование сухопутными силами вермахта в свои руки. Он категорически запретил отступление, необходимость которого предполагали традиционные принципы ведения боевых действий: «Любая попытка отступить от своих позиций без горючего и пригодных автомашин через покрытые снегом поля со скоростью, которая не могла быть выше 5—9 километров в день, закончилась бы разгромом всей немецкой армии. Лучше было остановиться и принять бой, полагаясь на упорство и дисциплинированность, присущие немецкому солдату».

Возможно, нетривиальное решение Гитлера и впрямь спасло германскую армию от полного разгрома. Но вероятней и существенней другое: у Красной Армии просто не хватало сил для продолжительного наступления. И тут можно полностью согласиться с Аланом Кларком:

«Красная Армия бросила в наступление все, что она имела, — немногочисленные Т-34, которые удалось сберечь, солдат и офицеров, которых можно было без риска перебросить с Дальнего Востока, патроны и снаряды, выпущенные фабриками и заводами. Но она не была достаточно сильной, да и погода не позволяла того, чтобы добиться глубокого прорыва... В немногих случаях, когда русским войскам удавалось окружить противника, им не хватало артиллерии, чтобы подавить его, ни авиации, чтобы помешать люфтваффе снабжать окруженных немцев по воздуху. Возрождение военной мощи русских и их зимнее наступление 1941 года останутся одним из самых выдающихся достижений в военной истории».

...На мой взгляд, до сих пор остается недооцененным значение деятельности в этот период начальника Генерального штаба Красной Армии Бориса Михайловича Шапошникова. Ничего удивительного: она была в тени по объективным обстоятельствам, из-за полнейшей секретности его замыслов, которые он обсуж-

374

дал чаще всего наедине со Сталиным. И только последнему при жизни неуемные льстецы (один из самых бойких — Хрущев) приписывали подобные победы. А после его смерти те же деятели (а громче — на весь мир — Хрущев) осудили «культ личности», стремясь умалить заслуги Сталина в создании Советской державы и разгроме гитлеровцев. Заодно отодвинули на дальний план и фигуру его главного военного советника в два первых военных года — Б.М. Шапошникова.

ВОПРЕКИ МНЕНИЮ НАЧАЛЬНИКА ГЕНШТАБА

Случались ли во время войны у Шапошникова ошибки? Да. Иногда он давал неверные рекомендации или приказы отдельным командирам. Но причины были связаны либо с недостатком информации, либо с быстро меняющейся ситуацией на данном участке фронта. Однако в крупных стратегических вопросах он оказывался прав.

Так уж выходило, что когда Сталин поступал вопреки его рекомендациям, нашим войскам приходилось особенно тяжело. Вспомним хотя бы начало советско-финляндского конфликта.

После присоединения Западной Украины и Белоруссии Шапошников предлагал создать мощную оборонительную полосу на старой границе. Тогда под ударами гитлеровцев была бы возможность отойти на эти рубежи и основательно здесь закрепиться. Однако приняли другое решение: строить новые «укрепрайоны» и модернизировать старые. И то и другое сделать вовремя не успели.

Странно, конечно, что руководитель государства, человек штатский, в подобных случаях пренебрегал мнением наиболее квалифицированного представителя «мозга армии». Впрочем, не совсем верно говорить о пренебрежении. Напротив, советы Бориса Михайловича Сталин ценил высоко. По свидетельству Г. К. Жукова: «Относился к членам Ставки Верховный Главнокомандующий далеко не одинаково. Большое уважение он питал, например, к маршалу Советского Союза Борису Михайловичу Шапошникову. Он называл его только по имени и отчеству и в разговоре с ним никогда не повышал голоса, даже если не был согласен с его докладом. Б.М. Шапошников — единственный человек, которому И.В. Сталин разрешал курить в своем рабочем кабинете.

Такое отношение было вполне заслуженным. Борис Михайлович являлся одним из наиболее глубоких военных ученых нашего госу-

375

дарства, сочетавшим знание теории военной науки с большим практическим опытом работы по оперативно-стратегическим вопросам. Освобождение Б.М. Шапошникова от должности начальника Генерального штаба Красной Армии и назначение его заместителем наркома обороны по строительству укрепленных районов, когда уже развернулась Вторая мировая война, лично я считаю ошибкой».

