Молотов. Наше дело правое [Книга 2]

Пакт

Сказать, что приход Молотова в Народный комиссариат иностранных дел вызвал в мире взрыв, это не сказать ничего. «3 мая 1939 года Вячеслав Михайлович Молотов совершил прыжок в мировую известность, — заметил его английский биограф. — Даже как Председатель Совета народных комиссаров он был относительно мало известен за рубежом. Теперь же, практически мгновенно, он занял еще и место знакомой фигуры Литвинова. Удивление и шок за границей были огромны»[1]. Коллонтай в Стокгольме зафиксировала: «Телефоны не умолкают, заходят взволнованные наши друзья и доброжелатели, осаждают меня журналисты, переполох в советской колонии, и при этом полное недоумение… Лондон намекает на неудачу попытки достичь соглашения между Москвой и бывшими союзниками в войне 1914–1918 годов. Враждебная нам реакционная пресса кричит о “расколе” в рядах нашей партии и в самом правительстве… Газеты гадают, делают глупейшие умозаключения, поют в один голос, что иллюзии о политике Союза в укреплении мира разбиты, рассеяны. Советский Союз вооружается и готов сам вступить на путь агрессии. Берегитесь малые страны “восточного великана”»[2].

Выдвигались и другие версии. Например, что пребывание на посту главы МИДа человека, женатого на англичанке, было сочтено в тот момент легкомысленным. Что Литвинов был евреем, а это исключало даже теоретическую возможность его переговоров с представителями германского руководства. Есть версия, что Сталин помнил, как «еще Г. В. Чичерин в конце 20-х гг. называл В. М. Молотова в качестве своего преемника»[3]. Все эти соображения могли иметь место. Но не это было главным. Тот факт, что Молотов к посту председателя Совнаркома добавил еще и должность наркома иностранных дел, свидетельствовал о выдвижении дипломатии на первый план советской политики. Литвинов никогда не входил в руководство страны, очерчиваемое кандидатами и членами ПБ, руководством СНК и Секретариатом ЦК. Теперь уровень принятия и реализации внешнеполитических решений поднимался на самый верх. Скорость их выработки и выполнения возрастала кратно. Характер переговоров, которые мог вести Молотов, уровень решаемых на них вопросов был более серьезным, чем при Литвинове. Авторитет и возможности внешнеполитического ведомства взмывали на небывалую еще в советской (а может, и во всей отечественной) истории высоту. Дистанция между наркомом иностранных дел и первым лицом сокращалась до минимума.

С точки зрения количества формально занимаемых должностей и отношений со Сталиным именно этот короткий, с мая по август 1939 года, период можно считать пиком служебной карьеры Молотова. При этом объем нагрузки на него заметно вырос, поскольку пост наркома иностранных дел был добавлением ко всем имевшимся должностям, и как председатель Совнаркома и Комитета Обороны он продолжал нести ответственность также за экономику и обороноспособность.

У Молотова появился второй кабинет и второй аппарат, расположенный в Наркоминделе, который тогда размещался на пересечении Сретенки и Кузнецкого Моста. Владимир Ерофеев вспоминал, что «кабинет Молотова, его охрана и секретариат занимали весь третий этаж. Кабинет состоял из трех комнат: зала заседаний весьма казенного вида с длинным столом и рядами стульев, собственно кабинета с письменным столом и еще одним приставленным к нему столиком для переговоров и комнаты отдыха с небольшой ванной, круглым столиком и тахтой. На ней… Вячеслав Михайлович имел привычку полулежать полчасика в течение дня. На круглом столе в комнате отдыха всегда стояли цветы, ваза с фруктами и грецкими орехами, которые любил Вячеслав Михайлович. Кабинет находился в угловой части здания; его окна выходили сразу на две улицы: на улицу Дзержинского и Кузнецкий мост»[4].

