Мать или Новый Вид (Том 2)

Так Мать была "в" боли, как она была и в остальном неразрешимом болоте; но боль порождает более интенсивную нужду найти решение. Мать знала, как восходить высоко вверх, обрубать поток и улыбаться в блаженстве -- это элементарно, когда сознание развито, это аналог морфия, только лучшего и более радикального. Но духовный морфий был раз и навсегда отвергнут, как и другие подобные "штучки". Прямо до конца она будет отказываться обрубить поток. Теперь ее путь пробираться через боль имел ту особенность, что боль была полностью и физически приемлема как и все остальное: без реакций типа "нет-нет-я-не-хочу-этого, я-отказываюсь, это-больно" -- все было приемлемо, все болото. И уже, просто через это принятие боли (не ментальное принятие, напоминаю, а физическое принятие) само качестве страдания неуловимо менялось... как если бы было менее плотным. Как если бы поток боли тек легче, можно было бы сказать. Еще несколько шагов, и это просто поток, текущий через вас. И, прежде всего, вы осознаете, что именно физический разум неистово усиливает реакцию, суетится, паникует, воображает вещи, корчится и сжимается любым способом и пытается, насколько это возможно, заблокировать поток, который натыкается на препятствие и расчищает свой проход... болезненно, через воющее отрицание физического разума. Потому что для физического разума все является катастрофой -- может даже показаться, что он сам ищет катастроф, чтобы покончить со всем раз и навсегда. Когда этот "приятель" спокоен, замечаешь некую тонкую аэрацию тела, как если бы все легче могло проходить через тело -- "боль" проходит легче. И по мере того, как вещам дозволяется идти своим ходом, без какой-либо реакции, без какой-либо воли (или с единственной внутренней уверенностью, что все это игра "Господа", как сказала Мать, определенное завуалированное чудо, которое нам предлагается раскрыть), тогда тело, субстанция тела, сознание тела начинает становиться широким, текучим, ритмичным, почти "волнообразным", наделенным совсем иным видом движения, в котором боль всего лишь... тот же самый поток, который магически изменил свое лицо. Это неуловимо, длится несколько секунд, "невероятно" -- и естественно, и как только это "невероятно", так боль сразу же возвращается. Эта операция повторяется тысячи раз, она подобна тому, как переходишь из одного мира в другой на несколько секунд, от одного мира к другому, туда-назад, из мира боли в другой... необъяснимый мир -- тот же самый, но совершенно другой. Тогда достигаешь сознания тела: самого тела, как оно есть, его настоящего сознания, свободного от "персонажа", который покрывает его своей магмой воющей катастрофы. Почти как если бы было два тела: тело боли и другое тела; "волнообразное" тело, если можно так выразиться, и другое, съежившееся, скрюченное, болезненное и забившееся на край, как пациент в кресле дантиста. И как раз после одного из этих почти магических переживаний, в которых "болезнь" испарилась, как если бы растворилась под действием настоящего тела внутри, Мать с удивлением наблюдала: Сами клетки это вовсе не заботит! Это им кажется как несчастный случай или заболевание или нечто, что НЕ БЫЛО НОРМАЛЬНОЙ ЧАСТЬЮ их развития и было наложено на них.

Начало необычайного переживания.

В первый раз, когда произошло это, Мать заметила: Есть некое восприятие почти полной потери уместности внешнего, материального выражения, отмечающего состояние тела: сознание тела было абсолютно безразлично ко внешним физическим знакам... Например, сломанная нога или больная печень, что же, все это совершенно не имело значения: ЭТО НИ В МАЛЕЙШЕЙ СТЕПЕНИ НЕ ЗАТРАГИВАЕТ ИСТИННОГО СОЗНАНИЯ ТЕЛА. Тогда как мы привыкли думать, что тело очень обеспокоено, когда оно больно, когда что-то идет неправильно -- это не так, его это не волнует, как мы понимаем это. "Но тогда", - спросил я Мать, - "что же обеспокоено, если не тело?" О, это физический разум, этот глупый разум, вот что порождает все, все трудности, всегда. "Это не тело?", - настаивал я. Вовсе нет! Но тогда "Тогда что же страдает?" Это также происходит через физический разум, потому что, если вы успокоите этот "персонаж", то больше не будете страдать! Вот что в точности произошло со мной. Ты понимаешь, этот физический разум использует нервную субстанцию, так что если его отвести от нервной субстанции, то больше ничего не почувствуешь. ВОТ ЧТО ВЫЗЫВАЕТ ВОСПРИЯТИЕ ИЛИ ОЩУЩЕНИЕ.

И вот где начинает опрокидываться изрядная часть стены. На самом деле это не стена, а завеса грязи, именно этот черный осадок, как клейкая, мельчайшая пудра обволакивает все -- покрывает клетки тела. Черный клей физического разума... И начинаешь выбираться из клетки. Начинаешь совсем незаметно и неуловимо поднимать вуаль смерти. Начинаешь прикасаться к настоящему телу, к истинной Материи. Потому что это открытие гораздо изумительней, чем мы думаем, давайте повторим еще раз: именно "физический разум порождает восприятие или ощущение" -- следовательно, все ощущения ложны, абсолютно и крайне ложны. Мы живем в клетке лжи. Мы живем за вуалью лжи; боль ложна, и все ложно: тяжелое, светлое, большое, маленькое, закрытое, открытое, темное, ясное... все восприятия сфабрикованы в клетке того "приятеля" и тем "приятелем" -- в точности с намерением выбрать или заключить данного индивида в персональную клетку, что дает ему ощущение отделенности от других: я, личность. Такой была первая эволюционная цель. Как индивиды мы вылеплены руками лжи. И теперь Ложь осыпается -- все по-другому, мы совершенно другие! Физический мир, как мы его воспринимаем, является громадной ложью, введенной в уравнение посредством физического разума, который обусловил все. Физическое тело, которое мы воспринимаем и переживаем, является телом лжи. А смерть -это другая ложь: это смерть лжи.

Так что мы должны стать истинным телом через старое.

Мы должны стать настоящей жизнью через смерть.

Мы должны пересечь вуаль смерти, будучи полностью живыми, прежде чем она разложит нас.

И затем наблюдение становится совсем завораживающим, микроскопически детальным, как всегда (на шкале или в подобии мельчайшей пудры черного клея, размазанного надо всем). Потому что замечаешь существование звена между физическим разумом и чистой субстанцией тела: физический разум действует на тело через посредника. Две различные субстанции могут соприкасаться или сообщаться друг с другом, только если между ними есть хотя бы минимальное соответствие, то есть, вибрация из одной области должна суметь пробудить или поднять нечто, соответствующее в другой субстанции. Только тогда может произойти контакт и осуществиться взаимное влияние -- установиться некая связь. Когда Мать вступала в контакт с мумией в музее и входила в контакт с питоном, геранью или аметистом, она касалась там вибрации, некой формы сознания, которая находила в ней ментальную транскрипцию. Таким образом, там был некий "разум", хотя он с трудом был похож на наш, была некая вибрация, воспринимаемая на определенном уровне, который, очевидно, не был мозговым уровнем нашего интеллектуального разума: вибрация, которую она чувствовала иди переживала в своем теле и которая затем переводилась в слова, ощущения и образы. Телесный разум. Клеточный разум, скажет она, или даже атомный. Шри Ауробиндо сделал то же самое открытие: И существует также темный разум тела, самих клеток, молекул, корпускулов. Геккель, немецкий материалист, где-то говорил о воле в атоме, и современная наука, имеющая дело с невычислимыми индивидуальными вариациями движения электронов, все ближе подходит к тому представлению, что это не просто образ, а тень, отбрасываемая тайной реальностью. Этот клеточный разум -- упущенное звено между чисто материальной субстанцией и первичной формой развитого разума, который мы называем физическим разумом. Именно через тело осуществляется связь с остальным миром, через этот клеточный разум. Именно это заставляет все (кроме нас) связываться друг с другом. Если бы у нас остался только церебральный разум да пара человеческих глаз, мы бы увидели мертвый, двумерный, фотографический мир, корку мира (что действительно и происходит в большинстве случаев). И этот клеточный разум покрыт, задавлен физическим разумом и подчинен ему: он слепо подчиняется физическому разуму, как бы загипнотизирован им. И здесь мы начинаем вплотную подходить к тайне... Однажды приподнялся уголок вуали, почти случайно, когда она держала руку одного человека, страдавшего болезнью Паркинсона. Непреодолимая, бесконтрольная дрожь была полностью остановлена на некоторое время, как бы заморожена давлением ее сознания: на мгновение она прикоснулась к телу напрямую, прикоснулась к телесному, клеточному сознанию того человека, и все остановилось. Как если бы она прошла через вуаль. И в ту секунду, когда вуаль была приподнята, все остановилось, ни единой дрожи -- это просто не существовало.

Это длилось лишь несколько секунд, потому что физический разум того человека мгновенно заметил: "о, я больше не дрожу" -- и дрожь сразу же возобновилась. Вуаль вернулась на прежнее место.

Так мы начинаем грандиознее осознавать масштабы этого мельчайшего, микроскопического черного клея; мы подошли к корню всех болезней, возможно, к самому корню смерти: Когда ментальность клеток, материальная ментальность, охватывается идеей, она поистине овладевается ею, - заметила Мать, - и ей почти невозможно (не невозможно, а чрезвычайно трудно) освободить себя от этого. Вот что вызывает заболевания. То же самое с болезнью Паркинсона: дрожь -- это одержимость идеей, что зовется одержимостью идеей в сознательном интеллекте, это гипноз вкупе со страхом в материи. Великий страх физического разума, который в своей основе является страхом жизни, отрицанием жизни, что можно назвать "катастрофической волей": пусть все упокоится в смертном мире. Это некая СКЛАДКА, которую ты пытаешься выправить, но она снова возвращается, автоматически, глупо -- ты разглаживаешь ее, а она снова возникает, и приходится начинать все сначала. Это чрезвычайно интересно, но совершенно убого. Это ничтожно жалко. И ВСЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ наступают таким образом, не зависимо от внешнего выражения. Внешнее выражение -- это просто одна частная форма бытия ТОЙ ЖЕ САМОЙ вещи -- потому что вещи могут комбинироваться каким угодно образом (нет двух одинаковых вещей, и все комбинируется по-разному), и некоторые из них идут АНАЛОГИЧНЫМ ХОДОМ, вот почему доктора окрестили их "таким-то и таким заболеванием."

Это ход или складка смерти.

Вся человеческая материя находится под заклинанием грандиозного гипноза смерти, болезни, темной и тяжелой и закостеневшей материи... другими словами, мы все воспринимаем в тюрьме физического разума, под вуалью черного клея физического разума. Мастера гипноза знают, что такой гипноз можно снять -- они снимают его... моментально. Они снимают его силовым методом, произвольно. А вуаль нашего собственного гипноза должна быть поднята сознательно. Тело должно сделать собственное чудо. И тогда мы вылечим не просто маленькую болезнь или маленькую боль, а устраним болезнь всего мира, боль мира и, возможно, саму смерть мира.

Это будет другая Материя... и все же та же самая.

Это будет настоящее тело, как оно есть.

Это будет конец магии разума.

Требуется не создать новый мир, а снять магическое заклинание.

Шри Ауробиндо трижды сказал об этом в "Савитри":

A spell is laid upon [our] glorious strengths

The body's tissues thrill apotheosised,

Its cells sustain bright metamorphosis...

As if reversing a deformation's spell

A grand reversal of the Night and Day

All the world's values changed...

И внезапно Мать дошла до тайны: Разум клеток найдет ключ.

XII. ПРОСАЧИВАНИЕ

И иногда, по непонятной причине, появлялась из-под вуали грязи истинная Вибрация, супраментальная Вибрация или Мощь. Все, что мы знаем, это то, что это переживание приходило все чаще и чаще. Дважды было настоящее поглощение супраментальным миром, и оба раза казалось, что тело -- действительно физическое тело -- готово было полностью дезинтегрироваться под действием... того, что можно было бы назвать противостоящие условия. Конечно, мы можем представить себе одно из тех "высоких существ" на супраментальном берегу, чье тело было некой конденсацией силы и света, пытаясь войти в этот жесткий коробок, напичканный нервами, визжащими при малейшей царапине... И внезапно, как только мы представили это, у нас тут же появляется впечатление, что наши тела сделаны из некоего превосходного картона, в котором почти столько же жизни, как и в чучеле, если сравнивать с той жизнью и тем светом. Мы начинаем соприкасаться с грандиозной разницей -- мы просто не знаем, что такое жизнь. И когда та жизнь входит в это притворство или карикатуру... разница между нашим обычным функционированием и тем функционированием иногда столь крайне ошеломительна, что, очевидно, требуется некая адаптация. Способен ли на адаптацию картон?... Конечно, мы удивляемся, будет ли эта ложная, грязная и жесткая субстанция когда-либо "приспосабливаться" и постепенно становиться настоящей субстанцией, или же вмешается некий иной механизм. Наверняка сначала должно быть достигнуто, до некоторой степени, прояснение и расширение, должно начаться просачивание через завесу грязи -впоследствии, мы поймем или, скорее, тело поймет.