Так в чем же дело? Чем объяснить тот факт, что некоторые важные и, как позже выяснилось, неверные решения Сталин принимал по собственным соображениям, не считаясь с уважаемым Борисом Михайловичем? Наверное, со временем Сталин поверил в свой талант стратега. Основания для этого были. Но все-таки всех тонкостей военного искусства он, конечно, не постиг. Да и слишком много проблем государственной важности, внешней и внутренней политики, даже создания новой техники ему приходилось обдумывать и решать. В отличие от Шапошникова он не мог долго сосредотачиваться на вопросах военной стратегии, учитывая, в частности, соображения противника, фактор времени и т.д.

Вот и в начале 1942 года Сталин, ободренный и обрадованный победой под Москвой, решил, что пришла пора воспользоваться замешательством врага. Вечером 5 января в Ставке Верховного Главнокомандования состоялось совещание. Обсуждался план общего наступления Красной Армии. Б.М. Шапошников проинформировал собравшихся о положении на фронтах и сообщил о проекте плана. Сталин высказал дополнительно свои соображения. Они были логичны, но не учитывали в полной мере наши возможности на тот момент. Сталин полагал, что надо начать наступление как можно быстрее, рассчитывая на подход резервов. Г.К. Жуков и Н.А. Вознесенский усомнились в реальности нашего успеха на всех фронтах. Но Сталин закрыл дискуссию.

Две недели спустя, когда началось наступление, Жукову было приказано оставить 1-ю ударную армию в резерве Ставки. Он просил Иосифа Виссарионовича отменить это решение, ссылаясь на значительную ширину фронта. Сталин не согласился. Жуков позвонил Борису Михайловичу и услышал:

— Ничего не могу сделать, это личное решение Верховного.

Увы, на этот раз Сталин преувеличил наши возможности и недооценил силу фашистского блока. В частности, Венгрия усилила свой мотокавалерийский корпус, создав 2-ю армию. В нее вошла дивизия, оснащенная немецкими танками, кроме того, были сформированы три охранных дивизии. Италия выставила 8-ю армию. Румыния подготовила к летнему наступлению 3-ю и 4-ю армии (15 пехотных, 4 горных, 6 кавалерийских, танковую и охранную дивизии). Словакия предоставила на восточный фронт мотопехотную и охранную дивизии. По-прежнему в распоряжении Гитлера была почти вся мощная индустрия Западной Европы (за исключением Англии).

Советскому Союзу приходилось рассчитывать только на собственные материальные и людские ресурсы, тогда как наиболее развитые и густонаселенные западные регионы страны были или заняты врагом, или опустошены войной.

Ослабленные немецкие части спешно приводились в порядок и готовились к новому решительному наступлению. Теперь им требовалось сконцентрировать основные силы в направлении главного удара.

Цель летней кампании Гитлер изложил еще в начале 1942 года японскому послу: наступать на южном участке фронта, захватить Кавказ, выйти к нефтяным районам Апшерона, а затем Ирака и Ирана. Позже, в «основополагающей директиве» от 5 апреля, он поставил перед вермахтом главную задачу: «Окончательно уничтожить оставшиеся еще в распоряжении Советов силы и лишить их по мере возможности важнейших военно-экономических центров». На центральном московском направлении планировалось удерживать занятые позиции, на севере — захватить Ленинград и объединиться с финнами, а на юге осуществить прорыв на Кавказ, для чего требуется уничтожить советские войска западнее Дона. Генштаб вермахта на основе этой директивы разработал планы ряда последовательных операций. В частности, группы армий «Юг» предполагалось разделить надвое, направив и на Сталинград, и на Северный Кавказ одновременно. Наступление должно было начаться в середине июня.

