Между Памиром и Каспием

Римляне, долго и упорно пытавшиеся сокрушить своего основного соперника на Востоке, уже в I в. н. э., завоевав Египет и выйдя к Индийскому океану, обратили пристальное внимание на восточные рубежи Парфянского царства. И там, в глубоком тылу Парфии, они нашли себе потенциального военного союзника и достойного торгового партнера — могущественную Кушанскую державу.

Это государство, сыгравшее крупную роль в истории древнего мира и в развитии культуры и искусства народов Востока, долгое время фактически оставалось вне поля зрения исторической науки. Изучение этого царства началось более столетия назад, когда к нумизматам Лондона и Парижа, Вены и Петербурга стали поступать странные монеты с изображением каких-то бородатых царей и всевозможных — индийских, иранских и античных — божеств и с надписями, выполненными греческим алфавитом, но на неизвестном языке. Тогда же английские офицеры, чиновники колониальной службы, инженеры, врачи, а то и просто любознательные путешественники стали привозить из пограничных районов северо-западной Индии (нынешнего западного Пакистана) статуи и рельефы, в которых несомненные черты античной скульптуры органически переплетались с восточными, чаще всего индийскими.

Ученым понадобилось немало времени, чтобы установить, что и эти монеты, и эта удивительная скульптура принадлежали одной и той же эпохе, одному и тому же царству и что и те и другая представляли собой первые ставшие известными современной науке вещественные памятники Кушанской державы (рис. 57, 58). Однако многочисленность таких монет и широкое их распространение — их находили даже в восточной Бенгалии и у нас в Приуралье[8] — сразу же показали, что эти монеты чеканило обширное и сильное государство. Сопоставление данных, полученных при изучении этих монет, и немногочисленных свидетельств древнекитайских хроник и античных авторов позволило, наконец, выяснить, что этим государством было Кушанское царство. Выяснилось также, что в период расцвета, в I–III вв. н. э., это царство было одной из тех четырех могущественных империй, которые в то время протянулись от Британских островов на западе до берегов Тихого океана на востоке, охватив все древнейшие очаги цивилизации.

Рис. 57. Статуя Канишки из сел. Мат (Матхура)

Рис. 58. Монеты кушанских царей: Канишки (а) и Хувишки (б)

Стали известны и общие контуры политической истории Кушанского царства, но, увы, лишь самые общие. Так, удалось определить, что основали это государство потомки кочевых племен, окончательно сокрушивших власть греко-бактрийских царей. По сообщению китайских хроник, кочевые завоеватели, покорив Бактрию, не то разделились на пять отдельных владений, не то подчинили себе пять существовавших здесь ранее княжеств. Как бы то ни было, примерно через сто лет после завоевания Бактрии правитель одного из этих владений, носившего название Кушания, подчинил себе четыре других владения и образовал сильное государство — Кушанское царство. Имя этого владетеля, судя по монетным легендам, произносилось как Кудзула Кадфиз. Его сын и преемник Вима Кадфиз (или Кадфиз II), следуя по стопам греко-бактрийских царей, завоевал центральную Индию. При третьем же кушанском государе, Канишке, наиболее известном из всех кушанских владык, держава переживала период наибольшего расцвета. К его царствованию относят, в частности, завоевание Восточного Туркестана и триумф кушан в Индии, ему же приписывают перенос политического центра империи в районы к югу от Гиндукуша. Упадок Кушанского царства и разгром его армиями соседних государств и новыми волнами кочевников приходятся на правление Васудевы, кушанского царя, при котором правящая верхушка империи была уже сильно индианизирована, о чем свидетельствует, в частности, само имя этого государя.

В ходе последующих исследований выяснилось, что Кушанское царство неоднократно вело войны с двумя другими империями того времени — Парфией и ханьским Китаем — и сохраняло дружественные отношения с третьей — Римской империей. Выяснилось также, что между четырьмя империями древнего мира существовали дипломатические, экономические и культурные, связи. Из столицы империи Хань через земли Кушанского и Парфянского царств к берегам римского Средиземного моря протянулась тогда первая в истории человечества трансазиатская караванная дорога — Великий Шелковый путь, а из завоеванного Октавианом Августом Египта к морским воротам кушан — портам западной Индии пролегла регулярная водная трасса, по которой отважные мореплаватели, используя сезонные ветры муссоны, на 15 веков раньше Васко да Гамы бороздили воды Индийского океана. В дельте Нила, в прославленной Александрии, была в то время колония кушанских купцов, а на берегу полуострова Индостан недавно раскопана торговая римская фактория. Неподалеку от Кабула, в древнем Беграме, сотрудники французской «Археологической делегации в Афганистане» при раскопках кушанского дворца нашли обломки предметов из китайских лаков, индийскую резную кость и многочисленные изделия ремесленников римских провинций Египта и Сирии — стеклянные, гипсовые, металлические. В свою очередь кушанские монеты встречены на территории Римской империи, а при раскопках Помпей найдена резная индийская кость кушанского времени. Из сообщений древних авторов известно, также, что римская знать высоко ценила индийские специи и щеголяла в шелках, доставляемых по Великому Шелковому пути. Самые отдаленные области тогдашнего культурного мира были, как оказалось, тесно связаны между собой, и важным звеном этих связей была могущественная среднеазиатско-индийская Кушанская держава. О политическом значении ее достаточно определенно свидетельствуют и сообщение китайского лазутчика в Индо-Китае[9], и сведения о неоднократном обмене посольствами между римлянами и кушанами, в частности об участии кушанских послов в качестве почетных гостей в триумфе императора Траяна после его победы над даками. Однако, несмотря на свидетельства о важной роли Кушанского царства в жизни древнего мира, история его все еще изучена чрезвычайно слабо. Объясняется это тем, что до нас не дошли не только никакие местные (среднеазиатские и индийские) сочинения кушанского времени, но даже какие-либо местные предания. От некогда могущественной империи, таким образом, не сохранилось «ни былин, ни эпосов, ни эпопей». До самого недавнего времени круг местных письменных источников по истории кушан ограничивался помимо монет всего лишь короткими посвятительными надписями, оставленными кушанскими царями и их наместниками в Северной Индии на каменных статуях и других предметах, связанных с буддийским культом. Свидетельства же иноземных (китайских, античных и др.) источников настолько отрывочны, что также не позволяют решить многие кардинальные вопросы кушанской истории. В результате сейчас можно скорее говорить о существовании в нашей науке сложной «кушанской проблемы», чем о связной истории Кушанского царства.

«Дата Канишки»

Одной из важных частей кушанской проблемы была и все еще остается хронология правления кушанских царей. Практически вся эта хронология и сейчас является спорной. О двух первых кушанских государях у нас есть, правда, довольно определенные известия китайской летописи, которая сообщает, что основатель империи Кудзула Кадфиз подчинил себе четыре остальных владения кочевых завоевателей Бактрии «по прошествии ста с небольшим лет» после падения власти греко-бактрийских государей. Гибель же последних относится, как мы уже видели, примерно к третьей четверти II в. до н. э. Таким образом, деятельность Кудзулы Кадфиза, превратившегося из владетеля небольшого княжества в Бактрии в могущественного государя огромного царства, охватившего при нем помимо Бактрии почти весь современный Афганистан и Северную Индию, принято датировать концом I в. до н. э. — первой половиной I в. н. э. По сообщению той же китайской летописи, Кудзула Кадфиз жил очень долго (он «умер в возрасте 80 лет»), а наследовал ему его сын Вима Кадфиз (Йадфиз II), правление которого относят ко второй половине I в. н. э. Но если эти даты, за точность которых поручиться трудно, все-таки более или менее определенны, то последующая хронология кушанских царей Канишки, Хувишки и Васудевы целиком спорна, тем более что, судя по надписям, кушанские государи носили нередко одинаковые царские имена и, по мнению ряда исследователей, было два или три Канишки, два Хувишки, два или три Васудевы… По сообщениям армянских и китайских источников, можно, правда, заключить, что в конце 20-х годов III в. н. э. царствовал кушанский государь Васудева, но какой это был Васудева — Первый, Второй или Третий?