Супраментальная вибрация

Это просачивание происходило медленно, контролируемым и все более и более "питательным" образом, в течение ряда лет, с происходившими время от времени стремительными натисками супраментальной Силы. И всякий раз описание Матери было очень похожим, единственная разница состояла в количестве, которое становилось все более невероятным, так что часто у меня было ощущение, что я покидал купание в молниях, когда выходил из комнаты Матери; затем мне требовалось несколько часов, чтобы переварить те новые капли, что просочились в меня. Но Мать не называла это купанием в молниях. Она называло это "душем Господа"! Погоди, я устрою им душ Господа. И она смеялась, и иногда совершенно цивилизованные люди как пробки вылетали из ее комнаты, позабыв о всех хороших манерах, не в силах перенести заряд. Это особая вибрация. Ты чувствуешь ее?... нечто подобное чистому сверхэлектричеству? И Мать сделала замечание, которое открывало новые горизонты: Когда ты прикасаешься к Тому, то осознаешь, что оно повсюду, только мы не осознаем это. Оно везде. В действительности, это не нечто, что должно быть привнесено в мир или даже в тело; оно здесь, это сама вибрация атома и камней и растений и животных, всего сущего. Кажется, что только наше жалкое подобие тела, наше ложное тело, не осознает это или сокрыто от этого: это просто невыносимо для него. И характерно то, что наше человеческое тело -- это не просто ментальная тюрьма, которую мы выстроили: это вовсе не "субъективная" тюрьма, как можно было подумать, а настоящая тюрьма, которая обрубает все потоки -- другая материя, настоящая материя, материя животных или растений или камней, вовсе не такая: она открытая. Она не блокирована. Эта вибрация (которую я чувствую и вижу) дает ощущение огня. Вероятно, именно это Риши Вед называли "Огнем" или Агни в человеческом сознании, в человеке, в материи; они всегда говорили о "пламени". Это действительно вибрация с интенсивностью высшего огня. Несколько раз, когда работа была особенно сконцентрированной или сжатой, в теле ощущалось даже что-то наподобие лихорадки. Но, возможно, это ощущается как "лихорадка" или "огонь" лишь потому, что тело зажато в клетке. У птиц нет лихорадки! По крайней мере, супраментальной лихорадки. Но они также не знают, что они "птицы".

Мать описывала мне эту супраментальную Вибрацию дюжину раз в течение ряда лет, всякий раз, однако, с неким изумлением. Очень примечательно то, что кажется, что эта Вибрация вызывает тройную трансформацию или перестройку наших материальных данных: изменение материальных границ или кажущихся делений материи, изменение ощущения Времени -- видоизменены пространство и время -- и полностью радикальное изменение в восприятии жизни (того, что мы называем "жизнью"). Эти описание будет становиться все более точными и нарастать по масштабу, если можно так сказать, но суть выражена уже в первых ее замечаниях. Линия A1, A2, A3 начинает ветвиться и делиться в каждом направлении (бедные мы!). Сначала исчезает ощущение непроницаемой материи, поделенной на маленькие твердые куски: Это как порошок, ты понимаешь, более мелкий, чем мельчайшие точки, порошок атомов, наделенный чрезвычайной интенсивностью вибрации -- но это не движется. И все же есть постоянное движение. Это движется внутри нечто, что вибрирует на месте, не перемещаясь. Ты понимаешь, есть нечто более тонкое по природе, что движется, оно подобно грандиозному потоку силы, текущему через тот порошок. Но сама среда не движется: она вибрирует на месте с чрезвычайной интенсивностью. Некий универсальный поток, струящийся по всем этим порошкообразным концентрациям, без каких-либо границ. Разум хочет заключить этот грандиозный поток в кроличью клетку -- и, очевидно, не может это сделать, он даже не может воспринять его, потому что воспринять уже означало бы внезапно расшириться в нечто, отличное от себя. А это восприятие действительно стирает границы: У меня такое чувство, что я несу в своем теле гораздо большее существо (под "большим" я понимаю объемность) и гораздо более мощное. Кажется, что оно с трудом умещается внутри: оно превосходит тело. И оно столь начинено силой, что ощущается какое-то стеснение.... Всегда та "плотность", та "плотная Материя". Можно удивляться, не является ли та "плотность" сверхконцентрацией сознания-силы, по сравнению с которой материя, как она проживается в разуме и через разум, кажется соломинкой -- она выдерживает лишь каплю этой концентрации, копию этой концентрации в ментальном картоне, что, конечно же, выглядит жалким подобием по сравнению с оригиналом. Как если бы была вибрация в каждой клетке, и все в целом составляло бы единый БЛОК вибраций... Что дает то ощущение, что материя больше не непрозрачна или жестка. Это компактная плотность или "уплотненная масса", так сказать, вибрации сознания. И оно доходит до сих пор [Мать делает жест, показывающий, что ее вибрационное тело значительно выходит за пределы ее видимого тела.] Иногда даже кажется, что все видимое тело растворяется [когда случается обморок]: Ты понимаешь, это было как расплавленное золото -- литое -- и светящееся. Оно было очень плотным. И оно имело силу -- ВЕС, ты понимаешь, потрясающий. И больше не было тела, вовсе не было, не было больше ничего -- ничего, кроме этого. Что действительно ставит много проблем, если мы хотим продолжать жить в теле, подобном нашему, не падая постоянно в обморок! Как удержать в теле то, к чему оно не готово? Ложное восприятие разума в его тюрьме служило, очевидно, защитой. Так что есть проблема "адаптации".

И время также меняется. Если вы позволите себе предаться "движению", тому универсальному движению, которое течет через маленькие порошкообразные концентрации, тогда ощущение времени больше не такое, как прежде, и пространство тоже другое: Движение столь тотальное -- тотальное и неизменное, неизменное -- что оно производит впечатление совершенной недвижимости. Движение, являющееся некоторой вечной Вибрацией, которая никогда не начинается и не кончается... Нечто из всей вечности, на всю вечность, и без какого-либо деления времени: лишь когда это проецируется на экран, начинает предполагаться деление времени. Очень хорошо, но видимое тело, которое мы сейчас можем назвать ментальным телом, ведь оно кажется нашим ментальным творением, продолжает жить от минуты к минуте, отсчитывая дни, месяцы и годы, или, по меньшей мере, с восприятием дней и лет... что, возможно, и есть причина старения. Наш экран "предполагает деление времени". Но что если больше нет экрана? Если можно ходить по желанию в прошлом, настоящем и будущем, то как может продолжаться "нормальная" жизнь такого тела среди людей, живущих "по часам"? Здесь тоже возникает проблема адаптации: помнить настоящее, чтобы не унестись бог знает куда... и, возможно, не позабыть в ходе этого видимое тело, ложно приклеенное к креслу 25 мая 1961 года. Может показаться, что еще должны быть созданы средства перехода, позволяющие вести двойную жизнь в старом и новом теле, не теряя то или другое. Это физиологические проблемы, вы понимаете, а не метафизические. Что вы будете делать, когда метафизика становится физикой!

Но, возможно, это полностью ментальная проблема, потому что для птиц нет трудности. Трудность заключается в структуре разума и в том факте, что приходится жить вместе с другими существами, которые приклеены к своему разуму. Поистине, должен быть сделан переход от одного вида к другому.

И жизнь тоже меняется -- когда я говорю "жизнь", то имею в виду не только отношение с людьми и с остальными вещами, а само качество воздуха, которым дышишь, тот сорт дыхания, который движет тобой: Золотой свет, абсолютно неподвижный... и затем видится, как вещи наполняются -наполняются бесконечным содержимым. Действительно было ощущение нечто полного вместо пустого. Жизнь, которой живут люди, как я вижу, как они живут, -- пуста, ложна, суха: она пуста -- тяжела и пуста одновременно. Она пуста. Тогда как от той другой жизни немедленно возникает впечатление: полная, полная, полная, полная -- полная! Ты понимаешь, она переливается через все края, больше нет пределов. Она столь полна, что все, уничтожаются все пределы, они стираются, уходят -- нет больше ничего, кроме того, того Нечто.

Как сделать, чтобы просочилось это "нечто", как жить в этом нечто, переносить, выдерживать его, в то же время видимо оставаясь в теле, которое кажется сделанным из самой противоположности всех этих качеств?

Сеть

Она пробиралась сквозь свой лес, изредко озаряемый вспышками света, и иногда это было почти обескураживающе. Мы обманываем самих себя в отношении жизни, мы одеваем ее в идеалы, движения, возбуждение, неистовство и страсти, и заявляем "это жизнь", это "волнующе", но это не верно! Мы просто навешиваем декорацию на некую пустоту каждой секунды, в которой есть шаги и еще шаги и ничего + ничего + ничего, и жесты и еще больше жестов, тысячи жестов ради... чего-то иного, за чем мы бежим и чего у нас никогда нет. Настоящая жизнь, "чистая", если осмелиться так сказать, это этот фабрикат, скопище нулей, как счетчик такси, отсчитывающий несуществующее время, чтобы прибыть "туда". "Наполненное" время там, как только мы туда прибудем -- но мы никогда не прибываем туда! Всегда одно и то же. Таков базис жизни. О, но вся жизнь, КАКОЙ БЫ ОНА НИ БЫЛА, подобна этому. Даже те события, которые кажутся с расстояния величайшими, какими они кажутся большинству людей, даже те исторические события, которые продвинули дальше трансформацию земли и явились настоящим переворотом -- решающие события, великие завоевания, как их называют -- сплетены из ТОЙ ЖЕ ткани, это ТА ЖЕ САМАЯ вещь! Когда ты взглянешь на них с расстояния, то в целом они могут произвести значительное впечатление, но сама жизнь каждой минуты, каждого часа, каждой секунды сплетена из ТОЙ ЖЕ САМОЙ тусклой, однообразной, скучной ткани, лишенной какой-либо настоящей жизни -- простое отражение жизни, иллюзия жизни -- лишенная силы, света или чего-либо еще, хоть сколь-нибудь напоминающего радость. Это хуже кошмара, некая... О, не безысходность, ты понимаешь, нет даже какого-либо ощущения ЧУВСТВОВАНИЯ -- нет НИЧЕГО! Это пустая, пустая, пустая... серая, серая, серая, плотно сплетенная, мелкоячеистая сеть, которая не пропускает ни воздух, ни жизнь, ни свет -- ничего. Мы говорим о "вуали", "тюрьме", но на самом деле это вся та же плотно сплетенная сеть, которая обволакивает все, прямо до клеток тела, как если бы вся жизнь была чем-то сглажена. И затем, временами происходит вторжение другой жизни, без нашего понимания того, как все это работает, причем мы даже не способны переносить эту жизнь дольше, чем несколько секунд или несколько часов. Величие света -- столь очень мягкого, столь наполненного истинной любви, истинного сочувствия, нечто такое теплое, такое очень теплое... Вот что здесь, всегда здесь, ожидающее своего часа, если мы только позволим ему войти. Вот что должно выйти на первый план и проявиться в вибрации КАЖДОЙ секунды -- не как целое, что видится с расстояния и которое кажется интересным, а вибрации каждой секунды, сознание каждой минуты, иначе... Да, иначе... единственная альтернатива -- это воспарить в небеса или идти в ад. Но вуаль должна быть поднята в самом низу, а не на вершинах. Именно глубоко внизу должны мы найти средство от удушья.

Важный секрет поистине должен быть найден на микроскопическом уровне каждой секунды, как раз там, куда мы никогда не хотим смотреть, потому что это ужасно -- это "ничто", как говорит Мать, удушающее ничто, отбрасывает людей в некую аберрацию, лишь бы только не видеть, не видеть это любой ценой, не сталкиваться с ним. Сталкиваться с ним означает надевать шкуру черного пигмея. Для Матери, которая знала все великие расширения сознания в течение восьмидесяти лет, это было... удушающе. Потому что физический разум -- это не просто идиот, бесконечно повторяющий попугай, который заставляет вас по десять раз проверить, хорошо ли закрыта дверь, тогда как вы прекрасно знаете, что заперли ее, но это убогий идиот и попугай, он тормозит все: в одну секунду он предвидит тысячи деталей, которые произойдут через десять лет; начиная от реплики доктора "О, придется лечиться два года" (так что, естественно, потребуется действительно два года) до самого изворотливого образа. Это неумолимая память, возможно, тысячелетняя память. Это первичный разум Материи. Все затормаживается и кристаллизуется именно там -- действительно, это строитель тюрьмы. Все имеет последствие, все связано, все идет от причины к следствию, непреклонно. Он склепал нашу тюрьму, тщательно и во всех деталях. И ничто не может быть вылечено, пока не вылечено то нашептывание: за один взмах оно сводит на нет все победы, одержанные высоко вверху, в высших областях сознания. Корни секса скрыты здесь, не в каком-либо "сексуальном органе" или "инстинкте", от которого можно очень легко отвязаться, а в темной маленькой фиксации, которая хочет... в конечном итоге она хочет ночи, разложения, дезинтеграции всего. Это некое "зацикливание", внедренное в материю. И оно повторяет и повторяет свой маленький шепот смерти в каждом жесте, при каждом случае и встрече, во всем. Болезнь Паркинсона -- крайний восторг для него, его элемент, "представительный" верх его деятельности. Он хочет лишь остановить все, как столбняк -- и, на самом деле, он это и делает, скрытно. Это его работа: делать тюрьму. Он хочет воссоздать умиротворенную жесткость камня.

Смерть -- это его величайший успех.

Так что корень зла находится не в каком-либо бездонном или психоаналитическом подсознательном: он здесь, в пределах досягаемости руки или, скорее, досягаемости уха. Только, чтобы воспринять его, нам не следует покрывать его всем обычным шумом, включая моральный. То, что препятствует трансформации -- это все те вещи, которые мы считаем неважными, вся эта масса вещей, все они. И поскольку они очень маленькие (или, скорее, КАЖУТСЯ очень маленькими и несущественными), то являются самыми худшими препятствиями. Очень маленькие вещи, принадлежащие подсознательному механизму, до такой степени, что ты можешь быть свободным в своих мыслях, свободным в своих чувствах, свободным даже в своих импульсах, но физически ты остаешься рабом. Все это должно быть уничтожено, уничтожено, уничтожено... Это ни что иное, как механическая привычка. Но она цепляется, прилипает, о!... И мы даже не знаем, что нужно сделать, чтобы уничтожить ее! Ментально мы можем сказать: мы должны очиститься, универсализоваться, имперсонализоваться... все это очень хорошо, но это ментальная картина. Как это сделать в теле? Как прорвать ту сеть? Как можно воздействовать на тот черный глинистый порошок? Как только к нему прикоснешься, он тут же взмывает завесой грязи.