Шапошников и на этот раз предугадал в общих чертах планы противника. Вот что сказано в 1 томе фундаментального исследования «Великая Отечественная война»:

«В американском журнале “Тайм” от 16 февраля 1942 г. была опубликована довольно любопытная статья, посвященная начальнику Генерального штаба Красной Армии маршалу Шапошникову и его прогнозу развития военных событий в предстоящей летней кампании... При этом неизвестный автор сообщает, что, судя по всему, “Шапошников не испытывает особого оптимизма в отношении весны”; не согласен он и “с благими рассуждениями президента Калинина” о том, что “немцы не могут захватить инициативу...” и допускает такую возможность, несмотря на все противодействия

с советской стороны. Причем он сомневается, что даже если инициатива будет утрачена, то ее снова возможно завоевать и выиграть всю войну». И далее приводится предположительный ход рассуждений самого маршала: «По-видимому, весной и летом Ленинград останется в плотной блокаде. Можно ожидать удара на Москву, но она будет удержана. Скорее всего, немцы нанесут свой главный удар на юге с тем, чтобы оттеснить русских за Дон. На этом рубеже русские постараются удержаться и осенью начнут новое контрнаступление. К этому времени, если Великобритании удастся сохранить за собой Суэц и Средний Восток, Германия начнет ощущать нехватку горючего и людских ресурсов, а у личного состава вряд ли сохранится высокий моральный боевой дух. В конечном итоге зимой 1942/1943 г. развернется великое наступление на рейх, в котором примут участие и западные союзники».

Странное впечатление производят такие откровения начальника Генштаба Советской армии. Ведь он фактически раскрыл военную тайну! Уведомил врага о том, что ему известны их сверхсекреты! И события развивались именно так, как он предсказал. Разве не надо было скрыть от немцев эти сведения, используя их для разгрома врага, не подозревающего о том, что его замыслы раскрыты?

Но в том-то и дело, что Шапошников не имел фактических данных, подтверждающих высказанную версию. Он назвал то направление главного удара вермахта, которое Сталин счел сомнительным. Борис Михайлович предпринял хитрый маневр: когда в германском генштабе узнают о его высказывании, им придется скорректировать свои планы, отказавшись от генерального наступления на юге. В любом случае противник будет в замешательстве.

Возможно, своей цели он отчасти достиг. Однако германское военное руководство со своей стороны тоже пошло на хитрость, разработав и осуществив одну из наиболее успешных дезинформационных операций Второй мировой войны под шифром «Кремль».

Гитлеру приходилось думать о крупном наступлении в надежде одержать общую победу в текущем году. И на этот раз, как в начале войны, сделали ставку на внезапность удара. Операция «Кремль» была призвана скрыть направление главного удара, ввести противника в заблуждение, внушив ему уверенность в том, что немцы планируют новое наступление в московском направлении.

29 мая командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Клюге и начальник штаба генерал Велер подписали приказ о наступлении на Москву. Войскам ставилась задача: «Разгромить вражеские войска, находящиеся в районе западнее и южнее столицы противника,

378

прочно овладеть территорией вокруг Москвы, окружив город, тем самым лишить противника возможности оперативного использования этого района». Оставалось лишь сделать так, чтобы данный фальшивый приказ с грифом «Совершенно секретно» самым естественным образом попал в распоряжение советского командования.

Для начала документ составили в 22-х экземплярах (примерно вдвое больше, чем обычно). К нему прилагались карты и частные распоряжения, имитирующие подготовку наступления. Приводились результаты аэрофотосъемок московских оборонительных позиций, окраин столицы, районов городов Владимира, Иванова, Тамбова, Горького, Рыбинска. Дезинформация подкреплялась соответствующими радиосообщениями, переброской большого числа агентов через линию фронта на центральном направлении. Во все штабы дивизий, а то и полков разослали детальные планы Москвы и ряда городов Центральной России. Проводилась имитация перегруппировки войск, штабов, командных пунктов.

Естественно, с советской стороны последовала активизация военной разведки. Вскоре удалось (не без ведома противника) добыть и совершенно секретный приказ командования группы «Центр» и немало сопутствующих документов. Кроме того, эти материалы «случайно» обнаруживались в полевых сумках убитых немецких офицеров. Наконец, захватили «заблудившийся» фашистский самолет с офицером связи. При нем находился целый комплект материалов, свидетельствующих о подготовленном немцами новом наступлении на столицу и центр Европейской России.