Кушанская хронология была бы в значительной мере определена, если бы удалось решить вопрос всего лишь об одной дате — дате воцарения Канишки, самого известного из кушанских государей. Этот вопрос важен также потому, что большинство статуй, рельефов и других памятников кушанского искусства, на которых имеются надписи, датируется годами «эры Канишки». Мы знаем, например, что кушанский храм, раскопанный французскими археологами в Сурх Котале (Северный Афганистан), был восстановлен в 31 г. «эры Канишки», а статуи, найденные в Матхуре (в Северной Индии), созданы в 10, 17, 20, 50-м годах этой эры. Годами этой же эры датированы многие надписи царей — преемников знаменитого кушанского государя. Но с какого года велось исчисление «эры Канишки», мы не знаем, и из-за этого остаются неясными не только датировка тех или иных памятников культуры и искусства, но, как мы уже видели, и почти вся хронология кушанской истории.

Понятно поэтому, что вопрос о «дате Канишки» вот уже почти столетие занимает умы исследователей. Еще в конце XIX в. ученые расходились в определении времени воцарения Канишки более чем на пять столетий — от III в. до н. э. по III в. н. э. Вопрос о «дате Канишки» настоятельно требовал своего разрешения, и 50 лет назад в Лондоне была созвана специальная конференция, посвященная всестороннему обсуждению этого вопроса. Однако установить «дату Канишки» так и не удалось: были лишь отвергнуты чрезмерные крайности, и царствование этого государя стали относить к концу I — первой половине II в. н. э. Интересно отметить, что в дискуссии тогда не участвовали ни русские, ни индийские исследователи.

Время шло, открытия следовали за открытиями, заметная роль Кушанского царства в истории древнего мира вырисовывалась все яснее и яснее, исторические судьбы этого царства начали интересовать все более широкие слои общественности как на Западе, так и на Востоке, а вопрос о «дате Канишки» казался все столь же далеким от разрешения, как и во времена первой дискуссии. И вот весной 1960 г. в Лондоне была созвана новая международная конференция, посвященная этой дате. Руководил ее подготовкой индийский ученый проф. А. К. Нарайн, а в списке докладчиков наряду с английскими и другими «западными» исследователями значилось несколько индийских ученых, проф. К. Еноки из Иокогамы, известный археолог и востоковед С. П. Толстов и автор этих строк.

В ходе оживленной дискуссии были вновь рассмотрены немногочисленные сведения письменных источников и все известные ныне данные — археологические, нумизматические, искусствоведческие. Одна из наиболее интересных попыток решения проблемы была предпринята С. П. Толстовым, который обратил внимание на то, что в найденных его экспедицией хорезмийских документах конца III — начала IV в. н. э. упоминаются 215, 220, 232-й годы. Опираясь на эти находки и привлекая ряд побочных данных, С. П. Толстов поддержал предложенное уже давно рядом ученых отождествление «эры Канишки» с известной, начинающейся с 78 г. н. э. так называемой сакской эрой. Система доказательств С. П. Толстова привлекает внимание смелостью и оригинальностью постановки вопросов, но, увы, слой, в котором найдены хорезмийские документы, не может быть датирован с точностью до 25 лет. Это значит, что документы с одинаковым успехом могут быть использованы для отождествления «эры Канишки» с «сакской эрой» (78 г. н. э.) и для подтверждения гипотезы А. К. Нарайна, считающего началом «эры Канишки» 104 г. н. э. Да и вообще документы из Хорезма вовсе не обязательно датированы по «эре Канишки».

В целом, по мнению участников конференции, окончательно решить вопрос о «дате Канишки» пока еще не удалось. И все же итоги конференции 1960 г. оказались обнадеживающими, так как в ходе дискуссии выявился, наконец, вполне реальный путь к раскрытию этой загадки — путь углубленных исследований археологических памятников кушанского времени в Индии, Афганистане и Средней Азии. Стало ясно, что в ближайшее время будет осуществлен решительный «штурм» всей кушанской проблемы. Хочется отметить, что в этом штурме особенно ответственной будет роль советских ученых, так как. пожалуй именно в древних культурных центрах Средней Азии, изучение которых ведется с неослабным вниманием из года в год, удастся установить соотношение кушанской, римской, а, возможно, и дальневосточной хронологий. Во всяком случае археологические материалы из Средней Азии уже сейчас можно увязывать не только с находками в Афганистане и Индии, но и с античными памятниками северного Причерноморья. Когда таких материалов накопится больше, — а после каждого полевого сезона их количество заметно возрастает, — можно будет установить, каким памятникам, относящимся в Индии, Афганистане и Средней Азии ко времени Канишки, соответствуют те или иные четко датирующиеся по римской хронологии античные памятники. Не исключена также вероятность обнаружения надписи, которая будет содержать необходимые ученым сведения. А ведь степень вероятности такой счастливой находки тем больше, чем шире размах археологических работ. Во всяком случае не надо быть пророком, чтобы предсказать, что до следующей конференции, которая положит конец спорам о «дате Канишки», пройдет гораздо меньше времени, чем прошло между двумя первыми дискуссиями.

Где же северный рубеж империи?

Советских исследователей древней Средней Азии в кушанской проблеме прежде всего интересует вопрос о роли среднеазиатских областей в истории Кушанского государства и о значении этого государства для истории народов Средней Азии. Следовательно, необходимо было установить, какие из среднеазиатских областей и в какое время входили в состав Кушанского царства, или, иначе говоря, определить, где и когда проходил северный рубеж этой империи. Определить же это оказалось весьма нелегко.

Наиболее уверенно можно говорить о связи кушан со Средней Азией на начальном этапе развития их государственности. Согласно твердо установившемуся в науке мнению, кушаны, господствующий род или племя, давшие свое имя одной из могущественнейших держав древнего мира, были потомками кочевников, которых китайские летописцы называли да-юечжи («большие юечжи»). Обитавшие во II в. до н. э. в Восточном Туркестане, да-юечжи около 165 г. до н. э. потерпели поражение в борьбе с хун-нами (их потомки — гунны несколько веков спустя опустошительным смерчем пронеслись через степи Евразии в страны Западной Европы). Покинув после этого поражения восточнотуркестанские степи (по мнению некоторых исследователей, да-юечжи ранее переселились туда из северных районов Средней Азии), эти кочевники обосновались в Семиречье, к северу от Тянь-Шаня, на древних сакских землях. Однако вскоре, около 160 г. до н. э., под натиском усуней, других кочевников, поддержанных хун-нами, да-юечжи вынуждены были двинуться дальше на запад, в Фергану. В 128 г. до н. э. Чжан Цянь, посол китайского императора У-ди, отправившийся в далекий путь с целью заключить военный союз против хуннов, застал ставку вождя да-юечжи уже в Бактрии, на северном берегу Аму-Дарьи, на землях, которые до этого входили в состав Греко-Бактрийского царства. Более того, по сообщению Чжан Цяня, китайского «первооткрывателя стран Запада» (т. е. Восточного Туркестана и Средней Азии), да-юечжи в это время покорили и южную, левобережную Бактрию, основной центр греческой власти в глубинной Азии. Падение Греко-Бактрийского царства произошло после 141 г. до н. э. (последнее упоминание этого царства античными авторами). Таким образом, в любом случае да-юечжи обосновались в Бактрии через 20, а то и 30 лет после их вынужденного отступления из Семиречья. И даже если не принимать во внимание возможность среднеазиатского происхождения да-юечжи и того, что население Восточного Туркестана в тот период было родственно среднеазиатским народам, связь этих кочевников со среднеазиатскими областями была достаточно тесной: ведь еще до их расселения в Бактрии жизнь целого поколения да-юечжи протекала на территории собственно Средней Азии — Семиречья, Ферганы, областей среднеазиатского междуречья.