Мантра

Единственным приспособлением, которое Мать использовала на непроторенном пути, для которого не было никаких приспособлений, кроме как существовать определенным образом, просачивать определенным образом и идти дальше, была мантра.

Все организованные формы, как мы видим их, являются скоплением вибраций (ученые скажут "скоплением атомов", потому что видят только один слой материи и сквозь ментальные очки), выражающими какое-то особенное качество объекта, его "стремление", как говорила Мать, и таким путем она, например, называла цветы. Некоторым образом, это настоящее имя вещей, их особенная музыка, которая становится довольно печальной на человеческом уровне. Именно повторение вибраций обеспечивает стабильность форм. Изменение вибрационной игры влечет за собой "разлад" формы (изменение формы, если это переносимо, или дезинтеграцию и "смерть", если это непереносимо). Каждая вещь обладает своим собственным "звучанием", являющимся движением сил, составляющих его. Мантра -- это чистый звук вещи, какой бы она ни была, суть ее вибрации, которая порождает эту вещь или проявляет ее в форме. Есть целая так называемая тантрическая наука, которая манипулирует этими звуками и кажется, что творит "чудеса", воспроизводя звуки вещей -- дезинтегрирует или реинтегрирует их, комбинирует или изменяет их. Поэзия и музыка -- формы этой "магии звука", когда они являются настоящей поэзией и настоящей музыкой, то есть, когда они на самом деле вызывают определенные силы или стремления, определенные формы бытия -- есть всевозможные уровни, вплоть до самых грубых. Это также наша самая обычная магия -- о которой мы не знаем, что это магия, но ее воздействие все равно есть, печальное и грязное -- когда мы ходим по улицам, бормоча свои немые желания или бедные опасения... что естественно приходит, поскольку мы сами и зовем их. Если бы люди видели чудовищно раскрашенную слизь (и что за цвет!), в которой они живут, то им бы показалась совершенно очаровательной окись углерода, которой они дышат в своих городах. Но если некий чистый звук введен в материю, то и его эффект может быть также магическим; только требуется большая настойчивость, поскольку наша ложная материя толстая, липкая и повторяющаяся. То же самое свойство материи и физического разума неустанно все повторять как попугай, может быть использовано в другом направлении и, "чудесным образом" материя может начать повторять настоящий звук вместо того, чтобы тянуть свою обычную смертную рутину -- насколько она способна это делать без травматических последствий или рискованного подрыва своей вибрационной моды. Есть тонкая разграничительная черта в переходе от старого материального способа бытия к новому, новому способу бытия материи.

"Чистый звук" совсем не нужно искать в каком-то мудреном магическом заклинании. Это ОМ, санскритский звук, настоящее чудо, но, как обычно, настоящая магия кроется в предельной простоте, которой мы обладаем, не зная этого, в той простоте, которая кажется пустяком, но может быть чрезвычайно сильной в своей чистоте, в своей предельной чистоте: как крик нашего сердца, потребность всего нашего существа собраться в ту секунду, когда решается вопрос жизни или смерти. Это последнее слово, которое остается, когда все остальное ушло. Один чистый звук, непохожий на другие, который делает нас некой индивидуальностью, а не безликой марионеткой, нацепившей галстук и степень доктора математики. Каждый из нас может найти этот звук или выражение этого звука в одном или нескольких словах, которые являются нашим собственным "паролем", так сказать, нашим особенным "сезам, откройся": звуком, который представляет некое переживание и обладает силой вспомнить это переживание. Это может быть звук пламени, звук уверенности или свободы, звук радости, звук чистой любви... Того, что составляет для нас весь смысл. Крик на вершине нашего существа или в пучине нашего существа, когда все потеряно. И мы пытаемся внедрить этот звук в повседневную материю, в каждую минуту, каждую секунду, в каждый жест, каждую глупость, любую пустоту, ошибку, печаль, радость -- во все. Это должно стать музыкой нашей материальной субстанции.

Такова мантра.

Это способ обожествить эту субстанцию, - сказала Мать. Звук сам по себе обладает силой, и заставляя тело повторить некий звук, ты тем самым заставляешь его воспринять нужную вибрацию. Механизм воздействия такой же, как при ежедневных занятиях за пианино, например: ты повторяешь механически, и в конечном итоге, это наполняет твои руки сознанием -- наполняет тело сознанием.

Она нашла свою мантру. Это была первая вещь, необходимость в которой она почувствовала после своего первого "заболевания" в 1958: Мое тело хотело бы иметь мантру, чтобы ускорить трансформацию (изменить свою темную вибрационную моду), написала она мне тогда. Она нашла эту мантру и повторяла ее до своего последнего дыхания, день и ночь и каждую секунду, в течение пятнадцати лет, как, возможно, делал Шри Ауробиндо, когда ходил взад-вперед по своему коридору с высоким потолком. И, возможна, она все еще повторяет эту мантру сейчас. Ведь что же может дезинтегрировать ту вибрацию?

Эта мантра обладает поразительной силой над вибрационной сетью, темной сетью грязи, которая обволакивает нас и порождает все наши болезни и старение и всевозможные несчастные случаи. Эта мантра воздействует на мое тело, - сначала отметила она. Это странно, мантра как бы сгущает нечто: вся клеточная жизнь становится компактной, прочной массой грандиозной концентрации -- и ОДНОЙ ЕДИНОЙ вибрацией. Вместо всех обычных вибраций тела, нет ничего, кроме единой вибрации. Единой массы. Вся дрожь, несчетные колебания, поползновения тела внезапно сгустились в одну единую вибрационную массу. Смерть не может войти туда. Болезни и несчастные случаи также не могут войти. Тело наполнено "неприступной" субстанцией, так сказать. Но нужно быть способным вынести эту "субстанцию". Все же, в самом начале, она заметила: Как только я остаюсь в покое на минуту или концентрируюсь, всегда начинается эта мантра, и есть ответ в клетках тела: они начинают вибрировать. В дугой раз, когда это пришло, оно охватило все тело, таким вот образом: все клетки затрепетали. И с какой силой! Вибрация продолжала усиливаться и расти, тогда как сам звук становился все громче и громче, и все клетки тела были охвачены такой интенсивностью стремления, как если бы все тело начало распухать -- это становилось грандиозно. Я чувствовала, что все готово было взорваться. И это обладало такой силой трансформации! Я чувствовала, что если бы это продолжалось, то нечто бы произошло, в том смысле, что изменилось бы некое равновесие клеток тела... Опасная переломная точка. И мы снова сталкиваемся с проблемой "адаптации" субстанции. С какого конца ни подходи к проблеме, все время наталкиваешься на одну и ту же сеть, опутывающую все: можно ли разрушить эту сеть, эту смертную вибрационную паутину, не разрушив саму жизнь и не дезинтегрировав форму?

Это станет главной проблемой Матери на многие годы: проблемой, переживаемой из минуты в минуту, физиологически. Короче говоря, она пыталась сконструировать первое "новое тело". Или, возможно, освободить настоящее. И это означает... рискованный переход.

В мантре Матери было семь слогов:

OM NAMO BHAGAVATEH

Мать дала ее миру.

Окружающие мысли

Лес Матери был не только в ее теле, но и в тех 1300 маленьких образчиков (в 1960), каждый из которых представлял свой особый способ смерти, определенный способ бытия в сети и культивирования этой сети. Поскольку она прекратила свою внешнюю деятельность, то проблема заострилась, вместо того, чтобы ослабиться: теперь они больше не могли осаждать ее на Плэйграунде или теннисном корте или где-то, куда она приходила; вместо этого они сами наводняли коридоры, подходили к двери ее ванной комнаты или к двери холодильной установки, где она держала свои цветы, поджидали ее за каждой дверью и в любую секунду. Это было непрекращающееся вторжение. И если она позволяла кому-то войти хотя бы раз, чтобы дать цветок или свой взгляд, то это становилось законным правом на всю вечность -- и, естественно, "почему не я?". Каждый был я, я, я. Не было недостатка в маленьких я, утаскивающих свои цветы от Матери и продолжающих культивировать свою сеть. И если Мать не делала в точности того, что они хотели, тогда темная и неистовая сеть выбрасывала массу грязных маленьких вибраций, которые Мать все поглощала и поглощала. Она никогда не говорила "нет" никому. Мать никогда не говорила "нет", люди сами должны были открыть удушение собственной сети. Она просто накладывала свой спокойный свет на сеть... и она еще больше перекручивалась и переворачивалась под ее давлением. И письма тоже: Они убивают меня своими письмами. О, если бы ты только знал, какие письма они мне пишут... прежде всего, тошнотворное количество глупостей, которые никогда не следовало бы писать; затем, вдобавок к этому, такая демонстрация неведения, эгоизма, злой воли, полного непонимания и беспримерной неблагодарности, и затем все это... столь прямо, мой мальчик! Они сбрасывают на меня это ежедневно, ты понимаешь, и это исходит из самых неожиданных мест. И она отвечала, отвечала. И иногда у нее вырывался крик: Шри Ауробиндо ослеп, я не хочу ослепнуть!... Она садилась в свое большое кресло с резной спинкой, на мгновение закрывала глаза, а руки ее покоились на подлокотнике, такие бледные: Труден контакт с людьми Ашрама. Будь это только постоянная ходьба, чтобы дать им цветок... И они так несознательно эгоистичны! Если я не делаю обычной концентрации на каждом, они возмущаются: что не так, я сделал что-то не то? И разворачивается все зрелище. Ее ноги, столь тщательно укрытые японскими табами, опухли от филаризиса, как железные палки. И она продолжала свои ежедневные хождения, переходя туда-сюда, все время повторяя мантру. Но все равно проблема оставалась той же самой: каждый человек, каждое письмо вносит свою степень беспорядка, дисгармонии и дезинтеграции. Как если бы все выливалось на твою голову из помойного ведра. И ты должен все это поглощать... Каждая вещь, поглощенная снаружи, порождает беспорядок [в теле], раскалывает все и порождает неправильные связи, нарушает организацию; и иногда требуются часы, чтобы навести порядок. Что означает, что если бы я действительно хотела использовать это тело как инструмент, не меняя его из-за того, что он не может следовать движению, то я должна была бы остановить, насколько это возможно, материальное поглощение всех вещей, которые отбрасывают меня на годы назад.

Она продолжала "поглощать" до самого конца, и все больше и больше -- чем ближе она подходила к цели, тем неумолимей становилась окружающая сеть, отбрасывая к смерти. Это была не "ее" сеть: это поистине была сеть мира. И проблема все более запутывалась, поскольку это было не просто физическое присутствие 1000 или 1300 образчиков, танцующих свой неистовый танец в ее теле, а это была вся невидимая толпа. И для начала мысли. Пока нам уютно и тепло в сети, мы не понимаем, но как только сеть распускается, это полное вторжение. Мысли -- это не нечто безвредное; мысли -- это действия. Требуется наша обычная броня, чтобы не быть разбитым вдребезги. Некоторые мысли столь же смертельны, как скорпионы, это целое болото разнообразных сороконожек. Да, совершенно ужасная смесь, "как если бы я постоянно опускалась, подхватывая новое заболевание, и должна была найти лекарство от нее". Если бы ты знал, в какую атмосферу они меня погружают, мой мальчик! [и Мать зажимала свою голову между рук, как если бы ее били] Бессмыслица, нонсенс, глупость, идиотизм; все это переливается через все края. Ты не можешь дышать, не вдыхая этого! Еще на Плэйграунде она пыталась втолковать им это: Если бы люди вокруг меня были бы восприимчивы, то это значительно помогло бы моему телу, потому что все вибрации проходили бы через тело и помогли бы ему. Но кто понял это, за исключением маленькой группки молчаливых, кто никогда не просил ничего, никогда не искал с ней встреч и работал молча? И по истечении времени ее собственная сеть распускалась: Тело стало ужасно чувствительным. Например, дурная реакция в ком-то, некое противоречие или самая обычная реакция вызывают внезапную усталость в теле, как если бы оно истощилось. Мало-помалу ее тело становилось всеми телами. Те невинные (или не такие уж невинные) маленькие мысли и нашептывания окружающих тел виделись в их истинном свете -- почти сразу же они показывали свое настоящее лицо, то есть, смерть, содержащуюся внутри них. Каждое из этих маленьких бормотаний поистине, действительно и материально является лапой смерти. Мы не умираем от этого, потому что доза не достаточно велика, и требуется некоторое время. И к тому же мы толстокожи. Но все это входило в Мать, как есть, "чистым", если можно так выразиться. И Мать начала сталкиваться с великой проблемой: Какая досада, все эти мысли людей, о!... Все и каждые думают все время о преклонных годах и смерти, и смерти и преклонных годах и болезни. О, какая это досада! Мы не осознаем это, мысль о смерти является смертью. Мы не ведаем о настоящем движении сил подобно примату Палеолита, мы не знаем ничего о игре и силе вибраций, мы замурованы в собственную ментальную сеть! Но кто же не замурован?... Вы почти что окаменели до смерти из-за всего этого. Это было уже в 1961 -- она будет поглощать их мысли о смерти прямо до самого конца. Они выделяли смерть каждый день (и каждый час), прямо до конца. И затем ее юмор достигал наивысшей точки, она смеялась: Многие из них -- множество -- думают, что я умру, так чтобы это не застало их врасплох, когда это произойдет: я знаю все это. Но это все ребячество, в том смысле, что если я уйду, то они будут правы, а если я не уйду, то это не имеет никакого значения! Это все. Это было в апреле 1961. Еще двенадцать лет в том же режиме.

Проблема, поставленная перед Матерью, или скорее, в Матери, была ясна.

Так что же было делать? Или, более того, как можно было устранить эту сеть, не умерев, без того, чтобы буквально быть задушенной окружающим воздухом? Можно спросить и так: как умереть, не умерев от этого?