К советскому Верховному Главнокомандованию по другим каналам поступала иная информация. В докладе Главного разведывательного управления от 18 марта говорилось: «Центр тяжести весеннего наступления будет перенесен на южный сектор фронта с вспомогательным ударом на севере при одновременной демонстрации на Центральном фронте против Москвы... Наиболее вероятный срок наступления — середина апреля или начало мая». Вскоре эти сведения были подтверждены и дополнены органами госбезопасности. Они сообщили в ГКО: «Главный удар будет нанесен на южном участке с задачей прорваться через Ростов к Сталинграду и на Северный Кавказ, а оттуда по направлению к Каспийскому морю. Этим немцы надеются достигнуть источников кавказской нефти. В случае удачи операции с выходом на Волгу у Сталинграда немцы наметили повести наступление на север вдоль Волги... и предпримут основные операции против Москвы и Ленинграда, так как захват их является для немецкого командования делом престижа».

379

Наконец, 26 марта генералу Василевскому сообщили из Главного разведывательного управления об оценке англичанами перспектив военных действий на лето 1942 года. Военное командование и министерство иностранных дел Великобритании склонялись к мысли, что Германия способна провести крупные операции только на южном крыле восточного фронта, нанося там главный удар с целью захвата кавказской нефти.

Советскому командованию предстояло решить замысловатую задачу: предусмотреть замыслы противника и запланировать контрудары. Надо было трезво оценить возможности двух противоборствующих армий.

Наша разведка существенно преувеличивала потери вермахта, хотя и несколько переоценила его резервы. Но для руководства требовалось решить еще и вопрос о том, какую предпочесть стратегию: оборонительную или наступательную, а также где сосредоточить войска для организации обороны на главном направлении германского летнего удара.

В то же время разведывательный отдел генштаба сухопутных сил вермахта в докладной записке от 28 июня 1942 года дал трезвую оценку обстановки: «Оперативная цель летней кампании хотя и будет в основном достигнута, но не приведет... к полному уничтожению противника перед группой армий “Юг”; группы армий “Центр” и “Юг” не в состоянии проводить операции крупного размаха; в течение лета 1942 года в Советском Союзе не наступит политического и экономического переворота, который имел бы решающее значение для победы. Не наступит “военный крах” Красной Армии».

Для Гитлера и его генштаба летняя кампания 1942 года могла стать решающей. Наступление было абсолютно необходимо. Вести долгую позиционную войну, когда на обширных захваченных территориях преобладает враждебное население и действуют многочисленные партизанские отряды? Это безумие. Тем более что силы России не уменьшаются. Как знать, сколько дополнительных дивизий возникнет, словно из небытия, из неведомых просторов Сибири, Азии? Вот почему на операцию «Кремль» возлагались большие надежды. Оставалась опасность вступления в войну на Западе англо-американских войск. Впрочем, было ясно, что союзники России желают ей победы с наивысшими потерями, максимального ослабления и в конце концов падения большевистского режима. Пока им выгодна позиция наблюдателей за схваткой двух гигантов, истекающих кровью...

380

Гитлер сконцентрировал на Восточном фронте максимум из имевшихся у него войск — 240 дивизий из 256 (179 немецких, 22 румынских, 14 финских, 13 венгерских, 10 итальянских, 1 испанскую и 1 словацкую). Оставалось только умело распорядиться этими гигантскими силами, чтобы мощными ударами окончательно покончить с Красной Армией и СССР. Преимущество в людях и технике было пока еще на стороне фашистского блока.

Соотношение сил весной 1942 года было таково:

СССР

Германия с союзниками

Человек (миллионов)

5,5

6,2

Орудий и минометов

43 642

43 000

Реактивные установки

1223

нет

Танков и самоходных орудий

4065

3230

Самолетов

3164

3400

Замысел Сталина был понятен: не

давая немцам опомниться

гнать их дальше на запад. Однако когда весной зимнее наступление выдохлось, пришлось всерьез задуматься о планах на лето 1942 года. Шапошников, проницательно обдумывая сложившуюся ситуацию, предложил вести оборонительные действия, изматывающие противника. Главным направлением немецкого наступления он по-прежнему считал южное, а не центральное. Однако в ГКО думали несколько иначе. Как писал А.М. Василевский:

«Верховный Главнокомандующий И.В. Сталин, не считая возможным развернуть в начале лета крупные наступательные операции, был также за активную стратегическую оборону. Но наряду с ней он полагал целесообразным провести частные наступательные операции в Крыму, в районе Харькова, на льговско-курском и смоленском направлениях, а также в районах Ленинграда и Демянска. Начальник Генерального штаба Б.М. Шапошников стоял на том, чтобы не переходить к широким контрнаступательным действиям до лета. Г.К. Жуков, поддерживая в основном Шапошникова, считал в то же время крайне необходимым разгромить в начале лета ржевско-вяземскую группировку врага».

Быть может, Борис Михайлович проявил слабость характера, не отстаивая до конца своей позиции? Нет, конечно, и на этот раз он не имел права упорствовать, возражая начальству. Более существенно другое: решение Сталина, поддержанное практически все-

381

ми членами ГКО (у Жукова были лишь отдельные критические замечания), имело веские основания. Последующие события со всей определенностью доказали их ошибочность. Но кто тогда мог знать наверняка о полном провале наших мероприятий? Если бы немцы действительно хотели снова нанести удар центральной группой армий, ослабив свою южную группировку, то принятый в ГКО стратегический план оказался бы верным. Победы немецких войск летом 1942 года во многом были предопределены успехом их дезинформационной операции «Кремль». Шапошников, учитывая хитрости военной разведки врага, догадывался о целях этой операции. Однако и он, естественно, не мог быть абсолютно уверенным в своих предположениях. Речь могла идти только о вероятности одного и другого варианта немецкого наступления. А в жизни, как известно, нередко реализуются маловероятные события.

Напряжение зимней кампании 1941 — 1942 годов вконец измотало Шапошникова. Как свидетельствовал работавший под его руководством С.М. Штеменко: «Основная тяжесть руководства Генштабом лежала на плечах Бориса Михайловича Шапошникова. Несмотря на тяжелую болезнь, он успевал выполнять всю необходимую работу в Генштабе и к тому же не малую роль играл в Ставке. Сердце сжималось всякий раз, когда мы видели своего начальника: он непривычно ссутулился, покашливал, но никогда не жаловался. А его умение сохранять выдержку, обходительность просто поражало. Первым помощником Б.М. Шапошникова по должности и значению был начальник нашего Оперативного управления А.М. Василевский, ему под стать: знающий, решительный, доброжелательный».

Как выяснилось позже, Гитлер в директиве № 41 от 5 апреля 1942 года поставил перед своими войсками цель: «В первую очередь все имеющиеся в распоряжении силы должны быть сосредоточены для проведения главной операции на южном участке с целью уничтожить противника западнее Дона, чтобы затем захватить нефтеносные районы на Кавказе и перейти Кавказский хребет».

Об этой директиве, к сожалению, наше Верховное Главнокомандование не узнало. Поэтому соображения Шапошникова о возможности именно такого сценария немецкого наступления не были сочтены убедительными. Иосиф Виссарионович понадеялся на свой стратегический талант... По справедливому заключению Штеменко: «От ошибочного прогноза Ставки относительно главного удара противника логически потянулась нить к недооценке южного направления. Здесь не были размещены резервы Ставки — основное сред-

382

ство влияния стратегического руководства на ход важных операций. Не были и проработаны варианты наших действий на случай резкого изменения обстановки. В свою очередь недооценка роли южного направления повлекла за собой терпимость к промахам командования Юго-Западного и отчасти Южного фронтов».

Общий ход летней кампании 1942 года, по-видимому, замыс-ливался нашим Главнокомандующим «не по Шапошникову». Предполагалось держать крупные силы в центре обороны, чтобы защитить Москву, нанеся при этом три опережающих удара по врагу на северо-западе (чтобы деблокировать в конечном счете Ленинград), в Крыму, где мы существенно превосходили противника в людях и технике, а также на южном украинском направлении, где уже хорошо проявили себя армии Тимошенко.