Но, завоевав Бактрию, да-юечжи на «сто с небольшим лет» совершенно выпали из поля зрения истории. Когда же Кудзула Кадфиз начал консолидацию кушанской мощи и кушаны вновь попали на страницы китайских летописей, их связь со среднеазиатскими областями оказалась для исследователей куда менее ясной, тем более, что пока неизвестно точное местоположение первоначального владения Кудзулы Кадфиза — княжества Кушании. В. Томашек, известный австрийский востоковед, издавший в 1877 г. ценный труд по истории Средней Азии, помещал княжество Кудзулы Кадфиза в самом центре среднеазиатского междуречья, в Согде, на берегу Зеравшана, на полпути между Бухарой и Самаркандом. По сведениям арабских географов и китайских летописцев, здесь в средние века действительно существовали город и княжество, носившие название Кушании. Такое представление о Кушанском государстве в течение чуть ли не столетия переходило со страниц одного научного труда в другой, перебралось в сводные книги по истории СССР и народов Средней Азии, утвердилось в справочниках и энциклопедиях. А между тем для подобной локализации первоначального владения первого кушанского государя не было достаточных оснований, так как, во-первых, она противоречит прямому указанию древних авторов, помещающих это владение в Бактрии, и, во-вторых, полностью теряет всякую убедительность, если учесть, что помимо Кушании на Зеравшане в Средней Азии известно еще по крайней мере две Кушании: одна к югу от предыдущей — в долине р. Кашка-Дарьи, а вторая — даже в Фергане. Следует также добавить, что все эти Кушании упоминаются лишь в средневековых источниках и что, таким образом, их правильнее, видимо, связывать отнюдь не с начальным этапом сложения кушанской государственности.

Но если первоначальное ядро государства Кудзулы Кадфиза находилось в левобережной Бактрии, где-то на севере современного Афганистана, если известны его походы на юг и на запад, если известно, что его преемник осуществлял дальнейшее завоевание Индии, если, наконец, известно, что со времени Канишки центр империи переместился из Бактрии на юг от Гиндукуша, то невольно встает вопрос: не связаны ли кушаны со Средней Азией одним лишь происхождением и существовала ли вообще какая-нибудь связь между Кушанской державой и среднеазиатскими областями? Ответ на этот вопрос мы теперь можем дать уже вполне определенно: связь между кушанами и среднеазиатскими областями существовала и в период расцвета Кушанской державы. Ряд областей Средней Азии входил в ее состав, образуя ее северную часть. И хотя вопрос о подчинении кушанам тех или иных районов Средней Азии еще спорен, главное можно считать доказанным: северный рубеж Кушанской империи безусловно проходил по искони среднеазиатским землям. Где же проходил этот рубеж?

Письменные источники ничего не сообщают о походах кушанских царей на север от Аму-Дарьи. Однако анализ ряда данных позволяет предполагать, что в какое-то время под власть Кушанского царства попали и северная (правобережная) Бактрия, и Согд, и Хорезм, а возможно, также Чач (район современного Ташкента) и Фергана. Так, в надписи удачливого соперника позднекушанских государей сасанидского царя Шапура I (241–272 гг.) при описании побежденных им стран названо и Кушанское государство, границы которого охватывают Согд и горы Чача. О власти кушан в Согде напоминают и две Кушании (о них уже говорилось выше) — на Зеравшане и на Кашка-Дарье. О том же свидетельствуют сообщения «Шах-наме» Фирдоуси, а также ряд других косвенных свидетельств. Подчинение кушанам Чача косвенно подтверждается сообщением древнеиндийского трактата «Сутра-аламкари» о существовании здесь в кушанский период буддийского монастыря (насаждение буддизма в Средней Азии, как и в Восточном Туркестане, в то время согласно буддийским преданиям являлось следствием поддержки, которую оказывали ему кушанские цари; в том, что эти указания буддийских преданий вполне заслуживают доверия, мы еще убедимся ниже). Но наиболее определенные сведения о северных рубежах Кушанской державы дают археологические и нумизматические материалы.

Так, работы С. П. Толстова над монетными находками из Хорезма привели его к выводу о вхождении этой далекой северо-западной области Средней Азии в состав Кушанского царства. Этот вывод достаточно убедителен, и с ним согласились почти все исследователи. Дело в том, что в ходе работ Хорезмской экспедиции на развеянных ветрами и засыпанных летучими песками поселениях, в раскопах крепостей и городищ и в их окрестностях собрано около двух тысяч всевозможных монет, характеризующих денежное хозяйство Хорезма с последних веков до нашей эры по VIII в. н. э. Среди этих находок почти совсем нет денежных знаков нехорезмийского чекана: здесь встречены всего лишь две парфянские и четыре сасанидские монеты. Единственным и весьма характерным исключением являются монеты кушан: их в Хорезме подобрано уже около семидесяти, причем есть памятники, которые дали одни лишь кушанские монеты. Более того, как установил С. П. Толстов, на время хождения в Хорезме этих монет приходится перерыв в местном чекане: нам известны хорезмийские монеты докушанского времени и затем — хорезмийские монеты послекушанского периода. Уникальность находок в Хорезме чужестранных монет легко объяснима: ведь он расположен в низовьях Аму-Дарьи, в окружении степей и пустынь, в стороне от остальных оседлоземледельческих областей Средней Азии. Распространение же здесь кушанских монет и одновременный перерыв местного чекана можно объяснить лишь так, как это сделал С. П. Толстов, т. е. вхождением Хорезма в состав Кушанского государства. Кстати, подобное объяснение подкрепляют также находки в Хорезме буддийских статуэток и некоторые переклички в его материальной культуре с тем, что мы знаем о кушанской Бактрии.

Нумизматические находки из Согда пока не дают такой яркой картины, как в Хорезме, но и они вполне согласуются с гипотезой о вхождении этой центральной области среднеазиатского междуречья в состав Кушанского царства. Интересно, что ко II в. н. э. относится также переселение в Индию семьи согдийского купца, из которой вышел первый буддийский проповедник в Южном Китае, Кан Сэн-хуэй (первая часть имени указывает на его происхождение: страной Кан китайцы называли Согд), и появление нескольких согдийских монахов-буддистов в монастыре «Белая лошадь» в Лояне.

Анализ находок кушанских монет в Согде и Хорезме позволяет, правда предположительно, говорить и о времени подчинения этих среднеазиатских областей кушанским государям. Оказалось, что распространение разных кушанских монет в Средней Азии следует вполне определенной закономерности. Так, здесь совершенно нет монет основателя Кушанского царства, первого царя кушан Кудзулы Кадфиза, правившего, как мы уже знаем, довольно долго и выпустившего много разнообразных монет (при нем кушаны еще не выработали своего монетного типа и подражали чеканам различных властителей: греческих царей Бактрии и Индии, парфянских государей, римских императоров). Однако в центре державы — левобережной Бактрии и в завоеванных Кудзулой Кадфизом землях современного южного Афганистана и Северной Индии такие монеты отнюдь не редкость. На территории же среднеазиатских областей распространение кушанских монет, судя по их находкам, началось лишь при Виме Кадфизе (причем, скорее всего, в конце его царствования) и при Канишке, т. е. после того как внимание кушанских властей, ранее всецело поглощенных завоеваниями в Индии, обратилось на север. К этому же времени, кстати, относятся и первые сообщения об активных действиях кушан в Восточном Туркестане.

Картина распространения кушанской власти в Средней Азии рисуется в общих чертах так: независимые от кушан на первых этапах бурного роста их мощи основные земледельческие области Средней Азии входят в состав Кушанской державы в период ее расцвета, и на время ее северными рубежами становятся окраины Хорезма и Чача. Эта картина, однако, нуждается еще в подкреплении новыми материалами, и подчинение кушанам Хорезма и Согда, а тем более Чача и Ферганы (о господстве кушан в последней свидетельствует лишь существование в ней города Кушании) предстает пока лишь как гипотеза, вполне обоснованная, но все-таки не более чем гипотеза.