О направленности первых шагов Молотова (как и о характере претензий к Литвинову) можно судить по проведенным с его приходом в НКИД перестановкам. «Мне пришлось строго очень поменять почти всю головку»[5], — вспоминал он. Были заменены заведующие отделами кадров, шифровального, дипсвязи, политической охраны, начальник охраны наркомата. «Товарищ Литвинов не обеспечил проведение партийной линии, линии ЦК ВКП(б) в наркомате»[6], — отметил Молотов на партийном собрании наркомата в июле 1939 года. Впрочем, все ценные кадры остались, включая Литвинова, Майского, Сурица и многих других. Молотов привлек на должность своего заместителя знакомого ему еще по революционной деятельности в Казани Соломона Лозовского, много лет возглавлявшего Профинтерн. Но среди заместителей ведущую роль играли поначалу Деканозов и опытный Потемкин. В середине 1940 года Потемкин был отправлен руководить Наркомпросом РСФСР, и обязанности первого заместителя были возложены на Андрея Вышинского. «Вышинский был известен своей грубостью с подчиненными, способностью наводить страх на окружающих, — замечал один из помощников Молотова и переводчик Сталина Владимир Бережков. — Но перед высшим начальством держался подобострастно, угодливо. Даже в приемную наркома он входил как воплощение скромности»[7].

Серьезные перемены произошли в структуре НКИД. Была восстановлена коллегия наркомата, воссоздан Генеральный секретариат. «Более четко был реализован региональный принцип в организации оперативных отделов»[8]. Биограф Вячеслава Михайловича писал: «Несомненно, заслугой Молотова является то, что он выдвинул на руководящую дипломатическую работу большую плеяду молодых, выросших при советской власти работников, которые становились послами в тридцать пять — сорок лет и вынесли основную тяжесть дипломатических битв во время войны и в послевоенный период»[9]. О том, как это происходило, поведал, например, в своих мемуарах будущий министр иностранных дел, а тогда тридцатилетний сотрудник Института экономики Андрей Громыко:

«В начале 1939 года меня пригласили в комиссию ЦК партии, подбиравшую из числа коммунистов новых работников, которые могли бы быть направлены на внешнеполитическую, дипломатическую работу. Вошел и предстал перед членами комиссии. В ее составе сразу узнал В. М. Молотова и Г. М. Маленкова. Мне сказали:

— Речь идет о возможности вашего перевода на работу внешнеполитического характера, скорее всего дипломатическую…

Через несколько дней меня вызвали в Центральный комитет партии. Мне просто объявили:

— Вы из Академии наук переводитесь на дипломатическую работу, если вы согласны».

Отказываться было не принято. Громыко стал заведующим американским отделом НКИД, но менее чем через полгода его дальнейшее кадровое продвижение решалось на более высоком уровне. «Сталин, а затем Молотов поздоровались со мной. Разговор начал Сталин:

— Товарищ Громыко, имеется в виду послать вас на работу в посольство СССР в США в качестве советника… С такой крупной страной, как Соединенные Штаты Америки, — говорил он, — Советский Союз мог бы поддерживать неплохие отношения, прежде всего с учетом возрастания фашистской угрозы»[10]. Как видим, внимание к международным делам было предельным, если Сталин лично встречался с кандидатом на должность советника полпредства.

Только что окончившего Московский энергетический институт Павлова в ЦК проэкзаменовали на знание английского и немецкого языков, после чего он был принят В. М. Молотовым. «Он посмотрел мое досье, — вспоминал Павлов, — и сообщил, что я назначаюсь помощником наркома… В коридорах ЦК и в приемной Молотова в Наркоминделе находилось несколько человек чуть старше моего возраста, проходивших отбор на работу в наркомат»[11]. Конечно, эта молодежь не соответствовала высоким профессиональным стандартам дипломатов, кадры нужно было начинать готовить специально. «В связи с этим в 1939 году было решено создать курсы переводчиков при ЦК ВКП(б), а затем и Высшую дипломатическую школу (ВДШ)»[12]. Секретариат нового наркома иностранных дел был укомплектован новыми людьми. Лишь один из его сотрудников, Борис Подцероб, работал в Наркоминделе с 1937 года. «Старшим помощником Молотова, или заведующим секретариата, был А. Е. Богомолов, в прошлом профессор, специалист по марксистско-ленинской философии. Человек он был образованный, знал французский язык, но ему не хватало расторопности и оперативности. Вскоре его заменил С. П. Козырев, работавший до этого в аппарате Совнаркома СССР… Наш рабочий день начинался в 9 часов утра и продолжался до 12 ночи»[13].