Увы, все три удара не только не достигли желаемых целей, но и привели, особенно на юге, к нашим крупным поражениям. При этом с самой скверной стороны проявили себя представители Ставки Л.З. Мехлис и Н.С. Хрущев. (Но если первого наказали, понизив в должности, то второму удалось выйти сухим из воды, хотя он за свои оптимистические реляции, определившие в немалой степени разгром наших войск, заслуживал суровой кары.)

Тогда же, весной 1942 года, в Генеральном штабе произошла смена власти. Вот как об этом вспоминал А.М. Василевский: «В конце первой декады мая я в связи с болезнью Б.М. Шапошникова вернулся, по приказу Ставки, в Москву. 11 мая на меня было возложено временное исполнение обязанностей начальника Генерального штаба. В это время усложнилась обстановка в Крыму. 8 мая немецко-фашистские войска нанесли удар на Керченском полуострове вдоль побережья Черного моря, прорвали оборону в полосе 44-й армии и вклинились в глубину на расстояние до восьми километров».

Странно выглядит «смещение» Шапошникова. Конечно, не исключена указанная версия — по болезни. Однако и до этого здоровье маршала оставляло желать лучшего, а он не покидал свой пост. У него же были помощники, на которых можно было переложить основной груз работ, оставив за собой общее руководство. Наступала решающая пора реализации намеченных планов, а начальника Генерального штаба заменяют! Неспроста...

Предположим, таков был хитрый ход: убедить противника, будто вместо оборонной стратегии, приверженцем которой был Борис Михайлович, замышляется решительное наступление по всему фронту. Но вряд ли немцы были столь наивны и так плохо

383

информированы, чтобы поверить в возможность такой гигантской операции Красной Армии.

Остается, как мне представляется, наиболее правдоподобное объяснение: Борис Михайлович, видя безуспешность своих попыток изменить мнение Сталина по поводу намеченной кампании, попросил у него разрешения оставить Генштаб на попечение своего талантливого ученика, сославшись на плохое самочувствие. Иосиф Виссарионович, понимая подтекст просьбы, согласился с ним, обязав тем не менее оставаться советником и членом ГКО.

Косвенным подтверждением данного предположения служат свидетельства тех, кто присутствовал в то время на совещаниях ГКО. На одном из них, состоявшемся в конце марта, выявились некоторые противоречия в стратегических вопросах. Правда, серьезных расхождений у них не было. Иосиф Виссарионович не помышлял о решительном и окончательном общем нашем наступлении. Но когда Борис Михайлович не согласился с планом «частной» наступательной операции, представленным командованием юго-западного направления, его доводы прервал Сталин:

— Не сидеть же нам в обороне сложа руки и ждать, пока немцы нанесут удар первыми! Надо самим нанести ряд упреждающих ударов на широком фронте и прощупать готовность противника. Жуков предлагает развернуть наступление на западном направлении, а на остальных фронтах обороняться. Я думаю, что это полумера.

С.К. Тимошенко поддержал мнение Верховного Главнокомандующего и заверил, что упреждающий удар по немцам в юго-западном направлении расстроит их наступательные планы. Его поддержал К.Е. Ворошилов. Новая попытка Шапошникова возразить им успеха не имела. По словам Василевского: «Командование направления продолжало настаивать на своем предложении и заверило Сталина в полном успехе операции. Он дал разрешение на ее проведение и приказал Генштабу считать операцию внутренним делом направления и ни в какие вопросы по ней не вмешиваться».

Уже в конце апреля первое наше крупное контрнаступление в Крыму окончилось полной неудачей. Борису Михайловичу ввиду несогласия с решениями Верховного Главнокомандующего в такой ситуации следовало подать в отставку. Безусловно, сделать такое заявление он имел право. У него были все основания сослаться на плохое состояние здоровья.

Но, перестав возглавлять Генеральный штаб, он продолжал активно участвовать в разработке крупнейших военных операций, но уже как советник вождя и... как военный разведчик.

384

Все это не означает, что если бы высокий пост продолжал занимать Шапошников, нам удалось бы отразить мощное наступление врага, который дошел до Сталинграда, захватил всю Украину, Крым и Северный Кавказ. Другое дело, если бы ГКО и Верховный Главнокомандующий одобрили план Шапошникова, не поддавшись, в частности, на дезинформацию немецких разведслужб.