Имперсонализация

Между 1958 и 1962 годами Мать выучила один большой урок, микроскопический урок, материальные результаты которого более важны для нашего вида, чем расщепление урана. Мы еще не осознали, сколь потрясающи эти микроскопические открытия -- у них даже нет названия. Они столь радикально новые, что в нашем языке нет подходящего для них названия. Мать даже не знала, что она делала! Иногда она совершенно неожиданно произносила слово или предложение, в середине разговора, что ошеломляло меня, и годы спустя вы говорите: "о, так ведь же...!" Это не об расщеплении атома, но это касалось полной обусловленности вида. Это сама мощь атома, которая представала перед вами с улыбкой и в почти дразнящей атмосфере: о, так ты хочешь чудес! Что же, взгляни... Взгляни на этот закон, взгляни на тот. Это как сама сущность чуда, которая просовывает свой нос через щель в двери или сквозь ячейку сети; и она не делает ничего сенсационного: она попросту ударяет по маленькому "неизбежному" закону, чтобы вы ясно увидели, как все на самом деле устроено... естественно. Вы на секунду протираете свои глаза: но как же...? И все ушло. Еще остается "но как же?", которое следует устранить. Но затем вы осознаете, что мир действительно стоит на грани чуда, которое зависит от... нечто, что все еще остается загадкой, но ощущается как мельчайшая мистерия, "ничто" -удивительное ничто. Нечто удивительное, которое кажется пустяком, - сказала Мать в конце. Возможно, мы споткнемся на этом, если Мать крепко держит нас за руки с другой стороны вуали.

Первый урок -- возможно, единственный урок -- заключается в том, что на самом деле мы не можем ничего делать. Мы входим в сеть и наталкиваемся на все, завязываем везде, запутываемся в каждом жесте, как в нашем желании творить благо, так и в потемках "дурных" действий. Все реакции ложны, как плохие, так и хорошие. Вы отказываетесь от чего-то, и оно отскакивает вам в лицо как теннисный мяч; вы приемлите это, и оно идет бесчисленными извилинами. И все ощущения ложны. "Я не хочу ослепнуть", и мгновенно нечто хочет, чтобы вы ослепли, и вы видите в десять раз хуже; "я измучен", и вы чувствуете себя совершенно раздавленным, как под тонной свинца. "Но посмотри, я укололся, и идет кровь! Это действительно серьезно..." И вы ловите маленькое нечто, которое хочет быть серьезным и хочет, чтобы его воспринимали серьезно, и оно очень ранит вас, если его не воспринимают серьезно. В тот день, когда Мать произнесла: Но почему ты не скажешь своим клеткам, что они глупы, выделяя кровь при уколе, я был очень обижен. Глупость безмерна, она повсюду, в каждом укромном уголке: она "серьезна", действительно. Она смертельна. Вся медицина сомнительна, вся физика сомнительна, вся физиология -- вся невысказанная Глупость, которая опутывает нас непроницаемой и неопровержимой сетью, которая хуже гидры: мириапод с тысячью микроскопических голов -- и ОНА ПРАВА. Эта глупость всегда права, она всегда напичкана здравомыслием и ослепляющими доказательствами. Она заставляет вас завязнуть: так что же, ты сам видишь! Она заставляет вас упасть: так что же, ты сам все видишь! Невозмутимо, самым разнообразным образом, она поставляет вам все отрицания, все поражения, все падения, все свои доказательства. Нужно быть немножко ребенком, чтобы противоречить ньютонову яблоку. Нужно быть совсем ребенком, чтобы хотеть выбраться из сети. Мы слишком разумны, чтобы быть ребенком. Мать двигалась во всем этом, ударяясь то об одну, то о другую сторону, затыкая дыру здесь, тогда как она снова открывается там, вынимая одну глупость из ее оболочки лишь для того, чтобы обнаружить тысячи других: вы находите, что переполнены глупостями, переполнены ошибками, по уши в грязи. Мириады маленьких вспыхивающих заболеваний. Мириады маленьких смертей, с которыми сталкиваешься, просто проходя по коридору. Вы переполнены ожидаемой болезнью, ожидаемой смертью. Все это кишит и копошится, все это невероятно. Это ничтожно мало. Лишь потому что оно множится миллионы раз, может приобрести оно некую важность -- но это ничтожество! Ничтожество. И все это блокирует путь. Все это составляет сеть. Все это преграждает путь настоящей Вибрации -- естественному ... "чуду". Это напоминает мне миниатюрные работы, которые делаешь с увеличительным стеклом, нанося мельчайшие точки -- эти миниатюры делаются тончайшей, очень заостренной кисточкой, и ты ставишь очень маленькие точки, используя увеличительное стекло. И требуется поставить множество, много-много маленьких точек, чтобы сделать лишь часть щеки. Очень маленьких точек, очень маленьких.

И затем, если вы начинаете смотреть на эти точки, они также начинают непропорционально нарастать. Вы не знаете, что делать, все кажется везде подделкой. Хорошее -- подделка, плохое -- подделка. И есть все маленькие образчики подле вас, которые увеличивают размах проблемы. Это как бы проблема всей земли. Вы говорите "нет" кому-то -- или, скорее, вы говорите "нет" пагубной реакции в ком-то -- и мгновенно происходит так, как если бы вы возвели стену между собой и этой реакцией: вас она больше не касается, но и вы больше не затрагиваете эту пагубную реакцию -- она ерзает по другую сторону от стены. И в конечном итоге она возвращается к вам, потому что несовершенство в ком-то -- это наше несовершенство, и все -- наше несовершенство. То, что говорит в вас "нет" -- это в точности то, что может быть затронуто этим частным несовершенством: оно в вас, та же самая вещь, скрытая, только она говорит "нет" вместо того, чтобы говорить "да", и это все. Пока есть отклик на несовершенство, это означает, что мы все варимся в одном и том же супе. И, естественно, для каждого из нас, наше "нет" является на самом деле "да", облаченным в мантию святош -- это святой суп. Вы вовсе не выбрались из этого супа, совсем нет. Это все одно и то же. Но, конечно же, все тела сделаны из одной и той же материи. Нет святой материи в противовес дьявольской: есть Материя. Мать выучила и этот урок: Тебя бьют и бьют до тех пор, пока ты не поймешь. До тех пор, пока ты не окажешься в том состоянии, когда все тела являются твоим телом. Тогда ты начинаешь смеяться! Ты обычно атаковывался этим, ранился тем, страдал от этого или того -- каким смешным все это кажется сейчас! Да, все это одно и то же. Тело простирается до границ земли. Нет ни одной глупости, которая бы абсолютно, полностью и интегрально не являлась бы нашей собственной глупостью. Только она отражается в нас другим образом. Заметьте, что я сказал "отражается": эта Глупость скрывается в нас, держится в нас благодаря экрану -- даже если это микроскопический экран, не больше клетки. Но это отражение глупости, и в действительности не сама глупость -- это отражение болезни, отражение смерти... тысяча отражений одной и той же вещи, которая играет и мерцает в или на всех телах. Может даже показаться, что этот экран и порождает глупость.

Мать наощупь продвигалась к простому и монументальному открытию, которые другие сделали на вершинах освобожденного разума, но она делала его в своем теле. Когда вы покончили со всеми маленькими точками, этими нескончаемыми частями щеки, когда вы ударяетесь обо все повсюду, завязли везде -- пресыщены этим человеком, пресыщены тем -- когда вы сбились и еще раз сбились, и все сбивает вас с пути, как "да", так и "нет", добро как и зло, личное усилие, как и не-усилие, когда желание очищения становится даже толще вуали грязи, когда желание к универсализации становится даже более тяжкой тюрьмой, когда стремление к трансформации подобно еще одному затмению, поскольку вы просто не знаете, что искать и как искать -- вы не знаете пути, вы не знаете, что ведет к цели, а что уводит от нее, вы даже не знаете, каковы требуемые качества или, возможно, требуемые дефекты... когда кажется, что вы отдубасены со всех сторон, разламываетесь от усталости (и, возможно, это тоже подделка усталости), разбиты невозможностями со всех направлений, атакованы кишащими мыслями, когда вы уподобляетесь накаченному наркотиками человеку в туче боли, тогда... тогда вы раскрываете свои руки: Единственное, что я делаю, это [и Мать кладет свои руки на колени, раскрывая их вверх, совсем белые руки с фиолетовыми венами, они кажутся просвечивающими], все время так, везде, в мыслях, чувствах, ощущениях, в клетках тела, все время: "Тебе, Тебе, Тебе. Это Ты, это Ты, это Ты." Это все... больше ничего. Другими словами, все более и более полное согласие, все более и более интегральное и все больше такое [и она сделала жест, как бы позволяя себе унестись]; это когда ты чувствуешь, что должен полностью стать ребенком. Если ты начинаешь думать: О, я должен быть таким! О, мне следует быть так! -- ты попросту теряешь время. Усилие -- это просто экран в другом направлении. "Я не хочу болеть", -- это еще одна болезнь. "Я не хочу умереть", -- еще одна смерть. И "Я хочу быть бессмертным", -- еще одна смерть на экране. А как только "Я не хочу больше делать ошибок", так сразу же приходит Ошибка: ее тень схватывается на экране. Не должно быть больше экранов, и тогда болезнь течет сквозь вас, ошибка течет сквозь вас, смерть течет сквозь вас -- не осталось ничего, кроме вечности. Сеть разрушена. Глупости больше нет. Глупость -- это экран; смерть -- это экран. Нет реальности глупости, нет реальности болезни, нет реальности смерти, есть РЕАЛЬНОСТЬ экрана.

Физический разум является эти экраном.

Убери экран, и больше нет смерти.

То, что составляет экран, вызывает смерть.

Имперсонализация -- это непосредственная универсализация и мгновенное прояснение, включая прояснение смерти.

Годы спустя, Мать скажет мне: Я пыталась действовать по-разному, я очень много учила, но я увидела лишь одну абсолютную вещь -- это единственны абсолют, который может принести абсолютный результат: для Тебя, Господи -- Ты, Ты, для Тебя... И при каждой трудности, всякий раз, просто это: "Это все Твое, Господи, все для Тебя, Твое. Только Ты можешь действовать, единственно Ты. Только Ты, Ты -- Истина, только Ты -- Сила..." И эти слова по сути ничто, они просто очень неуклюжее выражение ... нечто... грандиозной Силы. Это лишь неспособность, неуклюжесть, утрата веры, которую мы примешиваем в Его мощь. С той минуты, когда мы по-настоящему чисты, что означает, что мы находимся лишь под Его влиянием, больше нет пределов, нет пределов -- ничего, ничего, нет ничего, нет законов Природы, которые могли бы противостоять, нет ничего, ничего.

Нет законов Природы.

И, действительно, целая серия физических, физиологических последствий -- невероятных для нашего физического разума -- начинает просачиваться сквозь ячейки сети, как если бы мы имели дело с другой физической Природой -- или, возможно, настоящей Природой. Мы совершенно заблуждаемся, мы совершенно сбиты с толку не только ложной материей, но и ложным Богом, который правил этой ложной материей. Реальность совершенно другая: совершенно другой "Бог" и совершенно другая "Материя". Тот Бог идет рука об руку с той материей, которой сопутствует та Смерть. Мать говорила "Ты", потому что еще нет языка для той другой материальной реальности: Вот в чем беда, ты говоришь "Божественное", а они подразумевают "Бог" -- существует ЛИШЬ То: То одно существует. То, что? Единственно То существует! она называла это "Господь", вы можете называть это как вам угодно -- это другая вещь. Это та Вещь, в которой больше не существует "Я": раздавлено, ушло. Тотальное сознание. Полное движение, тотальная мощь. Существует лишь тотальность. Без экрана. Следующее сознание. Другой вид, который не является больше ни человечеством, ни сверхчеловечеством, не улучшением животных: нечто иное. Нечто, подчиняющееся другому закону, который не имеет ничего общего со всемирной гравитацией. И все же это происходит в физическом, материальном теле. Божественная, материальная реальность. И "божественное", больше не являющееся "другим"... это то, чем вы являетесь на самом деле, что составляет все. Не некий "Ты", высоко вверху, за сотни миль, кого вы не знаете: Он повсюду, Он постоянно здесь, Он внутри -- и вы прилипаете к Нему. Это единственное решение. Понятие "Бог" использовалось, чтобы достичь другой стороны -- но что вы скажете, когда все окажется на одной и той же стороне?

Первый и абсолютный ключ -- сдача. Только это больше не мистическая сдача на вершинах существа: это материальная, телесная сдача. Пока есть персональное усилие, это... О! Подобно человеку, толкающему бочку на вершину горы, когда бочка всякий раз скатывается назад... Потому что, по мере того, как меняется равновесие между различными частями существа, и возрастает доля светлых частей, тогда остальное кажется все более и более неуместным и невыносимым, и действительно становится очень отвратительно; так что все чаще и чаще возникает совсем спонтанное, простое и полное движение: "Я сам ничего не могу поделать с этим. Это невозможно, я не могу, это такой сизифов труд, что это невозможно -- Господь, сделай это за меня." И когда ты делаешь это с простотой ребенка, просто так, искренне, действительно убежденным, что не можешь сделать это: "Это невозможно, я никогда не смогу сделать это -- сделай это за меня", тогда все чудесно! О, Он делает это, мой мальчик, и впоследствии ты ошарашен: Как!... Масса вещей исчезли и никогда не вернутся впредь -- ушли, пуф! Некоторое время спустя ты начинаешь изумляться: "Как это возможно; это было здесь..." просто так, пуф! В одну секунду... Это единственное решение, нет других. Все остальное... стремления, концепции, надежды... это все еще сверхчеловеческое, но это не супраментальное. Это высший тип человечества, пытающийся подтянуть все человечество, но это бесполезно. От этого нужно отказаться. Тогда может прийти эта Вещь, сможет занять свое место. В этом весь секрет... и позволить себе быть поднятым, пока ты не исчезнешь.

Лучший способ пройти через сеть -- стать потоком воздуха.

Должно исчезнуть "я рептилия", чтобы могло возникнуть "это птица". Компетенция рептилии совершенно бесполезна для птицы.

И, в конечном итоге, единственно исчезающей вещью является экран. И ВОТ МЫ.