Более определенно можно говорить о вхождении в Кушанское царство северной (правобережной) Бактрии. Работы советских археологов в этой южной среднеазиатской области неоспоримо показали, что по характеру материальной культуры, языку, письменности, искусству, религии, по безраздельному господству здесь в кушанский период (во всяком случае, начиная со времени Бимы Кадфиза) чекана кушанских государей северная часть Бактрии составляла единое, нераздельное целое с ее южной (зааму-дарьинской) частью и в культурном, и в хозяйственном, и в политическом отношении, и наряду с нею была опорой Кушанской державы вплоть до ее падения. Поэтому северную границу Бактрии — современный Гиссарский хребет можно уже не предположительно, а определенно рассматривать как северный рубеж Кушанского царства до завоевания кушанами Согда, Хорезма и других среднеазиатских областей и после утраты ими этих далеких северных владений.

Входя в состав Кушанской державы, народы древних среднеазиатских областей принимали активное участие, как мы еще увидим, в развитии сложившегося на землях этого государства замечательного «гандхарского» искусства. Здесь также получил — при поддержке кушанских властей — широкое распространение буддизм. Входя в состав Кушанской державы, среднеазиатские народы приняли участие и в широких международных связях той эпохи. Выше мы уже упоминали о том, что Великий Шелковый путь проходил через земли Кушанского царства. Здесь следует уточнить, что в значительной части он проходил как раз по среднеазиатским владениям кушанских царей. Помимо этого пути и морской дороги из портов западной Индии в римский Египет работами советских исследователей открыта и еще одна важная международная трасса той эпохи — караванный путь из Средней Азии через евразийские степи к античным городам северного Причерноморья. По этим трем основным путям, связывавшим в то время Восток и Запад, попадали в Среднюю Азию кушанского периода довольно многочисленные иноземные монеты и изделия искусных мастеров. Таковы найденные при раскопках в погребениях Ферганы и Тянь-Шаня китайские монеты и шелковые ткани, монета римского императора Нерона из раскопок городища Хайрабад-тепе (неподалеку от Термеза) и большой клад римских монет из Ура-тюбе (на севере Таджикистана), глиняные римские светильники, найденные на городище древнего Самарканда Афрасиабе (рис. 59), и египетские печати и украшения времени римского господства над долиной Нила. Интересно отметить, что в Средней Азии того периода, как и в индийских владениях кушан, изготовлялись подражания римским изделиям. К числу таких подражаний относятся, в частности, разные типы глиняной посуды, открытые в Хорезме, Бактрии и Согде. Влияние римских вкусов сказалось и на найденных в Хорезме (и в Беграме) костяных заколках и «стилях» для письма, увенчанных скульптурным изображением сжатой в кулак руки, и на крупном бронзовом позолоченном медальоне с выполненным в высоком рельефе изображением Диониса, обнаруженном на городище кушанского времени в Душанбе.

Рис. 59. Глиняные римские светильники из Самарканда

Археологические исследования, развернувшиеся на территории советских среднеазиатских республик, доказали большое значение кушанского периода в истории народов древней Средней Азии. Археологические материалы из Бактрии, Согда, Хорезма и Ферганы позволяют утверждать, что с этим периодом связано, в частности, значительное развитие ирригации. Многие ныне пустынные земли этих районов в кушанский период были цветущими оазисами. Разведки, проведенные в верховьях Зеравшана, в центральном Таджикистане, показали, что в то время земледельческие поселения появились даже в самых далеких уголках этого, казалось бы, дикого горного края, в верховьях реки Матча, неподалеку от Зеравшанского ледника. Наряду с ростом земледелия «вширь» заметно совершенствовалась и земледельческая техника. В Согде, на городище Тали-Барзу (близ Самарканда) в слое кушанского времени найден обломок самого раннего в Средней Азии железного сошника от сохи-омача, важнейшего сельскохозяйственного орудия, просуществовавшего в ее быту вплоть до XX в. В Хорезме работами С. П. Толстова и В. А. Андрианова установлены существенные перемены в устройстве оросительной сети. На смену архаическим каналам и полям более ранней эпохи, рассмотренным нами во второй главе, здесь приходят более совершенные каналы (менее широкие и более глубокие, чем прежде). Они проложены не по краю, а по середине поля и имеют отводные арыки, отходящие в обе стороны от главной магистрали под острым углом. Такая система была более практична, чем отведение арыков почти под прямым углом и лишь в одну сторону от магистрального протока.

Высокого уровня достигла в кушанский период и городская жизнь Средней Азии. Многочисленные городища этого времени, исследованные в разных среднеазиатских областях, подобно парфянским, имели мощные стены с прямоугольными башнями, четкую прямоугольную правильную планировку и сооружались по единому, заранее продуманному плану. Большое место в жизни городов занимали ремесло и торговля, о чем свидетельствуют открытия металлических и гончарных мастерских и значительное число монетных находок, а также высокое качество глиняной посуды, металлических поделок и ювелирных изделий, происходящих из различных среднеазиатских областей.

Мы еще не можем сказать, был ли бурный подъем экономики Средней Азии и культурный расцвет ее основных областей результатом вхождения в одну из величайших империй того времени. Но если даже он произошел независимо от кушан, он несомненно должен был привлечь к себе внимание кушанских владык, которые вряд ли удержались бы от желания подчинить себе цветущие земледельческие области. Таким образом, даже сам факт хозяйственного и культурного расцвета Средней Азии в кушанский период косвенным образом свидетельствует в пользу локализации северного рубежа Кушанской империи на северных границах среднеазиатского междуречья.

Политическая история Кушанского царства, как мы успели убедиться, изучена еще слабо. Еще хуже освещена источниками, а следовательно, и изучена, его социально-экономическая история. И когда ученые говорят об этом могущественном, но все еще загадочном царстве, то они рассматривают обычно его вклад в историю культуры и искусства народов Востока, и прежде и больше всего — два основных достижения народов Кушанского царства в развитии искусства и культуры: создание так называемого гандхарского искусства и участие в распространении буддизма.

Удивительная скульптура

Более ста лет назад, в те же годы, когда европейские ученые-нумизматы с недоумением рассматривали неведомые ранее кушанские монеты, любителей старины и специалистов-искусствоведов заинтересовали странные каменные рельефы и статуи, которые, как было сказано выше, привозили из северо-западных пограничных провинций Индии английские офицеры, чиновники, путешественники. Многое в этой удивительной скульптуре напоминало ученым известные еще со школьной скамьи античные статуи, но большинство изображений несло на себе следы несомненно восточного, часто индийского происхождения. Вскоре стало ясно, что на рельефах чаще всего изображены сцены из буддийских легенд и преданий и что, таким образом, это не античное, а буддийское искусство.

Но чем же объяснить его несомненную связь со скульптурой античного Средиземноморья? Западноевропейским ученым XIX — начала XX в. казалось, что ответ на этот вопрос ясен: все эти удивительные статуи и рельефы были объявлены культурным наследием походов Александра Македонского, а их творцами признаны греки, потомки сподвижников великого полководца, обосновавшиеся на завоеванных им территориях глубинной Азии и впоследствии якобы ставшие основной культурной опорой буддийских государей древней Индии и Афганистана. Статуи же и рельефы получили наименование памятников греко-буддийского искусства. Не обошлось тогда и без политических спекуляций: представители колониальных властей стали упорно проводить параллели между Александром и его преемниками, с одной стороны, и европейскими колонизаторами — с другой, доказывая, что и те, и другие в одинаковой-де степени несли народам Азии «свет европейской культуры».

«Греко-буддийские» памятники стали необычайно модными, в результате чего в частных собраниях и музеях Западной Европы, а позднее и Америки, скопилось несколько тысяч образцов «греко-буддийского» искусства, добытых путем поистине грабительских раскопок всех попадавшихся под руку древних храмов, монастырей, дворцов. Ученым часто стоило огромного труда выяснить, откуда поступали эти памятники, и точное место находки многих из них так и осталось неизвестным; удалось лишь установить, что больше всего статуй и рельефов было найдено в древней области Гандхара (в районе современного Пешавара), по имени которой «греко-буддийское» искусство получило свое второе и, пожалуй, наиболее распространенное название — гандхарское.