Молодая поросль советских дипломатов была нежной и ранимой и требовала от наркома особого подхода. Вспоминал Бережков: «Со своими непосредственными подчиненными Молотов был ровен, холодно вежлив, почти никогда не повышал голоса и не употреблял нецензурных слов, что было тогда обычным в кругу “вождей”. Но он порой мог так отчитать какого-нибудь молодого дипломата, неспособного толково доложить о положении в стране, что тот терял сознание. И тогда Молотов, обрызгав бедолагу холодной водой из графина, вызывал охрану, чтобы вынести его в секретариат, где мы общими усилиями приводили его в чувство. Впрочем, обычно этим все и ограничивалось, и виновник, проведя несколько тревожных дней в Москве, возвращался на свой пост, а в дальнейшем нередко получал и повышение по службе»[14]. Много внимания Молотов уделял обучению сотрудников навыкам секретности. Бережков писал: «Заходя в нашу с Павловым комнату по какому-то делу, а это случалось нередко, он, видя мой приоткрытый сейф, шутливым тоном говорил:

— Ну вот, опять у этого гнилого интеллигента душа нараспашку, сейф не заперт, на столе разбросаны бумаги, входи и смотри. Ох уж эти мне русские интеллигенты!»[15]

Мнение о том, будто Молотов как наркоминдел действовал исключительно по подсказке Сталина, тогда как Литвинов вел самостоятельную линию, конечно, не выдерживает критики. Все было с точностью до наоборот. Тот же Бережков, например, вспоминал: «Просматривая в секретариате наркома иностранных дел досье прошлых лет, я убедился, что Литвинов по самому малейшему поводу обращался за санкцией в ЦК ВКП(б), то есть фактически к Молотову, курировавшему внешнюю политику. Как нарком иностранных дел Молотов пользовался большей самостоятельностью, быть может, и потому, что постоянно общался со Сталиным, имея, таким образом, возможность как бы между делом согласовать с ним тот или иной вопрос. Но все же, по моим наблюдениям, Молотов во многих случаях брал на себя ответственность»[16]. Литвинов действительно не мог себе позволить импровизаций, выполняя инструкции ПБ. Но и Молотов четко понимал пределы импровизации — «самостоятельно только в пределах директив. Так дипломат и должен поступать»[17].

Впрочем, Молотов не считал себя дипломатом, он оставался политиком. Он полагал также, что для дипломата ему не хватало того, что он неукоснительно требовал от всех сотрудников наркомата — свободного владения иностранными языками. Знания, полученные еще в реальном училище, остались и пригодились. Но наркоминдел был самокритичен: «Немного я мог на основных языках, но не по-настоящему… Ни один язык я не довел до конца. Поэтому и дипломат я не настоящий»[18].

Дипломатией Сталин и Молотов занимались параллельно с множеством других дел. Обычно выглядело это так: как только машина с иностранным гостями миновала Спасские ворота, в кабинет Сталина без предупреждения входил переводчик, что означало перерыв в заседании Политбюро или какого-либо совещания. «Все, быстро собрав свои бумаги, вставали из-за стола и покидали кабинет. Оставался только Молотов»[19].