Только, - добавила Мать, - ты не должен пугаться -- если ты напуган, то становится ужасно. К счастью, мое тело не из пугливых!

Действительно, существуют совсем радикальные последствия, по сравнению с которыми наши ядерные расщепления выглядят как некое дурное и неуместное ребячество, за исключением смерти, которая остается единственной силой в этом ложном мире.

Теперь мы действительно вступаем в магический лес.

Теперь может начать просачиваться Вибрация.

Теперь мы вступаем в другой мир, и тем не менее, тот же самый.

XIII. ПУТИ УНИВЕРСАЛИЗАЦИИ

Эту сеть не уничтожишь за один день, и не появится просто за один день чистый клеточный разум, освобожденный от гипноза физического разума. Это произойдет лишь в 1965. Истинное тело должно быть вырвано из ночи мира, из целого мира. Помехи, препятствующие нам попасть "туда" -это не досадные ошибки или некое негодное бремя, так что когда мы продеремся через все это, то достигнем прекрасного супраментального прояснения. Все устроено несколько посложнее, опыт следует по длинному, нескончаемому пути через лес, и дни идут за днями: вы дошли до пункта B, пункта C, D... -- изменения во времени, в пространстве, во сне, в видении, в органах чувств -- затем другое маленькое прояснение, другой поток, каждый из которых подобен миру в себе, и цепочка переживаний A1, A2, A3... кажется теперь далеко, далеко "позади", как если бы ее никогда не было. Вы идете из одного несвязанного мира в другой, из одного несвязанного места в другое. Затем внезапно, без какой-либо причины, в конце того пути, вы снова оказываетесь в переживании A, но теперь оно значительно расширено и углублено, с целой серией новых волн и наложений, как если бы то переживание тайком изменилось и приобрело другой смысл и последствия, благодаря тому лишь факту, что между делом вы прошли пункты B, C, D... . Затем вы снова расширяете свой путь, оставляя цепочку A1, A2 и найдя B2, C2, D2,... которая тоже успела измениться. Это подобно глобальной прогрессии, в которой ни одна точка не является "хорошей", и ни одна точка не является окончательной или покоренной раз и навсегда: ничто "там" не находится в каком-то месте, все -- вообще везде. И временами, в некоторой неожиданной точке этой прогрессии, вы как бы оказываетесь перед тотальным секретом: внезапно кажется, что все линии сливаются... и снова все ушло. И вы ходите и ходите; где же Секрет? Мать прикасалась к нему сотни, тысячи раз. И все же можно было бы сказать, что она никогда не знала, в чем Секрет: она проживала его, "вырабатывала", не давая названий. Она ходила, и этот Секрет приходил в бытие через ее хождение. Это не ментальный ход через некоторую математическую проблему, решение которой кроется в самом конце: это клеточный ход, прогресс тела. Это новое тело, делаемое в старом теле или возникающее из старого тела: новый мир, появляющийся из старого. Все точки равным образом хороши, являются тем, и все они равным образом необходимы, чтобы достичь требуемого развития. Пожалуй, можно сказать, что весь лес появляется сразу же, вообще в любой точке, как только все было пройдено. Тело Матери было символическим телом, в котором возникало тело нового мира. Недостает лишь одного звена, чтобы это было видно всем: нескрытый лес, тотальный курс, секрет в каждой точке. Развуалированная Амазония. Новый мир под нашими ногами. Новое тело здесь. Нам нужно лишь начать осознавать нечто. Чтобы перейти в мир иной, она прошла через все это. Так чего же недостает? Секрет заключается как раз в том, чтобы знать, чего недостает, а не то, что уже здесь.

Есть некая вуаль, которая должна быть поднята где-то в нашем сознании.

Мы всегда гадаем, не является ли эта вуаль тем самым физическим разумом: "заклинанием искажений", о чем говорил Шри Ауробиндо. Некая черная магия глубоко внизу, в клетках.

Настоящая материя

Когда немного распускаются ячейки сети в результате имперсонализации, как и под ударами мантры, то начинают возникать всевозможные явления, поначалу довольно неуловимые, как дуновения ветерка, но постепенно становящиеся более точными и крепнущими с годами. Но поначалу истинная супраментальная Вибрация начинает просачиваться в материю не "крушащим" или "ослепляющим" образом, а в тонкой форме, которую Мать описывала множество раз: Как только это начинает устанавливаться здесь, я вижу, что оно производит ту маленькую вибрацию -- мерцающие вибрации -- которые кажутся совершенно необходимыми, чтобы проникнуть в эту материю. Но действительно можно гадать, в каком направлении разворачивается этот процесс: слова "проникнуть в эту материю" оставляют впечатление чего-то "позади" или "вне", что проникает в телесную субстанцию, но действительно ли это "проникновение" снаружи или, скорее, некое прояснение, которое позволяет нам видеть и воспринимать или чувствовать то, что всегда было, под ячейками сети? Мы всегда гадали, как следует понимать этот процесс. Вопрос кажется очень простым, но он влечет за собой совершенно разные последствия, которые меняют всю перспективу процесса: в одном случае это "другая" вибрация мало-помалу проникает в старую материю и модифицирует ее -- следовательно, это трансформация одного под действием другого; в другом случае, это реальное положение вещей, настоящая вибрация, настоящая форма начинает проступать сквозь ячейки сети -- следовательно, это замещение или развуалирование. Мы будем задавать себе этот вопрос прямо до самого конца. Годы спустя, пройдя весь курс и пройдя через изрядное число переживаний, Мать вернется к этому "мерцающему" просачиванию и внезапно, "просто так", в середине разговора, она сделала одно замечание, которое оставило меня совершенно озадаченным. И так все время было с Матерью. Те открытия, столь грандиозные, что ученые написали бы о них тома, никогда не казались ей "открытиями": она просто отмечала текущий факт или, скорее, он становился ей известным, и на этом все кончалось, она продолжала идти дальше -- Мать была полна открытиями столь же прозрачно-очевидными, как воздух, которым дышишь, но она не всегда утруждала себя тем, чтобы отмечать их и говорить: да, это открытие. Она просто проживала вещь, не ментализируя ее -- открытия оставлялись на потом, когда находилось им подходящее название. В сущности, все уже открыто в путешествии Матери, но ничто не названо, так что это как бы и не существует -- для нас. Но в тот раз она назвала открытие. Она наблюдала, как то мерцающее просачивание вызывало новый целостный способ бытия в теле: Способ бытия, который будет светлым, гармоничным. Этот способ бытия все еще очень трудно определить, но в этом поиске присутствует постоянное восприятие (которое транслируется видением) многокрасочного света, содержащего все цвета: все краски, но не слоями, а как комбинация мельчайших точек, комбинация точек всех цветов... И мы припоминаем "радужный свет", который она восприняла в начале столетия в глубинах Несознательного -- что означает завершение грандиозного курса (можно сказать, курса земли: тело Матери было земным подобно любому другому телу), поскольку тот свет больше не был где-то там, под бездонными глубинами, в каком-то "гроте", а был прямо здесь, на пороге ее тела, мерцая через все поры ее кожи, так сказать. Вуаль стала тоньше. И она добавила: Теперь я вижу это постоянно, в связи со всем, и это кажется тем, что можно было бы назвать восприятием настоящей Материи. Все возможные цвета комбинируются в светлых точках, не смешиваясь при этом. Все кажется СДЕЛАННЫМ из этого. Полагаю, что после этого она больше никогда не говорила о "настоящей Материи": пришло и ушло. В другой раз было нечто иное, что она не называла. С другой стороны, она все чаще и чаще будет говорить о "ложной материи", как если бы эти крапинки многокрасочных вибраций были настоящим способом бытия материи, который постепенно проявлялся или становился более отчетливым по мере освобождения сети -- именно эту сеть она назовет "ложной материей". Так что все больше и больше кажется, что это явление можно рассматривать скорее как замещение настоящей Материей или развуалирование настоящей Материи, чем как трансформацию старой материи в нечто "иное". Тогда проясняется множество вещей. Все те, кто ожидали увидеть Мать внезапно помолодевшей, несгорбленной и великолепной в той же самой старой телесной субстанции, смотрели на это явление неправильным образом. Возможно, мы неправильно смотрим на всю землю: может быть, новый мир -- это не ожидаемая трансформация старого, а настоящий мир уже здесь, замещая старый. Грандиозное изменение перспективы. Полное растворение сети. Лучше следует знать, на какой стороне стоишь.

Но то восприятие настоящей Материи в ее теле, в объектах, во всем, было не только видением -- ведь, в конце концов, видения хороши для тех, кто способен видеть -- оно материально и телесно транслировалось совершенно другим способом бытия в материи, как если бы законы больше не были в точности прежними. Так мы можем понять, что необходима некая адаптация, чтобы препятствовать тому, чтобы тело внезапно не дезинтегрировалось или испарилось под давлением новых законов, или, скорее, из-за внезапного исчезновения старых законов, которые висели на теле тоннами свинца. Свинец кажется нам легким. Тюрьмы для нас не существует. Мы должны выбраться из всего этого, чтобы понять, что оно сделано из свинца и является тюрьмой. Но в тот момент, когда мы выбираемся из всего этого, есть весьма... особенный переход для старого тела -- действительно, как можно быть в двух телах или двух материях одновременно? Как мы вступим в одно, не умерев в другом, или, по крайней мере, не упав в обморок? Это как дышать двумя совершенно различными воздухами, одним - смертельным, а другим - живым -- и как вы останетесь живы, находясь в смертельном? Как вы можете быть в настоящей Материи, жить в настоящей Материи, не теряя другую -- которая является мостом, связующим звеном со старым земным существованием и позволяет вам продолжать в нем быть, жить, видимо делать то, что делают все другие, говорить с другими и быть им доступной? Мы доступны лишь до тех пор, пока смертны как и они, ложны как и они, темны, тяжелы, стареющи, болезненны... Все больше и больше будет это становиться проблемой Матери. Нечто подобное проблеме первой амфибии. Короче говоря, проблема заключается в том, как быть на обоих сторонах сети. Быть в смерти, не умерев в ней.

Новый способ бытия

Этот новый способ бытия Материи (или бытия в Материи) обретал форму постепенно, очень осторожно, но все же... И, прежде всего, как он манифестирует, что является спусковым механизмом другого движения? Тело очень просто, как бы там ни было: оно дышит легко, оно дышит тяжело; ему удобно, оно устало; у него своя рутина, оно делает свои ежедневные жесты. В тот момент, когда меняются заведенные привычки, все начинает скрипеть. В теле миллионы привычек, все является привычкой. Его привычки, какими бы они ни были -- хорошими, плохими, полезными, вредными -- являются частью сети, они внутри сети. В конечном итоге сама сеть является привычкой, миллионами привычек. Привычка доброго здравия или неважного самочувствия, и, в конечном итоге, привычка смерти, потому что "так заведено", это привычный способ поведения тел. Теперь же, когда мы ищем способ разрушения привычки, какой бы микроскопической и пустячной она ни была, должно возникнуть некое новое движение. И тогда сразу же нечто начинает скрипеть. Это нечто довольно легко впадает в болезнь, потому что приходит в расстройство, и все внезапно становится очень надоедливым: "Мир, несомненно, совершенно отвратителен." Все отвратительно. Сеть расстроена. Это даже кажется смертью (о, всего лишь шепот!), и действительно любой скрип указывает в этом направлении, если вы хоть немного заденете сеть или проникнете через нее. Вы можете притронуться к сети вообще с любой стороны, в любой точке, и, удивительно, вы всегда оказываетесь перед смертью -- пронырливой маленькой смертью, столь глупой, что вы смеетесь, когда замечаете ее, и вы выбрасываете ее в окно; но она не забывает, она просто ждет своего часа. Ни одно наше ментальное хвастовство в конце концов ничего не может поделать с эти: она делает, тайно.

Поэтому мы можем схватить сеть привычек вообще с любой стороны, но если мы пристально посмотрим, то увидим одну привычку, которая как бы является матерью всех остальных: это привычка пораженчества. Она препятствует любому начинанию нового движения. При малейшем недомогании тело мгновенно сдается: о, это такая и такая болезнь, она будет тянуться так много месяцев, столь много лет, и затем мне нужно сделать операцию, а потом... полный перечень. Приходят даже сны физического разума, в которых вы подвергаетесь операциям, которые длятся часами, переносите все стоически (кто знает, с каким смиренным восторгом). Физическое сознание, которое вызывает функционирование клеток [или, точнее, которое гипнотизирует клетки] приучено к усилию, борьбе, страданию, пораженчеству, столь привыкло ко всему этому... и это повсеместно. В людях настаивает на своем только ментальное сознание, а физическое сознание всегда, по привычке, предвидит катастрофу -- другими словами, конец. Конец, который был неизбежен из века в век; эта привычка намертво прицепилась. Так что все очень трудно. Требуется очень медленная и постоянная работа, чтобы заменить такую привычку -- по сути, пораженчества -- верой, истинным сознанием. Истинным сознанием того, что истина - это Гармония, истина это прогресс, истина - это свет, истина... А тело, физическое сознание, неизменно впадает в свою старую привычку, что Мать назвала "старым способом": В теле так много глупости! Например, в любой момент (они длятся несколько секунд или минут, ты понимаешь), в каждый момент есть выбор между тем, чтобы продолжать старую привычку или прогрессировать к сознанию. И так все время. И из-за ... инертности (что это? это даже не дурная воля, потому что это глупо: это глупее дурной воли) есть "естественная" тенденция выбирать вырождение, а не усилие к прогрессу. Это инертная тупость. Но когда тело знает и делает усилие, то это всегда, всегда приводит к свету, да, подобному вибрационным волнам; и волны, связанные с прогрессом, всегда многокрасочны, переливаются всеми цветами. Они связаны с маленьким спонтанным усилием отвергнуть инертность. И это не связано с важными событиями: это явление каждой минуты, для всего, все время, все время, все время -- для всего.

Так что есть некое усилие или способ бытия, который вызывает некоторую "пористость" в теле.