С годами ученым все больше и больше открывалось огромное значение этого древнего искусства для истории художественной культуры многих народов Востока. Так, выяснилось, что творцы гандхарского искусства разработали многие каноны и принципы, которых впоследствии в течение веков и даже тысячелетий придерживались скульпторы и живописцы Индии и Тибета, Средней и Центральной Азии, Цейлона и Индонезии, Китая и Японии и вообще всех тех многочисленных областей и стран, где когда-либо существовали буддийские общины. Выяснилось, в частности, и то, что именно в гандхарском искусстве впервые появились изображения Будды в образе человека (ранее его присутствие передавалось символическими изображениями, например в виде колеса и т. п.), которые по сей день служат образцами для буддийского искусства. Значение гандхарского искусства в развитии художественного творчества народов Востока ныне общепризнано. Иначе обстоит дело с вопросом о его датировке и происхождении.

Ненаучный характер сборов многих образцов гандхарского искусства очень затруднял (и затрудняет) его изучение. Однако по мере развития археологии в Индии и Афганистане стало ясно, что в основном эти памятники относятся ко времени расцвета Кушанского царства, т. е. отстоят от эпохи походов Александра не менее чем на 300–400 лет. И вот во взглядах ряда западных ученых произошел резкий перелом, и гандхарское искусство из «греко-буддийского» было переименовано в «римско-буддийское», а роль, которую раньше приписывали грекам, теперь отдали римлянам. Дело дошло до того, что отдельные авторы стали рассматривать гандхарское искусство (и искусство Кушанского царства вообще), как провинциальную школу римской скульптуры, созданную якобы выходцами из восточноримских областей, поступившими на службу к кушанским государям Северной Индии. Мнения разделились, и ныне в мировой науке ведутся ожесточенные споры между приверженцами обеих теорий. И интересно отметить, что в ходе этих споров наиболее серьезные исследователи (как, например, известный искусствовед, глава французской «Археологической делегации в Афганистане», проф. Д. Шлюмберже) все с большей надеждой обращаются к советской археологии Средней Азии, ожидая от нее веского, а возможно, и решающего слова.

Гандхарское искусство, как и искусство Кушанского царства вообще, долгие годы фактически оставалось вне поля зрения русских и советских исследователей. Объяснялось это очень просто: ни в одном из музеев дореволюционной России не было, если не считать монет и печатей, никаких памятников культуры и искусства Кушанского царства. Поэтому живой интерес к гандхарскому искусству возник у нас лишь в 30-х годах, когда в результате широких археологических исследований в Средней Азии в руки советских ученых стали поступать первые памятники кушанской эпохи.

Одним из таких памятников был дворец в Топрак-кале. Ниже мы подробнее ознакомимся с этим замечательным археологическим памятником. Сейчас же лишь отметим, что он существовал со второй половины (или конца) III по начало IV в. н. э. Возвел этот дворец, вероятно, один из первых независимых хорезмских царей, вышедших из повиновения кушанским государям; от ослабленной военными неудачами Кушанской державы в середине III в. начали отделяться ее окраинные владения.

При раскопках топрак-калинского дворца были открыты парадные залы и богатые жилые помещения, украшенные росписями и скульптурой. Росписи Топрак-калы напоминают и «фаюмские портреты» римского Египта, и древнюю живопись индийских храмов, а в вылепленной из сырой глины и раскрашенной скульптуре дворца хорезмийских царей использованы те же стилистические приемы, что и в гандхарских статуях.

Находки в Топрак-кале ярко продемонстрировали крупную роль кушанского искусства в последующей истории художественной культуры народов Средней Азии и показали, как в глубине Азии, на бывшей далекой северо-западной окраине Кушанской державы, местные мастера усваивали кушанские художественные традиции. Таким образом перед нами как бы приоткрылся занавес, скрывавший тот процесс усвоения и переработки лучших достижений иноземного искусства, который ранее породил гандхарское искусство. Но относящиеся к иному времени и иным условиям памятники Топрак-калы не могли ответить на вопрос о времени и месте зарождения гандхарского искусства: они продолжали его традиции, а не породили ее.

Ближе к истокам этого искусства стоит другая замечательная находка советских археологов — знаменитый айртамский фриз, высеченный из мергелистого известняка — мягкого камня, разработки которого находятся неподалеку от г. Термеза, на юге Узбекистана. На фризе на фоне пышной листвы аканфов изображены фигуры людей с музыкальными инструментами и гирляндами цветов. В целом этот фриз несомненно близок к лучшим образцам гандхарского искусства. Найден он на земле древней Бактрии, основного ядра греческих владений и первоначального центра Кушанской державы.

Некоторые исследователи на основании стилистического анализа относили айртамский фриз к I или даже II в. до н. э. Если бы эту датировку можно было обосновать, то айртамский фриз стал бы ценным доводом в пользу «греко-буддийской» теории происхождения гандхарского искусства. Однако такая датировка айртамского фриза весьма сомнительна, и, по-видимому, более прав руководитель раскопок в Айртаме М. Е. Массон, который относит его к I в. н. э. К сожалению, и эта датировка недостаточно обоснована, что объясняется целым рядом обстоятельств, и, в частности, тем, что знаменитый фриз был открыт на самой заре археологического изучения Средней Азии советскими исследователями. Толчком к его открытию послужил случай.

Рис. 60. Первый «камень» Айртамского фриза

В октябре 1932 г. пограничники с катера «Октябренок», патрулировавшего афганскую границу, заметили в воде на дне Аму-Дарьи, возле урочища Айртам, какой-то странный камень. Не без труда «камень» был вынут на берег, а фотографию его (рис. 60) послали в Ташкент, и вскоре в Айртаме начала раскопки экспедиция во главе с М. Е. Массоном. В результате этих раскопок были открыты остатки небольшого здания, а в нем обнаружены остальные семь кусков айртамского фриза. Предполагалось, что работы в Айртаме будут продолжаться еще не один год. Однако после небольших раскопок, продолженных лишь в 1936 г., работать здесь археологам больше не удалось. К тому же дневники, чертежи и другие материалы по раскопкам Айртама погибли в годы войны.

В итоге айртамский фриз, лучший пока образец кушанского искусства в СССР (ныне он хранится в Эрмитаже), хотя и побудил наших ученых заняться изучением гандхарского искусства, не смог стать достаточно веским аргументом для решения вопроса о его происхождении.

Но как бы то ни было, находки в Топрак-кале и Айртаме включены уже в научный арсенал исследователей гандхарского искусства, а заключения советских ученых об этих находках широко используются в дискуссиях наших зарубежных коллег.

Внимание всех исследователей искусства Востока привлекают теперь и замечательные памятники Нисы, рассмотренные нами в предыдущей главе. Особо пристальное внимание исследователей гандхарского искусства привлекли глиняные статуи Нисы, те самые крупные статуи людей и божеств, которые украшали залы нисийских построек. Эти статуи, вылепленные из сырой глины и стилистически удовлетворяющие всем правилам эллинистической скульптуры, были несомненно изготовлены на месте, в древней Парфиене, на искони среднеазиатской земле, неподалеку от границ Бактрии. Находки этих статуй показали, что в западные районы Средней Азии не только попадали произведения античного искусства, изготовленные (как, например, мраморные фигуры) в средиземноморских областях, но здесь изготовлялись местные «эллинистические» статуи. Находки нисийской глиняной скульптуры позволили предполагать, что подобных же открытий можно ожидать и к востоку от Парфии, на территории Бактрии, где позднее сложилось Кушанское государство.

Слово теперь было за учеными, изучающими Бактрию. Работы в Бактрии разворачиваются все шире и шире, и похоже, что слово, которого ждут исследователи гандхарского искусства, вот-вот готово уже прозвучать. Во всяком случае из сообщений Г. А. Путаченковой известно, что возглавляемая ею экспедиция ташкентского Института искусствознания раскапывает в селении Халчаян (на юге Узбекистана) небольшой дворец (или храм), украшенный глиняными статуями, среди которых встречены и изображения местных царей (рис. 61), и фигуры божеств, и людей античного облика. Эти статуи, по мнению Г. А. Пугаченковой, относятся к концу I в. до н. э., ко времени, предшествующему деятельности Кудзулы Кадфиза. Остается лишь набраться терпения и ждать завершения раскопок в Халчаяне, а может быть, и других таких же открытий.