ЗА СТЕНОЙ «МОНАСТЫРЯ»

Когда-то, еще до Великой Отечественной, Сталин, узнав о напряженной — не менее 10—12 часов — ежедневной работе Бориса Михайловича, сказал, улыбаясь:

— Начальнику Генштаба нужно работать четыре часа. Остальное время вы должны лежать на диване и думать о будущем.

Выполнить такое «указание» начальства Шапошников смог (да и то далеко не в полной мере), когда в мае 1942 года перестал руководить — до полнейшего изнурения! — деятельностью Генерального штаба, связанной ежедневно с десятками важнейших бумаг и сотнями телефонных звонков, постоянными совещаниями и докладами. Он остался заместителем народного комиссара обороны СССР (Сталина). Но теперь, когда вся тяжесть текущих оперативных дел легла на А.М. Василевского, у него действительно находилось время для отдыха и неспешного продумывания ситуации на фронте и в мире.

Лето 1942 года в полной мере доказало, что он был прав в своих стратегических прогнозах. Полный провал двух наших контрударов — на Южном и Юго-Западном фронтах — при концентрации основной массы войск на Западном фронте позволил гитлеровцам развернуть крупнейшее наступление. Разгромив советские войска под Харьковом, немцы повернули на Старый Оскол и Воронеж. Встретив упорное сопротивление, они сменили главную цель (или таков был первоначальный замысел фюрера — создать впечатление, что предполагается вновь напасть на Москву?). Теперь перед ними был Сталинград. Замысел был верным: отсечь и оккупировать всю южную половину европейской части Союза, где хорошо развиты промышленность и сельское хозяйство, находятся все месторождения нефти, а часть населения симпатизирует захватчикам, готова с ним сотрудничать.

На Сталинградском направлении советские войска значительно уступали противнику в численности и техническом оснащении. При-

385

шлось спешно организовывать оборону. 12 июля 1942 года был образован Сталинградский фронт (командующий — генерал-полковник А.И. Еременко). Ускоренно строились оборонительные рубежи, закрывающие подходы к городу. Тем временем продолжалось немецкое наступление на Северном Кавказе. А 23 августа после сильной авиационной и артиллерийской подготовки противник рассек надвое Сталинградский фронт и севернее города вышел к Волге.

По определению германского министерства пропаганды, развернулась «величайшая битва на истощение, которую когда-либо видел мир». Руины Сталинграда превратились в огненную мясорубку, перемалывающую тысячи людей в день. Шла неделя за неделей, все новые гитлеровские части бросались в наступление, но каждый раз если и удавалось продвинуться, то на считанные метры, буквально по трупам своих товарищей. Большой перевес в людях и технике, особенно в самолетах и танках, не мог обеспечить успех насту пающим частям в лабиринтах улиц и разрушенных домов. Тем более что русские защищались не только отчаянно, но и умело, чаще всего побеждая и в рукопашных схватках, и в снайперских поединках.

Чем дольше длились бои, чем больше становились обоюдные потери, тем определеннее Сталинград из точки на карте и стратегической цели германского наступления превращался в символ противостояния фашистской Германии и Советского Союза, Гитлера и Сталина, двух непримиримых идеологий.

Гитлеровские стратеги понимали, что противник подтягивает к Сталинграду резервы, пытаясь его удержать любой ценой. Следовательно, остается только сломить русских. Ведь цель летней операции 1942 года предполагала именно это, а не только захват южных территорий (там немецкое наступление тоже захлебнулось)...

О героической обороне Сталинграда написано много. Окружение 22 гитлеровских дивизий стало решающим моментом в ходе войны. Попавшие в западню 330 тысяч немецких солдат и офицеров испытали немало мучений от голода и холода. Нехватка боеприпасов и срыв обещанного Герингом снабжения по воздуху сделали их положение безнадежным. Как сказал тогда журналистам союзников командующий 2-й гвардейской армией генерал-лейтенант Р.Я. Малиновский: «Сталинград — это лагерь вооруженных военнопленных».