Когда есть то усилие, которое является скорее зовом внутри, потребностью быть чем-то иным, отличным от аморфной массы, которая отсчитывает несуществующие минуты подобно счетчику такси, когда мантра продолжает крушить эту тяжелую непрозрачность, тогда внезапно появляется в теле -и затем все чаща и чаще -- некое светлое набухание, как расширение, которое поистине является стремлением тела, его криком, его призывом воздуха в гущу этого продолжающегося удушения: тело внезапно начинает задыхаться, как если бы оно начало осознавать сеть. Это расширение, воспринимаемое в клетках и повсюду поистине как "светлое набухание", может даже стать довольно сокрушительным и репрессивным другим образом, как если бы в теле было недостаточно места, как сели бы оно было все еще слишком засорено. Это знак просачивания другого движения, которое постепенно становится легким и "текучим", по мере того, как субстанция проясняется и имперсонализируется. Интеллект чувствовал то же самое, когда он начал вылупляться из первого кокона неведения: он задыхался, он чувствовал, что постоянно ударялся об уродство, глупость, ничтожность повсюду, и был всем этим зажат. То же самое происходит с сознанием тела. Но здесь глупостью являются все физиологические законы. И начинает появляться новая мода бытия, поначалу неуловимая и почти подобная легкому дуновению, но которая будет иметь громадные последствия. Мы не знаем грандиозной мощи, дающей ростки в этих микроскопических процессах. Это светлое мерцание... кажется истинной модой бытия, - сказала она поначалу; я еще не уверена, но в любом случае это гораздо более сознательная мода бытия. И я вижу это все время: с открытыми глазами, с закрытыми глазами, все время. И тело имеет любопытное восприятие одновременно тонкости и "проницаемости", так сказать, гибкости и не совсем исчезновения, а значительного ослабления жесткости форм. В первый раз, когда тело чувствует это в той или иной своей части, оно чувствует... немного потерянным, как всегда, ощущение того, что нечто ускользает от него. И вот когда начинается серия обмороков. Но если ты остаешься очень спокойным и тихо ждешь, это просто замещается некой пластичностью или текучестью, которая кажется новой модой бытия клеток. Вероятно, это заменит физическое эго. Это действительно кажется пустяком, но некоторым образом это означает растворение всего, что составляет основание или силу сцепления нашего тела: из-за чего вы ощущаете себя телом, ощущаете "мое" тело -- то есть, привычку, сформированную сетью. Миллионы аккумулированных привычек, сплетенных в вибрационную сеть и составляющие физическое "я", точно также, как существует ментальное "я" и эмоциональное "я". Выбраться из сети -довольно необычное приключение и нелегкое. Но каким-то образом Мать открывала путь в своем собственном теле, немного наподобие тому, как древний ископаемый ящер учился, как отращивать крылья -- за исключением того, что теперь все более радикально. То есть, - продолжала Мать, - кажется, что жесткость формы должна уступить свое место этому новому способу бытия. Но, знаешь, первый контакт всегда очень... "неожиданный"; но мало-помалу, тело приучается к нему. Немного труден именно момент перехода от одного способа к другому. Переход происходит постепенно, но есть момент... просто в моменте перехода есть несколько секунд, которые... по меньшей мере, я могу сказать, "неожиданные". Все привычки растворяются подобным образом. И для всех функций тела то же самое: для циркуляции крови, пищеварения, дыхания -- для всех функций. И в момент перехода это не так, что одно внезапно замещает другое, а есть некое состояние текучести между этими двумя состояниями, вот что трудно.

Тело Мира

Это просачивание поначалу трудно переносить. Все дезорганизуется, есть некий скрытый протест: "Как наступаешь на муравейник", - сказала она, и это точно так. Все становится очень агрессивным, и может показаться странным, что все материальные вещи, даже объекты, животные и все люди вокруг становятся очень агрессивными, как если бы была некая тайная солидарность в материи. Я сам наблюдал очень примечательное явление, которое повторялось несколько раз, так что я мог ухватить суть дела. Сам по себе это странный опыт: как только вы хотите попытаться понять, как вещи на самом деле работают в материи, так сразу же происходит так, как если бы все приходило дать вам некую демонстрацию -- соучастие в другом направлении -- все приходит в жизнь и кажется, что отзывается эхом повсюду, за десять тысяч миль от вас и прямо под вашими ногами. В те дни я заметил не только некое "возмущение в атмосфере", не только всевозможные маленькие, микроскопические инциденты, накатывающие волнами, одна за другой (в людях и окружающих объектах, в моих собственных жестах), но даже и животные начинали роптать, и неминуемо я находил скорпиона на пороге своей комнаты или на лестнице... как сели бы все двигалось в том же самом пагубном, микроскопическом ритме. Как если бы вся материя начинала одновременно скрипеть, так сказать. Есть маленькие беспорядки, есть и большие беспорядки. Во второй раз, когда супраментальная Сила пришла, чтобы утвердиться в ее теле, в 1961 году, Мать отметила: Любая возможная трудность возникает во весь рост -- как это должно было происходить и наверняка происходило со Шри Ауробиндо, я поняла это. Я поняла. Да уж, это не шутка, ты знаешь! Я удивлялась, почему все то свалилось на него так жестоко -- теперь я поняла! Потому что та же самая жестокость навалилась теперь на меня. В действительности, все в материальном сознании все еще восприимчиво к действию враждебных сил -- не в точности в сознании тела, а, можно сказать, в материальной СУБСТАНЦИИ, КАК ОНА ОРГАНИЗОВАНА РАЗУМОМ: первыми движениями Разума в Жизни, что вызвало переход от животного к человеку. Я имею в виду первую ментализацию Материи. Что же, есть нечто, что там протестует, и этот протест вызывает беспорядки... Вот что это, перед прославленным физическим разумом было замечательное нечто, что было сформировано с человеком и что вызвало переход от животного к человеку. В животных нет физического разума; у них есть только клеточный разум. Тюрьма существует только для нас. "Несознательное", которое во всех традициях помещается в начало времен как некая первичная скала, является на самом деле человеческим явлением. Это явление физического разума: это вуаль или стена грязи. Сеть. За этой сетью все сообщается друг с другом, нет делений. Эволюция попала в тюрьму и стала завуалированной лишь сотни миллионов лет спустя, по причинам индивидуализации, о которой мы уже упоминали. Но если это верно, если именно физический разум порождает стену, тогда мы перед лицом чудесной возможности: нам не нужно совершать "эволюцию", трансформацию или мутацию, охватывающую века и сопутствующие мучения -- нам нужно лишь разрушить ту Стену. И все здесь. Тотальное Сознание здесь, тотальное Движение, Шакти, тотальная Мощь здесь. Мы пытались разрушить Стену сверху, но она должна быть разрушена глубоко внизу, в материи. Мы пытались стать сверх-людьми в сети, но это сама сеть должна быть разрушена, и любое "сверх" уже здесь, гораздо более невообразимое, чем мы можем даже подумать. Только, в тот момент, когда вы прикасаетесь к сети, она начинает скрипеть, и все скрипит: "поднимается во весь рост", - сказала Мать, и она добавила: То есть, это введение нечто совершенно нового в эту Материю, и тело протестует.

Тело мира протестует.

Оно яростно протестует против слабого мерцания тайно пробивающегося света, стремящегося в конечном итоге разрушить весь его способ бытия.

Но как может одно тело, одно маленькое тело, само по себе, в малоизвестном Пондишери изменить тело мира? Этот был мой постоянный вопрос в течение первых лет с Матерью. Поскольку меня занимала проблема всего мира, и я не видел, как эта улыбающаяся маленькая Мать, ходящая взад-вперед по своему коридору среди тех скрипящих людских образчиков может "трансформировать мир". Это казалось мне какой-то сказкой. Как можно, разрушая маленькую привычку здесь -- в этой пылинке на масштабах всего мира -- тем самым разрушить грандиозную привычку всего мира? Конечно, я видел, что все маленькие привычки вокруг нее как бы скрипели хором, но... "Как может та работа, которую ты делаешь в своем собственном теле, оказать общее воздействие на телесную субстанцию вне тебя?" Тем же самым образом, - ответила она, - поскольку вибрации распространяются. Например, всякий раз, когда я оказывалась в состоянии покорить нечто -- я имею в виду найти истинное решение к тому, что мы называем "болезнью" или неправильным функционированием (ИСТИННОЕ решение, то есть, не ментальное решение, не обычное знание, а духовное решение, вибрация, которая ОТМЕНЯЕТ болезнь или приводит вещи в порядок), я всегда очень легко могла вылечить людей от того же самого -- послав ту вибрацию. Вот как происходит. Потому что субстанция ОДНА. Все ЕДИНО, ты понимаешь, мы забываем это все время! Мы всегда чувствуем отдельность -- это совершенно и крайне ложно. Потому что мы основываемся на том, что видят наши глаза, к чему прикасаются наши руки... это настоящая Ложь. Как только ты немного изменишь свое сознание, ты поймешь, что... ты знаешь, это как картинка, наклеенная на что-то. Но это не верно, это вовсе не верно. Даже в наиболее материальной материи, даже в камне -- даже в камне -- как только ты изменишь свое сознание, так все это деление, все разделение полностью исчезает. Это... (как бы выразиться?) способы концентрации, вибрационные моды В ОДНОЙ И ТОЙ ЖЕ ВЕЩИ.

Таков процесс духовного заражения. Все вибрации заразительны, хорошие тоже.

Тогда это меня убеждало, потому что Мать, говоря что-то, заставляла вас видеть вещи, вы чувствовали их в вашем собственном теле. Но я все равно продолжал задавать тот же самый вопрос в той или иной форме. "Как может это нелепое маленькое движение, шею которого я свернул в моем сознании, быть выкорчевано повсюду в мире?" Здесь я поставил перед Матерью более хитрый вопрос, и действительно я имел право делать это, поскольку в тот момент она еще не нашла настоящего механизма: она подводилась к нему "ударами кулака и молотка". Она ответила: Ошибкой будет думать, что есть какое-либо "персональное" движение в мире; это невежественное сознание человека ДЕЛАЕТ ЕГО ПЕРСОНАЛЬНЫМ, но это не так: эти установки распространены по всему миру. И затем она добавила: Это пришло с Разумом, у животных этого нет, и как раз поэтому я чувствую некую мягкость в животных -- даже в считающихся наиболее свирепыми -- чего не существует в человеке. Что же, хорошо, но если даже эти волны имеют общую природу, то как тогда сам факт того, что я устранил движение из моей персональной сети, устранит его из сети мира? Требуется где-то затронуть некий корень. И Мать обычно объясняла мне свой метод, который она использовала тогда в течение десятилетий (и, вероятно, могла бы использовать века, не произведя никакого реального радикального изменения). Это духовный метод всех выдающихся йогов (тех, кто работают для мира, молчаливо). Мать выходила из своего материального тела, индивидуальной маленькой сети, и неизбежно, как только вы выходите из сети, все становится всеобщим. И она воздействовала на различные универсальные слои сознания: ментальный, витальный или подсознательный слои, все те волны наших блестящих или не столь блестящих идей, наши абсурдные или более вредные реакции: Когда ты выходишь, чтобы сделать какую-то работу по трансформации, например, принести Свет в различные слои земной жизни, то ты имеешь дело не с индивидуальным подсознательным, работа не делается через индивидуализацию. Она делается через противоположное движение, через некую универсализацию. В тот момент, когда ты становишься универсальным, ты можешь воздействовать на целое. Ты можешь отделить себя в мышлении, но не в реальности, что означает, что если ты хочешь устранить подсознательное в себе, то твое движение должно быть общим; оно не может быть персональным, так ты ничего не добьешься. (*)

(* Чтобы делать различие между индивидуальным подсознательным, которое обычно является полем исследования современной психологии, и универсальным элементом, на который здесь ссылается Мать, мы будем использовать терминологию Шри Ауробиндо: "Все на земле базируется на Несознательном, как его называют, хотя на самом деле это вовсе не несознательное, а скорее полное "под"-сознание, подавленное или инволюционное сознание, в котором есть все, но ничто не сформулировано или выражено. Подсознательное лежит между этим Несознательным и сознательным разумом, жизнью и телом.")

И Мать рассказывала мне о работе, которую она делала особенно по ночам, когда у нее был небольшой покой, и она выходила из тела: Это происходит каждую ночь. И это выражается всевозможными сценами и символами, всевозможными воспоминаниями, от слов до образов. И есть группы и категории тенденций; в деталях представляются различные человеческие тенденции. Эти "категории тенденций" или "земные позиции", эти тысячи глупых реакций, которые нужно было уничтожить, обычно принимали всевозможные лица, иногда странные составные лица, как если бы одно лицо представляло дюжину или, возможно, сотни лиц: оно представляло не одну персону, а скорее, позицию: Иногда эти персоны составлены из черт нескольких других персон, взятых вместе, чтобы ясно указать, что это вопрос состояния сознания, а не индивидуальности. Редко, когда это индивидуальность: это состояние сознания. Припоминаю, что даже в Японии было четыре человека, которых я никогда не могла отличить друг от друга в своей ночной деятельности: все четверо всегда были смешаны вместе (и Бог знает, они даже не знали друг друга!), смешаны вместе, потому что их подсознательные реакции были идентичны. Был англичанин, француз, японец и еще один, все из разных стран; да, ночью, все они были на одно лицо! Как если бы ты видел одного через другого. Вот как образчики в Ашраме представляли свое универсальное значение: В этой работе люди вокруг меня подобны семействам в тех мирах, иными словами, существуют типы, и каждый представляет некий тип... Эти типы принимают лицо кого-то, с кем я имею или имела персональную связь, но для меня это типы: "А, такой-то и такой-то тип!" -- и он может представлять ТЫСЯЧИ людей. И воздействие на представителя типа отзывалось на всех, кого он представляет. Но Мать добавляла: Это работа, которая кажется... бесконечно -- нескончаемой, в любом случае.