Рис. 61. Голова глиняной статуи из Халчаяна

Но уже сейчас мы вправе утверждать, что главный вопрос, связанный с гандхарским искусством, решен. Это искусство создали не греки и не римляне, а народы Кушанского царства, освоившие и использовавшие в своем художественном творчестве наряду с местными, индийскими и среднеазиатскими также и иноземные — античные (греко-римские) традиции живописи и скульптуры. Спор ныне может идти лишь о том, чьи традиции были освоены в первую очередь: эллинистические (в первоначальном ядре Кушанского царства — Бактрии) или римские (в последующем центре этого царства — Северной Индии). Для времени же расцвета гандхарского искусства можно, очевидно, говорить о знакомстве его творцов как с первыми, так и со вторыми.

В чем правы буддийские предания

Всякий раз, когда заходит речь о культурном значении Кушанского царства, наряду с вопросом о создании гандхарского искусства обязательно ставится вопрос и о развитии буддизма. Начало распространения этой религии за пределы ее родины — Индии буддийские предания связывают с Куша неким царством. Согласно этим преданиям буддийская религия пользовалась поддержкой и покровительством кушанских властей и в особенности знаменитого Канишки, (который якобы превратил буддизм в официальную религию своей державы и даже был инициатором созыва буддийского собора, заложившего основы учения «Большой Колесницы» (Махаяна), т. е. того самого буддийского учения, которое было позднее распространено в Средней и Центральной Азии и на Дальнем Востоке, С именем Канишки связывают и крупные буддийские постройки, возведенные в районе Пешавара.

Буддийские предания говорят и о крупной роли кушанских буддистов в распространении этого религиозного учения. Они же донесли до нас имена двух монахов, выходцев из кушанской Бактрии, трудившихся над переводом и толкованием буддийских текстов. Это Гхосака, монах из столицы Бактрии — Балха, и Дхармамитра, уроженец города Тармита (Термез) на северном берегу великой реки Паксу (Вахш — Аму-Дарья).

Но беда в том, что сведения буддийских (как и иных) преданий во многом вызывают сомнения, а приводимые ими легендарные подробности еще более затемняют истину. Вызывали серьезные сомнения и сообщения буддийских легенд о распространении буддизма. И действительно, как можно было, казалось, верить этим легендам, если на оборотной стороне монет Канишки, якобы покровительствовавшего буддизму, и его сына и преемника Хувишки мы встречаем изображения примерно тридцати всевозможных божеств (рис. 62). Среди них много ираносреднеазиатских вроде бога солнечных лучей Митры, божества луны Мах, богини плодородия Наны, бога аму-дарьинских вод Вахша; и греко-римских, таких, как Гелиос, Селепа, Сарапис и, по-видимому, обожествленный Рим — Рома; есть и индийские — Шива и Вишну. И лишь на нескольких из этих монет помещено изображение Будды. Все это как-то плохо вязалось с утверждениями буддийских легенд. Во всяком случае было ясно, что их нужно подтвердить какими-нибудь новыми материалами. Такие материалы могла бы дать археология Бактрии. Но буддийские археологические памятники этой области как раз до последнего времени оставались почти не изученными.

Рис. 62. Оборотные стороны кушанских монет с изображением божеств

В южной, левобережной Бактрии (в современном Афганистане) был исследован лишь один буддийский монастырь в Кундузе, причем французские археологи, исследовавшие в 1936 г. его остатки, опубликовали о нем лишь краткий отчет, не решив даже вопроса о его датировке. В северной, правобережной Бактрии буддийским святилищем была, возможно, постройка, в руинах которой экспедиция М. Е. Массона нашла знаменитый айртамский фриз. Но и она, как мы уже видели, не была изучена достаточно полно и назначение ее также остается еще неопределенным.

Именно из-за такого положения дел вопрос о том, правы ли буддийские предания, относящие проникновение буддизма за пределы Индии к кушанскому времени, пришлось решать экспедиции на Кара-тепе («Черный холм»), как называют ныне местные жители остатки буддийского пещерного монастыря в Старом Термезе. История изучения этого монастыря насчитывает уже более тридцати лет. Еще в конце 20-х годов экспедиция московского Музея восточных культур, работавшая в Термезе, обратила внимание на холм Кара-тепе, в толще которого прослеживались какие-то занесенные сыпучими песками пещеры. Эти пещеры обследовал и местный термезский археолог Г. В. Парфенов, и сотрудники Эрмитажа В. Н. Кесаев, Б. Б. Пиотровский, А. С. Стрелков. Наконец в 1937 г. отдельная группа Термезской комплексной археологической экспедиции начала раскопки загадочного памятника. Но материалы всех этих работ не были изданы. Не был опубликован и подробный отчет руководителя работ на Кара-тепе в 1937 г. Е. Г. Пчелиной.

Однако те немногие сведения, которые стали известны из информационной заметки Е. Г. Пчелиной и общих обзоров работ Термезской экспедиции, позволяли предполагать, что Кара-тепе — действительно остатки буддийского пещерного монастыря, первого ставшего нам известным памятника такого рода в Бактрии (ив Средней Азии вообще).

В 1960 г. мне посчастливилось познакомиться с Е. Г. Пчелиной, которая подробно рассказала о своих раскопках и показала мне все имеющиеся у нее материалы. И вот осенью 1961 г. наша экспедиция (организованная Отделом Востока Государственного Эрмитажа по договоренности с Узбекской Академией наук) впервые увидела Кара-тепе. Этот довольно большой холм высится в северо-западном углу огромного городища — Старого Термеза, лежащего в 10 км от современного города.

Как показали работы Термезской комплексной археологической экспедиции 1936–1938 гг., возглавляемой ветераном среднеазиатской археологии М. Е. Массоном, Старый Термез возник не позднее последних веков до нашей эры и погиб после того, как в 1220 г. полчища Чингиз-хана, оставляя за собой пожарища и руины, прошли через древние среднеазиатские земли в области современного Афганистана, Ирана, Индии. Расцвет же в жизни Старого Термеза приходился как раз на время существования Кушанской державы. Тогда-то в его предместье под защитой крепостных стен, но в стороне от оживленной части города и был сооружен кара-тепинский монастырь.

Рис. 63. План раскопа из Кара-тепе

После трех полевых сезонов перед нами раскрылся большой квадратный в плане двор, обрамленный крытыми колоннадами — айванами (рис. 63). Их плоские деревянные кровли и колонны были, вероятно, украшены резьбой, а стены по сей день сохранили следы ярко-красной раскраски. С юга во двор выходило небольшое наземное святилище, состоявшее из замкнутого центрального помещения, огибавшего его с трех сторон обходного коридора и монашеской кельи. Со двора в центральное помещение вела дорожка, выложенная белоснежными плитами мергелистого известняка. Его порог был сооружен из блоков того же камня и украшен изображениями цветов лотоса, а на стенах по сторонам от входа были нарисованы выполненные разноцветными красками человеческие фигуры; от них сохранились, к сожалению, лишь части ног и подолы одежды. Стены и пол центрального помещения были выкрашены в красный цвет, а в центре его в древности стояли, очевидно, статуи. Однако при раскопках ни статуй, ни каких-либо остатков их мы здесь не нашли. Куски крупных гипсовых статуй, в том числе рука с характерным для буддийской скульптуры положением пальцев (рис. 64), были найдены лишь при раскопках двора, и нам еще предстоит решить вопрос, где первоначально стояли эти крупные (не менее чем в натуральную величину) фигуры и куда делись их остальные части.