Можно гадать, является ли это действительно решением, может ли корень проблемы действительно быть затронут таким образом. И затем ее работа в дневное время, посреди тех людей, которых нужно увидеть, тех трудностей, которые нужно разрешить, того сопротивления, которое нужно преодолеть, тех тысяч маленьких реакций в и вокруг ее тела, все это имело тот же символический характер: Физические детали неважны сами по себе, но они симптоматичны в целом... Да, как маленькие скорпионы, снующие возле твоей двери. Одна болезнь -- это миллион идентичных болезней. Другими словами, трудности, препятствия, сражения, победы, прогресс -- это ничто само по себе, но это указатели общей тенденции -- есть моменты фантастического продвижения или прогресса, которые кажутся чудесными; а в целом, виденное вместе, ощущается... ощущается как толчок -- глобальный толчок.

Бездна толчков, будьте уверены.

Но исчезнут ли из-за этого образчики-скорпионы?... Возможно, после нескольких столетий "глобальных толчков".

Действительно ли таким путем может быть разрушена сеть мира?... Задать этот вопрос, означает поставить под сомнение все духовные методы со времен начала духовности. Это означает априори допустить, что правы все материализмы мира, которые постоянно отрицали силу Духа и утверждали превосходство их машинерии для улучшения материального существования... хотя материализм был недавно несколько поколеблен.

И ответ, единственный ответ -- тот ответ, который Мать откроет в своем теле -- заключается в том, что есть лишь единственный способ вылечить тело мира: быть телом мира. Есть лишь один способ разрушить сеть, это разрушить ее в теле, которое стало всем телом земли. Следует выбраться из сети не оставляя своего тела. Экстаз -- это всего лишь милая маленькая греза. Можно реально и тотально воздействовать лишь на то, чем являешься. Если вы хотите воздействовать на земную Материю, вы должны быть всей земной Материей. То, что нужно, это материальное заражение. Можно найти решение не свыше или внутри или снаружи, или в ходе медитации или созерцания или выйдя из тела в четвертое или сотое измерение, а став каждым атомом, каждой вибрацией земного тела. А как это возможно? Ментально можно понять, как можно стать космическим сознанием и слиться со вселенским Разумом; даже витально понятно, что можно стать великой Энергией жизни и слиться со вселенским Динамизмом (даже если вряд ли найдутся земные примеры этого, за исключением, возможно, на очень малом масштабе, Наполеона, Александра Македонского или Чингиз-хана). Но телесно, как может одно маленькое тело стать всеми телами и впустить всю убогость мира, не умерев от этого? Как, даже физиологически, может оно расширить свое клеточное сознание, не взорвавшись и не растворившись?

И, наконец, маленькое мерцание могло бы действительно войти в тело мира, только если тело Шри Ауробиндо или Матери стало бы телом земли.

"Каждый атом", - сказал Шри Ауробиндо.

Маленькие двери

Мать была вынуждена жить ответом; сама Материя давала его. На самом деле мы всегда в ответе! Он постоянно дается нам, во всем, в малейших деталях, но мы не знаем, как увидеть его, мы даже не знаем, что является ответом, мы постоянно покрываем вуалью все происходящее: с нашими идеями или предпочтениями или реакциями или ощущениями ничто не достигает нас в чистом виде, все завуалировано и искажено заранее, интерпретировано тем или иным образом, и всегда "это правильно", "это неправильно", "это хорошо", "это плохо", "это ужасно", "это отлично"... Птица не задает никаких вопросов, она не спрашивает, где находится Сибирь: она летит прямо в Сибирь. И мы постоянно внутри той "Сибири" или Амазонии, той настоящей страны, которую мы ищем, внутри ответа на все наши вопросы, "реализация" никогда не в будущем, а всегда здесь, перед нашими глазами, под нашими ступнями -- только мы не знаем, что это она. Мы живем с ложным ощущением будущего, наше ощущение времени -- это Ложь, подобно остальным нашим восприятиям сети, подобно туберкулезу, смерти, гравитации и "потустороннему". Это все неимоверное сплетение нереальности. Мать обычно называла это объективной нереальностью, и мы полностью понимаем, что она имела в виду. Только недостаточно продумывать вещи и понимать их ментально: мы должны научиться проживать их в наших телах, мы должны уничтожить Привычку. Мы должны снова найти полную Амазонию, которая здесь, каждое мгновение, со всеми ответами.

Мать проживала ответ, там, в гуще всех ее образчиков. Она не знала -- или пока еще не знала -- что это было ответом; с чувством удивления она стала обнаруживать, что все является Ответом. Я говорил, что она никогда не знала, чем был Секрет, и все же она притрагивалась к нему, проживала его тысячу раз -- но знает ли птица, что "это Сибирь"? Возможно, она замечает некоторое изменение климата. Аналогично, Мать замечала много маленьких изменений климата -- Сибирь для географов. Я географ Матери. В обычной жизни, сначала что-то продумываешь, затем делаешь -- но здесь как раз все наоборот! В этой жизни мы должны делать, а затем, впоследствии, ты понимаешь, но долгое время спустя. Сначала нужно сделать, не раздумывая. Если ты начнешь думать, то испортишь все. То, есть, ты просто вернешься на прежний путь. И Мать добавляла: Невозможно говорить об этих вещах! Если бы можно было о них говорить, то они были бы здесь. И даже тогда, вероятно, ты не смог бы о них говорить. Она ходила среди своих образчиков, подписывая чеки и разбираясь в крайних сроках платежей, наталкиваясь на жалобы здесь, болезни там, недовольство учителей, недовольство учеников, "я хочу" и "я не хочу", боли в своем собственном теле и боли каждого тела, везде великая убогость, облаченная в громкие слова: Это страдание, эта общая убогость становится почти непереносимой... Это было НАЛОЖЕНО на меня как некое острое ощущение муки -что, несомненно, необходимо, чтоб выбраться из этого. Выбраться, то есть, вылечить это, изменить это -- не бежать от этого. Я не люблю бегство. Это было мое самое большое неодобрение Буддизма: все, что они советуют тебе делать просто подразумевает дать тебе возможность бегства. И она осознавала, что даже ее мука уже была неким ответом: были созданы все материальные условия, чтобы найти ответ. Удушение -- это первый шаг к тому, чтобы найти дверь. Само по себе мучение глупо, но это ложный образ или ментальная транскрипция психологического состояния, необходимого, чтобы достичь решения. И, аналогично, все ложно, и все истинно. Состояние само по себе истинно, в точности таково, как и должно быть, но ментальная транскрипция и ощущение, которое мы добавляем к нему в сети -- полная ложь. И так все в мире ложно, и все совершенно истинно! Да, она выучила, что "все глупости, которые мы совершаем -- для работы", это глупо из-за неверного смысла, который мы приписываем этому, это болезненно из-за нашей неправильной реакции, это опасно, это может привести к смерти -- и та же самая вещь, виденная и взятая по-другому, является дверью, которая ведет к победе. Мы начинаем видеть, прикасаться, чувствовать, что мы живем в мире миражей, и это очень интересно, временами почти неправдоподобно: какая-то крошка, и вещи оборачиваются Чудом, другая крошка, и они покрываются Чернотой -- и это одна и та же вещь, так называемый материальный, конкретный факт. И мы неизменно наблюдаем, что всегда именно физический Разум скрыто добавляет что-то к факту, наклеивает на него, подмешивает в него, пачкает его. И внезапно, как будто пораженная откровением, она воскликнула: Каждую секунду, каждое мгновение вселенной все в точности таково, каким и должно быть... Это всемогущество. Эти несколько слов, возможно, загадочных, начинены силой, если их полностью понять. Всемогущество, Сила, великое "Сезам, откройся!" -это, возможно, лишь вопрос восприятия, что все так, как и должно быть -но восприятия в теле. Тогда тело видит, и мираж улетучивается. Тогда тело не умирает, тогда оно не заболевает, тогда рушатся все ложные ментальные последствия. И так оно и есть. Это всемогуще и неизбежно -- это есть.

Только этим следует жить. Жить каждую секунду.

Это кажется сказочным и невероятно простым, столь простым, что в это почти невозможно поверить. Разум не может понять, что это просто -ведь его роль заключается в том, чтобы все усложнять и распихивать по ящикам.

В некотором смысле тело нужно де-ментализировать.

Выражаясь ментально, мы говорим, что Мать училась "имперсонализации", то это ужасное слово, которое подразумевает подрыв маленького я. Нечего подрывать! Нужно лишь позволить себе мало-помалу быть унесенным Очевидным. Тогда все оборачивается по-другому. Но это течение в Очевидном -- это не некое блаженное принятие всего (хотя это может стать и этим, но оно не может по-настоящему этим стать, пока тело остается в смерти -- высоко вверху можно улыбаться, это очень мило и очень по-буддистски, вырисовывается миленькая картинка, но улыбка должна быть в теле), это течение означает открытие маленькой двери всего, во всем -- все имеет дверь. Каждая вещь, каждый малейший микроскопический инцидент имеет свою "дверь"; открываешь ее или оставляешь ее закрытой. Говорить "да" или "нет" -- это не откроет двери, но если позволишь себе проскользнуть в сердцевину вещи, если приемлишь -- приемлишь даже "наихудшее"! -- тогда открывается дверь и появляется смысл, настоящее лицо вещи и ее лекарство в ядре зла или за дверью зла. "Зло" -- это в точности ментальная дверь, которую мы навешиваем на вещь -- которая никогда не является ни "хорошей", ни "плохой", а "нечто иным". Изобретательный Разум тут же воскликнет: тогда все приемлемо, даже разрушение, даже... И вы хватаете его за руку, ведь, естественно, это ожидаемое разрушение -- и он его получит. Если Разум приемлит разрушение на свой манер, то он, несомненно, получит разрушение, и еще пару добрых затрещин. Его черный клей липнет везде, это просто безнадежно, невозможно идти по этому пути с разумом, он приклеит вас при первой же возможности. Это течение в Очевидном должно действительно переживаться во плоти, должны быть открыты эти тысячи маленьких дверей в каждую минуту, на каждом шагу и повсюду -- даже не открыты: пройдены как дуновение ветерка, повторяя Мантру... и с некоторым желанием солнечной Истины или зову Истины повсюду. Что Мать называет ИСКРЕННОСТЬЮ. И она так чудесно это определила. Вот что я называю искренностью: быть способным ежеминутно ловить себя, как только становишься частью старой глупости. Старая глупость привычки бурлящего разума, накликающего свои маленькие бедствия, свои маленькие грехи, свои маленькие "нет" и "да", свои маленькие скрипы, свою старую ненасытность подобно наказанному ребенку, помещенному в клетку и пытающему поглотить весь космос через прутья этой клетки. Все это должно быть проветрено; проходишь через это и ходишь с ним и переносишь повсюду -- это "неизбежно" -но есть некий способ течь во всем этом, в то же время "держа уши востро"... чтобы не быть одураченным, проходя через все это.

Даже через болезнь -- даже через смерть, как узнает Мать. Тело также учит урок заболевания, - сказала она. Это очень, очень забавно. Разница между вещью, как она есть, каким бы расстройством она ни была, и старой привычкой видеть и воспринимать ее -- обычной привычкой, которую мы называем болезнью, "я болен". Это очень забавно. Если ты будешь оставаться действительно спокойным, то всегда, всегда возникает маленький свет -- теплый маленький свет, очень яркий и чудесным образом спокойный, где-то позади. Как бы говоря: тебе нужно только пожелать этого. Тогда клетки паникуют: "Что ты имеешь ввиду, что значит пожелать? Как я могу это пожелать, это же БОЛЕЗНЬ" -- полная комедия. Это "болезнь". Затем нечто, некая глобальная мудрость, говорит: успокойся, успокойся... не оставайся привязанным к своей болезни! И они соглашаются -- "соглашаются", как дети, которые получили нагоняй: хорошо, хорошо, мы попробуем. Они пытаются -- мгновенно возвращается маленький свет: тебе нужно лишь пожелать его. И раз или дважды, в той или иной вещи, в ТОЙ ТОЧКЕ, они согласны -- в следующую минуту все кончено! Нет больше болезни. Да не через минуту, через секунду -- кончено. Затем клетки припоминают: но как это произошло? У меня болело здесь... Хоп, все вернулось! И постоянно разыгрывается одна и та же комедия. Поэтому, если они действительно извлекли урок... О, они учатся все время, все время. Все, все происходящее всегда является уроком, всегда. Всегда, всегда: все раздоры, все трудности, все так называемые болезни, все расстройства, все приходит для того, чтобы дать тебе урок -- раз уж урок дан, с этим покончено. Но мы столь медлительны и неуклюжи, нам требуется так много времени, чтобы ОСОЗНАТЬ, что это урок, что он продолжается и продолжается... Тело начинает извлекать свой урок. И так, вместо эгоистического ответа: "О, нет! Я не хочу этого, я нисколько этого не хочу! Я 'выше' этой слабости или этого расстройства," [и Мать засмеялась] оно позволяет этому прийти, принимает его и видит, каково решение. Другими словами, вместо старой привычки: отвержения жизни, отвержения трудности и расстройства и бегства в Нирвану, это принятие всего -- и Победа.

Полное принятие, чтобы найти настоящий механизм каждой вещи, найти то, что за дверью. Другое лицо вещи, чем она действительно является, без искажения разума, без искажения чувств и реакций, искажения "заболевания" и смерти и всего. Сеть. И Мать добавила: Жизнь находится на грани того, чтобы стать чудом -- но мы не знаем, как жить. Нам нужно больше учиться. Когда мы научимся, это действительно будет нечто. И затем, по мере того, как принятие становится совершенным, по мере того, как перестаешь приклеивать "да" и "нет" ко всем вещам, обстоятельствам и находкам, тогда начинаешь плыть в "вещи", в другой вещи, в Очевидном, и открываешь чудесную организацию: Все приходит для того, чтобы ты сделал по возможности более быстрый прогресс, все: препятствия, противоречия, непонимания, бесполезные преследования, все, все, все, чтобы ты сделал прогресс. Это значит, заставить тебя коснуться одной точки, другой точки, затем еще одной, и заставить тебя прогрессировать как можно быстрее. Если ты как-то не заинтересован в этой Материи, то как она изменится?

И все эти двери открываются налево, направо, на каждом шагу и в каждую минуту, в каждом жесте, в каждой глупости, впускают воздух в существо, в повседневную жизнь -- и даже в тело. Все начинает становиться пористым.

Не понимая этого, мы подошли к Великой Двери: физической универсализации.

Мы стали широкими, как по волшебству.

Маленькое мерцание мерцает повсюду.

XIV. МЕХАНИЗМ ЗАРАЖЕНИЯ

Свечение клеток

Примечательно то, что чтобы переоткрыть чистое функционирование маленькой клетки, нужно идти к краю вселенной, и переоткрыв маленькую клетку такой, как она есть, мы можем в ней действовать так, как если бы мы воздействовали на всю остальную вселенную и жили бы повсюду во вселенной. Чистая маленькая клеточная точка, как она есть, не только содержит все непостижимым образом -- гигантская точка, сказал Шри Ауробиндо -- но что еще более непостижимо, эта точка не расширяется неимоверно, чтобы поглотить или охватить все в своем сознании - нет: эта точка находится везде, мгновенно; это не внезапная сумма миллиардов точек, это каждая из миллиардов точек, столь же "своя", как она сама. И как нам понять это? Несомненно, это нужно не понять, а пережить. В любом случае, материалистические ученые поступят правильно, отметив этот факт. Несомненно, Эйнштейн очень хорошо понял бы "математическую формулу" Шри Ауробиндо и запинающиеся не-формулы Матери, когда она наталкивалась на вещи в своем непостижимом лесу, который вел все кругами и кругами... возможно, просто вокруг одной и той же точки. Однажды -- позднее -- по запросу одного профессора, я спросил Мать: "Но как бы там ни было, на что похожа настоящая, чистая клетка, как она работает, какова в ней связь?" Мать начала отвечать мне своим мягким и тихим голосом, теми капельками слов, которые казались приходящими издалека, далекого-далека, прерываемыми вспышками света и остающимися как-то погруженными в молчание снега, а затем внезапно конденсирующимися подобно неким чистым маленьким жемчужным капелькам на листе лотоса: они сияли, это были больше не слова, а некая вибрация, содержащая весь смысл, полный и очевидный -- это невозможно передать с помощью бумаги и чернил... Клетки, - сказала она, имеют внутреннее строение или структуру, соответствующую структуре вселенной. Так что связь устанавливается между идентичными внутренними и внешними состояниями, подразумевая, что клетка в своей внутренней структуре воспринимает вибрацию соответствующего состояния всеобщей структуры. Затем она закрыла свои глаза (но она почти всегда говорила с закрытыми глазами, как будто бы из далеко-далека и в то же время с таким присутствием, что вы как бы чувствовали все в своем теле): Некто -- не знаю, кто -- только что показал мне... Была большая рука человека, и в ней было... не яйцо, но он сказал мне, что это был образ клетки. Это был некий объект, который казался мне таким вот большим [около трех дюймов], прозрачным и живым -- он жил. И он показал мне различные внутренние составляющие клетки и их связь с центром. И абсолютно точное видение, столь точное, что я была поражена, я просто выдохнула "О!"... Объект был странной формы, не совсем как яйцо, а уже на с одного конца и... не знаю, как описать это. Объект был светлым и удерживался двумя пальцами, вот так. И он показал мне его различные свечения. Периферия была наиболее темной [и мы гадаем, не является ли эта темнота на самом деле началом сети, одеянием клетки, темной оболочкой физического разума], и чем глубже ты погружался в объект, тем более светлым он становился, а центр был абсолютно светлым, ярким, то есть ИЗЛУЧАЮЩИМ. И были различные цвета, не очень выраженные, но явно разные. Одни области были немного голубоватыми, другие... Всевозможные вещи, объект был очень сложным, с различными свечениями. И СВЯЗЬ УСТАНАВЛИВАЛАСЬ ОТ СВЕТА К СВЕТУ.

Я сразу же спросил Мать, означает ли это, что центральный свет работает, затрагивая соответствующее свечение. Да, так оно и есть, через внутренний контакт существа. Было такое впечатление, что каждая клетка является миниатюрным миром, соответствующим всему миру.

Так мы начинаем ухватывать ключ к "материальному заражению". Мы начинаем видеть огни настоящего свечения Материи... Чтобы ухватить свечение пульсара из дальних уголков вселенной, вам нужен синхронный радиотелескоп, то есть, настроенный на ту же самую волну. Центральные свечения клетки абсолютно синхронны. Они видят друг друга и знают друг друга и отвечают друг другу через все пространство и все тела.

Естественно, ученые скажут, что никогда не видели свечение клетки. Демокрит и Лукреций никогда не видели атомов, и все же они были первыми атомистами.

Смена курса

Но сначала Мать должна была выбраться из темного одеяния физического Разума, толстой корки, которая препятствует чистому функционированию и заключает все в свою тюрьму. Мать "извлекала урок", как она говорила. Она открывала все маленькие закрытые двери: в повседневных обстоятельствах, в своих встречах и своих жестах. Она принимала все в совершенной прозрачности. Если отказывалась единственная маленькая вещь, то дверь мгновенно захлопывалась -- крохотная дверь, подобная двери ко всему -вы оставались запертыми в тюрьме. То есть, все происходило таким же естественным образом, как кристалл пропускает через себя свет. Уже во время своих самых первых переживаний Мать заметила: Чтобы иметь совершенное и тотальное сознание мира, как он есть во всех деталях, следует прежде всего перестать иметь какие-либо персональные реакции по отношению к любой детали, И ДАЖЕ ЛЮБОЕ ДУХОВНОЕ ПРЕДПОЧТЕНИЕ по поводу того, как все должно быть. Другими словами, полное принятие в совершенной нейтральности и индифференции -- совершенно необходимое условие для того, чтобы иметь знание через интегральное тождество. Знание посредством отождествление, что означает, что знаешь что-то потому что им являешься: знаешь аметист или м-ра Смита благодаря тому, что сам становишься аметистом или м-ром Смитом. Если есть хотя бы одна деталь, сколь малой бы она ни была, которая отклоняется от нейтральности, то эта деталь также отклоняется от идентификации. Дверь захлопывается. И, любопытно, если хотя бы одна дверь закрыта, то все так, как если бы все остальные двери не были бы по-настоящему открыты. Здесь также малюсенький уголок или мельчайшая точка содержит в себе всю Стену. Каждый имеет где-то микроскопическую стену.

Но эти стены в теле очень полезны, пока рядом другие виды! Как же существовать, когда остаешься не только беззащитным и на милости каждого, пожираемым каждым, но в то же время и стоящим на двух человеческих ногах? Это был довольно жестокий "урок", поистине -- ужасный из-за того, что кто-то должен был открыть путь: в конце концов, кто-то же должен сделать работу! - сказала она; позднее это станет Центральным Парком с протоптанными аллеями и маленькими указателями. Она подвергала себя невероятному разрушению; мы даже не можем себе представить, до какой степени. До такой степени, что вы чувствуете, что не можете идти, не оставив все и не балансируя на грани жизни. Она оставила даже всякую йогу, даже всевышние и божественные духовные реализации -- я готов был сказать даже Божественное -- и даже мысль или волю к тому, что трансформация "должна" быть выполнена, это или то "должно"... все рушилось -- даже Цель. Невозможно вообразить, чем является та "нейтральность". В действительности, это разрушение тюрьмы: золотой тюрьмы, как любой другой. Духовной тюрьмы вместе с остальными. Ты знаешь, открепленность этого вида, да, она увеличилась до такой степени, что сейчас включает все, включая любую деятельность на земле -- вероятно, это было необходимо... Это как если бы распались некоторые вещи. Они были связующим звеном между моим сознанием и работой (не мои собственные связи, потому что у меня не было никаких связей, а связи тела, всего физического сознания, всего, что соединяет его с окружающими вещами, с работой и прочим вокруг меня), что же, они распадаются, распадаются, распадаются... Все больше и больше. Прежде я обычно использовала способность схватить вещь и держать ее, но затем пришла какая-то открепленность: все отваливалось повсюду, везде, везде... Да, ты знаешь, это трансформация -- не шутка! Вчера у меня было живое впечатление того, что все эти построения, привычки, способы видения и обычные реакции, все это разрушалось -- полностью. И я была погружена в нечто... совершенно другое. Нечто... я не знаю.

Это "нечто" было началом нового вида. Было 27 марта 1961 года. Нельзя сделать новый вид, оставаясь в старом, это очевидно; но когда уходит сам свет старого вида, это становится... опасно. Матери было восемьдесят три года.

И действительно ощущение того, что ВСЕ, что было прожито или известно или сделано, все то является полной иллюзией -- вот через что я прошла вчера вечером... Одно дело, когда имеешь духовное переживание того, что материальная жизнь -- это иллюзия (некоторых людей это шокирует; что касается меня, то я нашла это столь чудесно прекрасным и радостным, что это было одно из наиболее прекрасных переживаний моей жизни), но здесь, как раз все духовное построение, которым ты жил, становится полной иллюзией! Не той же иллюзией, а более серьезной иллюзией. А я не ребенок, я здесь сорок семь лет! И, да, где-то шестьдесят лет я делала сознательную йогу со всем, что воспоминания -- воспоминания бессмертной жизни -- могут принести тебе. А теперь посмотри, где я! Так что... когда Шри Ауробиндо говорит, что нужно запастись выдержкой, я думаю, что он прав... Абсолютность Победы вне вся-ко-го сомнения, только я не говорю это в масштабах нашей маленькой ментальности. Но как раз нам предоставлено право ИЗМЕНИТЬ КУРС -- это то, что от нас ожидается: сменить курс, перестать продолжать ходить кругами. И бесполезно сдаваться, потому что затем придется начать все снова. Это то, что я всегда говорю: это возможность, иди прямо до конца. Нет смысла говорить: "О, я не могу!" потому что в следующий раз будет еще труднее.

Эта "более серьезная иллюзия", несомненно, дает нам некую пищу для размышлений. Никто не может по-настоящему измерить глубину революции, которую она совершала -- революции не в голове, а в теле, в Материи. Ученики все еще были поглощены Бхагават-Гитой и медитациями или сравнением Шри Ауробиндо и Терьяра де Шардена. Мы все больше и больше понимаем, почему Шри Ауробиндо уделял так мало внимания своей письменной работе: Сверхразум сам объяснит себя. Однажды, к моему изумлению, Мать даже сказала мне, что вся Адженда могла бы исчезнуть, и все же Действие было бы сделано. Но, все равно, это разрушение (это разорение "старого пути", мы могли бы сказать, эта "смена курса" к другой вещи) головокружительно. Ибо она теряла опору не только во внутреннем существе, но и в теле. Внезапно произошла забавная вещь: я больше не могла подниматься по ступенькам! - призналась она мне. Я больше не знала, как подниматься по ступенькам! То же самое однажды произошло посредине ланча: я больше не знала, как есть! Все обычные действия были подорваны в своей основе, так сказать. А что касается работы, я не могу ее делать. Я не могу работать. Даже простейшую вещь, которую я должна вспомнить, я не могу вспомнить. Но она улыбнулась: Что же, это будет длиться столько, сколько и должно. Все же она продолжала видеть всех тех людей, одного за другим, каждый из которых приносил ей "свою долю беспорядка" и подсознательных мыслей: "Мать теряет голову, Мать помешалась, Мать больна, Мать..." И всякий раз было так, как если бы преклонный возраст и болезнь входили в ее тело -обострялись в ее теле, но это было частью того гипноза, который должен быть выкорчеван, выкорчеван из этой субстанции. И затем внушения враждебных голосов: "Ты думаешь, что понемногу трансформируешься? Ты думаешь, что эта старая Материя собирается измениться, ты думаешь...? Но только взгляни на себя, это все чушь..." И тело очень хорошо осознает, что оно за миллионы миль от трансформации. Так что... так что не очень трудно убедить его. Гораздо труднее дать ему уверенность, что все будет по-другому. Оно даже не очень хорошо понимает, как может быть по-другому! И как можно понять нечто, что не является продолжением или улучшением предыдущего состояния, понять нечто, что по-настоящему является "нечто иным" -- нечто иное во тьме. Оно не существует. Если бы оно существовало, то было бы сделано! Его нужно сделать, чтобы возникло, или его надо раскрыть. Чтобы добраться туда, ты должен принять пока то, чтобы быть совершенно глупым! Так, я вижу внешний мир, людей вокруг себя, кто смотрят на меня и говорят себе: "Да, Мать впадает в детство!" Их вибрации приходят и затрагивают меня. И, к сожалению, иногда они способны встряхнуть меня... То, что необходимо, это оставить ВСЕ: всю силу, все понимание, весь интеллект, все знание, все, чтобы стать совершенно несуществующим -- вот что важно. Уничтожение старого вида. Но то, что все затрудняет, это в точности атмосфера: что люди ожидают от тебя, что они хотят от тебя, что они думают о тебе -- это такая досада! О, это как рой мух, которые приходят, приходят и приходят, отсюда, свыше, снизу... Тебе нужно тратить все свое время, чтобы отгонять их прочь. Мы еще должны начать осознавать тот чудовищный коллективный гипноз... как если бы весь мир был охвачен сетью гипноза, который заставляет видеть определенным образом, чувствовать, переживать, жить определенным образом; и тело охвачено гипнотической сетью -- ее следует снять не только с себя, но и со всего мира! Мать однажды сделала одну заметку, которая оставила меня крайне озадаченным, как если бы она прикоснулась к некому Секрету, который невозможно расшифровать: Тело, видимая форма, является в той же степени (по меньшей мере, в той же) результатом способа, которым видят тебя другие, как и того способа, каким ты являешься собой.