Рис. 64. Рука гипсовой статуи из Кара-тепе

На западе двор примыкал к склону холма, и здесь прямо в глубь его были пробиты два входа, оформленные величественными арочными нишами. Эти входы вели в огромный пещерный комплекс. Четыре длинных сводчатых коридора, окружавших центральное культовое помещение, складская комната в одном из углов и небольшая жилая келья у одного из входов — таким предстал перед нами этот подземный ансамбль, целиком высеченный в песчаниковой породе холма Кара-тепе. Примерно таковы же и другие раскапываемые нами пещерные комплексы. На стенах их коридоров мы увидели остатки разнообразных орнаментальных расписных бордюров, а в центральном помещении и на полу коридоров подобрали многочисленные, но, к сожалению, мелкие куски каменных рельефов с изображениями листьев аканфа, людей, животных. различных растительных узоров.

Все это лишь жалкие остатки былого убранства древнего монастыря, но и они позволяют судить о его роскоши и богатстве. Здесь же были обнаружены куски каменных зонтиков — чатра, украшавших культовые сооружения — ступы и коробочки со «святыми» реликтами — реликварии. Рядом с ними лежали глиняные крышки всевозможных коробок и сосудов, украшенные рельефными изображениями лотоса (рис. 65), а также разбитые на части глиняные сосуды с дарственными надписями, выполненными черной тушью на «священном» языке буддистов— санскрите. Здесь же, наконец, были найдены многочисленные глиняные плошки-светильники (рис. 66), самый массовый вид посуды, встреченной на Кара-тепе. Эти светильники были незаменимыми спутниками жизни древних обитателей Кара-тепе. Они освещали бедные монашеские кельи и длинные обходные коридоры для культовых процессий, их мерцающий свет озарял статуи и рельефы центрального помещения, где совершались основные культовые обряды.

Рис. 65. Крышки из Кара-тепе

Рис. 66. Глиняные светильники из Кара-тепе

Среди всех этих и иных бытовых находок изредка попадались нам и монеты кушанских царей, позволившие наряду с учетом всех прочих данных определить время возникновения, расцвета и гибели кара-тепинского монастыря. Возник он скорее всего в конце I — начале II в. н. э. и просуществовал примерно до IV в., после чего жизнь теплилась лишь в отдельных его частях. Пещеры долго были доступны случайным посетителям, и при исследовании их мы находили здесь и отдельные черепки XI–XII вв. и настенные арабские надписи. И только после монгольского нашествия большинство пещер оказалось засыпанным так, что в течение последующих семи столетий в них никогда уже не ступала нога человека.

Три полевых сезона, проведенных к тому же небольшой экспедицией, это срок, недостаточный для полного исследования даже незначительного памятника, а ведь Кара-тепе — огромный холм, хранящий не менее нескольких десятков наземных и пещерных сооружений. Но даже те материалы, которые нам удалось добыть, показывают, в чем правы буддийские предания.

Буддийский монастырь в Старом Термезе, одном из городских центров Бактрии, действительно возник в кушанское время. Более того, сооружение этого крупного монастыря с большим числом огромных пещерных сооружений (раскопанные нами коридоры одного из пещерных комплексов достигают 18 м в длину при ширине и высоте 2,5–3 м) требовало уймы времени и труда и так же, как и длительное существование этого монастыря в непосредственной близости от кушанского Термеза, было бы немыслимо без поддержки кушанских властей. Проникновение буддизма в Бактрию при кушанах, таким образом, ныне можно считать доказанным, так же как и проникновение вместе с ним характерных для Индии языка, письменностей, культовых предметов.

Характерно, однако, что планировка кара-тепинских сооружений с широким применением системы обходных коридоров вокруг центрального культового помещения чужда древней архитектуре Индии. В то же время подобная планировка была широко распространена в культовой архитектуре Средней Азии, и, очевидно, именно здесь она и была впервые использована для буддийских построек.

Забытая письменность, неизвестный язык

Одна из сложностей изучения «кушанской проблемы» заключается в том, что основными письменными источниками по истории Кушанского царства служат крайне скудные сообщения иноземных авторов: китайских, греко-римских и т. п. Однако из тех же источников известно, что в Кушанском царстве существовали своя письменность и литература. Как показало изучение надписей на кушанских монетах и печатях, правящая кушанская верхушка первоначально пользовалась греческим языком. В индийских владениях кушанские цари и их наместники использовали также индийские языки и письменности. Но наряду с этим известно, что при кушанах, во всяком случае со времени царствования Канишки, надписи на монетах и печатях стали выполняться на каком-то местном языке, особым, весьма своеобразным алфавитом.

Этот алфавит, получивший название «кушанского письма», основан на греческих буквах. В Кушанском царстве, таким образом, произошло примерно то же, что и у славян: была создана своя собственная письменность путем использования греческого алфавита. Изучение монет и печатей дало возможность таким образом определить характер кушанской письменности. Сообщения же китайских и арабских авторов позволили предполагать ее применение в Бактрии вплоть до монгольского завоевания.

Но если о забытой кушанской письменности мы все же имели хоть какое-то представление, то об языке кушанской Бактрии судить было фактически невозможно, так как надписи на кушанских монетах содержали слишком мало языковых данных; они состояли лишь из титула «царь царей», имени государя и слова «кушан». Термин «царь царей» (шао шаоно) и последовательность в расстановке слов позволяли лишь определить, что это один из языков иранской группы.

Проходили годы и десятилетия, а никаких новых материалов для изучения кушанской письменности и их таинственного языка в руки исследователей так и не поступало. И вот пять лет назад в Афганистане во время работ по сооружению дороги был найден каменный блок с греческими буквами. Эта находка обратила внимание французской «Археологической делегации в Афганистане» на расположенное здесь, в местности Баглан, городище Сурх Котал, где с тех пор и ведутся систематические раскопки. В результате раскопок в Сурх Котале в руки исследователей попала, наконец, первая большая (в 32 строки!) надпись «кушанским письмом» (рис. 67), и притом еще повторенная трижды.

Рис. 67. Надпись из Сурх Котала

Надпись из Сурх Котала была высечена на каменной плите и блоках четкими греческими прописными буквами. Как будто дело теперь было за малым: все буквы надписи ясны — садись и читай. Но прочесть эту надпись оказалось совсем не просто.

Первый исследователь сурхкоталской надписи, молодой иранист Андре Марик смог прочесть в ней лишь несколько слов, в частности имя царя Канишки. В последующих исследованиях надписи из Сурх Котала приняли участие крупнейшие языковеды — иранисты многих стран, в том числе Вальтер Хеннинг, выдающийся немецкий ученый, бежавший в свое время из гитлеровской Германии, и Эмиль Бенвенист, признанный глава парижской лингвистической школы. Их усилиями установлен общий смысл надписи из Сурх Котала: это повествование о ремонтных работах в храме, возведенном первоначально царем Канишкой, а затем пришедшем в запустение. Но наряду с этим чтением предлагалось и совсем иное: немецкий ученый, специалист по древнеиранской религии Хельмут Хумбах, попытался увидеть в ней поэтические гимны в честь бога солнца Митры. Хумбах, правда, оказался в одиночестве, но и в общепризнанном сейчас чтении Хеннинга и Бенвениста некоторые места надписи из Сурх Котала все же оставались спорными, а то и просто непрочитанными.

Не решен еще и вопрос, как обозначать язык сурхкоталской надписи. Марик предполагал, что это язык кочевников-тохаров, одного из кочевых племен, разгромивших власть греков в Бактрии (известно, что в конце кушанского периода Бактрия называлась Тохаристаном — страной тохаров). Хеннинг же считает, что кочевые завоеватели Бактрии переняли древний местный язык. Оба сходятся лишь в том, что этот язык («тохарский», по Марику, или «бактрийский», по Хеннингу) был распространен в кушанской Бактрии и служил официальным языком правящей верхушки Кушанского государства.

Находки в Сурх Котале заметно продвинули вперед изучение забытой письменности и загадочного языка Кушанской державы. Но, как ни велико научное значение этих находок, ясно, что для дальнейшего развития кушановедения необходимы новые надписи и документы. Более того, казалось странным, что все открытые ранее надписи кушанским письмом происходили лишь из южной (левобережной) Бактрии, с территории нынешнего Афганистана, в то время как в Советском Союзе был известен один-единственный памятник этой загадочной письменности — резная каменная гемма-печать, хранившаяся в собраниях Эрмитажа и содержащая два слова (имя и титул ее владельца) (рис. 68, справа).

Рис. 68. Геммы-печати с надписями кушанским письмом (слепки)

Следует сказать, что советские исследователи в послевоенные годы наряду с западными учеными приступили к поискам кушанских надписей, и ко времени открытия в Сурх Котале у нас были опубликованы небольшая надпись на глиняном сосуде из Душанбе и странная, не поддающаяся чтению надпись (скорее всего, имитация надписи) на бронзовом колокольчике из южного Таджикистана. Было издано также еще несколько резных каменных гемм-печатей, выявленных все в тех же неисчерпаемых эрмитажных собраниях. Однако все эти надписи, равно как и подобные им единичные находки в Афганистане и Пакистане, не могли идти ни в какое сравнение с сурхкоталскими, которые в течение пяти лет оставались не только главным, но фактически и единственным связным кушанским текстом. Зная это, каждый, наверное, поймет тот радостный трепет, который охватил сотрудников экспедиции на Кара-тепе, когда весной 1962 г. мы сначала нашли черепок с двенадцатью буквами «кушанского письма» (рис. 69), а затем разглядели на стене одного из коридоров пещерного комплекса процарапанную по штукатурке многострочную надпись.

Рис. 69. Черепок с надписью «кушанским письмом» из Кара-тепе

Но наряду с радостью пришла и тревога: у нас тогда не было с собой ни специалиста-реставратора, ни достаточного количества закрепляющих веществ, чтобы, укрепив штукатурку, срезать ее со стены и доставить в музей или другое научно-исследовательское учреждение. Что только ни делали мы со своей уникальной находкой: с величайшей осторожностью зачистили все ее остатки, долго и упорно пытались скопировать и сфотографировать ее и в конце концов вновь засыпали песком, отложив тем самым до следующего полевого сезона исследование всего этого пещерного коридора.

Наши труды не пропали даром, хотя фотографии, выполненные в почти полной темноте и к тому же в узкой и неудобной щели раскопа, не удались, а копия надписи, продемонстрированная специалистам в области иранской филологии, позволила им лишь подтвердить наше определение: читать надпись по этой копии они отказались, так как не были уверены, что художник в ряде случаев не принял за часть надписи трещины на штукатурке и, напротив, не упустил отдельных деталей букв, сочтя их естественными трещинами. Однако уже сам факт находки большой надписи кушанским письмом, первой на территории нашей Средней Азии и второй (после надписи из Сурх Котала), имел большое значение. И когда осенью 1963 г. наша экспедиция вновь приехала в Термез, в ее составе были уже и В. А. Лившиц, известный нам по дешифровке нисийских надписей, и специалист-реставратор Р. М. Цыпина.

Надпись, засыпанная более года назад, была расчищена вновь, и вот тогда-то рядом с нею по мере раскопок пещерного коридора стали открываться всё новые и новые надписи. По-видимому, вскоре после того, как монастырь пришел в запустение, около середины IV в. н. э., буддийские паломники, а то и просто любопытные путники, осматривая покинутые сооружения, превратили входные части этого пещерного комплекса в своеобразную «книгу посетителей», выцарапывая на стенах всевозможные надписи. Все эти надписи, вернее все то, что от них осталось, были тщательно зарисованы под непосредственным контролем В. А. Лившица, а около десятка наиболее сохранившихся надписей было снято со стены и доставлено в реставрационную мастерскую П. И. Кострова в Эрмитаж.

Сразу же было ясно, что прочесть эти надписи будет не легко: в отличие от сурхкоталской некоторые из них сохранились не полностью, написаны они не прописными, а курсивными («письменными», соединявшимися между собой) буквами, да к тому же обычно их пересекают многочисленные выбоины и трещины. Но как бы то ни было, в научный обиход поступил теперь новый материал, который безусловно позволит сделать новый шаг в изучении некогда забытой письменности и загадочного языка Кушанской державы. Если же говорить о наших, советских ученых, то надписи из Кара-тепе — это первые (если не считать мелких находок) памятники кушанской письменности, которые стали их достоянием и сразу же сделали их обладателями ранее невиданного научного богатства. И, приступив к использованию этого богатства, пытаясь по-настоящему овладеть им, советские ученые-иранисты сразу же активно включились в изучение памятников «кушанского письма» вообще. Да это и понятно, так как для того, чтобы прочесть надписи из Кара-тепе (как и любые новые надписи на малоизвестном языке), нужно было тщательно изучить не только все слова, содержащиеся в открытых ранее текстах, но и те грамматические особенности исследуемого языка, которые можно было выявить по прежним находкам. Более того, необходимо было понять палеографию, т. е. характер написания отдельных знаков, букв и их сочетаний. Приступив к анализу кушанских надписей, В. А. Лившиц вчитался в знаменитый сурхкоталский текст, устранил почти все неясности, которые оставались в переводах этого текста, предложенных А. Мариком, В. Хеннингом, Э. Бенвенистом и другими исследователями, и дал его первый связный перевод на русский язык.

Это уточнение перевода надписи из Сурх Котала — ценный вклад в кушановедение, сделанный благодаря кара-тепинским находкам. А что же дают сами надписи Кара-тепе? На этот вопрос точного ответа пока пет, так как работа по их дешифровке еще только началась. Однако кое-что сделано уже и в этом отношении. Так, В. А. Лившпц дал (пока, правда, предположительное) чтение и наиболее ранней из надписей Кара-тепе, выполненной тушью на ту лове глиняного сосуда, и отдельных фраз из двух текстов, выцарапанных на стенах пещерного коридора, Надпись на черепке довольно обыденна, хотя она и носила, очевидно, характер заклинания: «Этот [сосуд] пусть невредимым буд[ет]». Куда более многозначительно звучат Фразы, разобранные в настенных текстах. В одной из них В. А. Лившиц читает «блистательный бог Митра», в другой — «к верховным правителям парода». Но обший характер текстов, из которых оказались вырваны эти фразы, пока не ясен в отличие от еще одной надписи, процарапанной на стене входной ниши второго кара-тепинского пещерного комплекса.

Разбор этой надписи был начат еще во время раскопок, когда, сидя рядом с художницей, копировавшей надпись, я вдруг ясно и четко увидел имя «Хормузд», хорошо известное по надписям на монетах и резных каменных печатях. Но что значило оно здесь, — имя ли верховного божества среднеазиатского и иранского пантеона (Ахурамазда, упоминание которого мы уже встречали в надписях ахеменидских царей), или происходящее от имени божества (так называемое теофорное) имя какого-нибудь человека? Это сначала не было ясно. Выяснилось это лишь тогда, когда гостивший в Ленинграде известный венгерский иранист, проф. Я. Харматта, рассматривая копию надписи, строчкой ниже прочитал еще одно личное имя. Этим именем было «Бурзмихр», в состав которого также входит имя божества — Михра (Митры), но которое безусловно являлось именем простого смертного; его, в частности, носит один из «наместников» кушанского царя Хувишки в тексте из Сурх Котала. Следующим и, пожалуй, вешающим шагом в выяснении общего характера этой кара-тепинской надписи было чтение В. А. Лившицем часто встречающегося в ней странного сочетания знаков, напоминающего трижды повторенную русскую букву «о». В. А. Лившиц прочитал это сочетание знаков как соединительный союз «и»; в «кушанском письме» он обозначался как «одо», где греческая буква «д» (дельта) изображалась почти неотличимо от «о». В итоге мы теперь можем сказать, что перед нами какой-то список людей, скорее всего перечень посетителей кара-тепинского монастыря. Что же касается прочитанных в этой надписи имен, го это первые ставшие известными современной науке имена живых людей первых веков нашей эры, запечатленные на памятниках северной (правобережной) Бактрии.