Историк Лев Безыменский полагал: «Со времени назначения наркомом иностранных дел Молотова между ним и Сталиным образовался теснейший тандем, причем Молотову не отводилась второстепенная роль. Важнейшие документы отрабатывались Сталиным и Молотовым совместно, на одном и том же документе можно обнаружить правку обоих, не говоря уже о совместном визировании»[20]. Но разделение ролей, безусловно, было. Владимир Ерофеев писал: «В переговорах Молотов использовался в качестве инициативной пробивной силы с тем, чтобы разведать, так сказать, боем, выяснить твердость позиции оппонентов и пределы возможных уступок. При этом нередко дело доводилось до тупика, за которым уже возникала угроза провала. Тогда на сцену и выходил Сталин, западные собеседники все бросались к нему за помощью, и Сталин великодушно высказывал готовность искать компромисс… уступал в некоторых мелочах, сохраняя при этом основную свою задачу и в то же время создавая у собеседников впечатление готовности идти им навстречу. Известны многие высказывания западных деятелей о том, что с Молотовым договориться трудно, а вот со Сталиным всегда можно о чем-то поговорить и найти более или менее приемлемые формулы для соглашения. Все это, конечно, был хорошо разработанный и отрепетированный Сталиным и Молотовым спектакль»[21]. Сталин был «добрым следователем», Молотов — «злым».

Приход Молотова придал динамизм всей европейской и мировой политике. Джеффри Робертс замечал, что обычное на Западе объяснение замены Литвинова на Молотова как прелюдии к заключению пакта с Германией не выдерживает критики прежде всего потому, что с этого момента «Москва вовсе не отказалась от переговоров о тройственном союзе с Британией и Францией, Молотов продолжил их даже более активно, чем Литвинов»[22]. Спохватились англичане. Майский сообщал 6 мая: «Галифакс пригласил меня к себе и сообщил, что британское правительство подготовило ответ на наше предложение от 17 апреля». Речь шла об односторонней гарантии для Польши и Румынии, правда, при условии, «если Англия и Франция сами также оказывают им поддержку»[23]. Посол Великобритании Сиде 8 мая передал это предложение Молотову. В этот же день премьер разъяснял Сурицу: «Как видите, англичане и французы требуют от нас односторонней и даровой помощи, не берясь оказывать нам эквивалентную помощь»[24].

А в это время Гитлер пригласил к себе в Бергхоф Риббентропа и советника посольства в Москве Хильгера, чтобы обсудить смысл назначения Молотова. Хильгер, считавшийся главным экспертом по СССР, утверждал, что Сталин уволил Литвинова, потому что тот «добивался взаимопонимания с Англией и Францией, тогда как Сталин полагает, что западные державы стремятся заставить Советский Союз таскать для них каштаны из огня». Результатом совещания стали указания возобновить торговые переговоры[25]. Астахов сообщал также Молотову из Берлина: «Довольно прилично (для здешних условий, конечно) была дана Ваша биография в официозе “Фелькишер Беобахтер”… Обычно всякое сообщение о нас дается здесь с прибавкой грубой брани, от чего на этот раз пресса воздерживается»[26].

При этом Германия продолжала свою линию на выстраивание альянсов и подготовку в большой войне. 7 мая был парафирован «Стальной пакт» между Германией и Италией, подписание его состоится 22-го. Молотов даст немного удивленную оценку: «В военно-политическом договоре между Германией и Италией уже нет ни звука о борьбе с Коминтерном. Зато госу дарственные деятели и печать Германии и Италии определенно говорят, что этот договор направлен именно против главных европейских демократических стран»[27]. По линии разведуправления Генштаба РККА 8 мая пришло сообщение со словами Риббентропа: «Германия подготовляет теперь большой военный удар против Польши. Этот удар будет произведен в июле или августе с такой быстротой и беспощадностью, с которой было произведено уничтожение города Герника. Германский генштаб считает, что он сломает стратегическое положение польской армии в 8-14 дней»[28]. В мае действительно вышел приказ фюрера: быть готовыми самое позднее к 1 сентября прийти в боевую готовность для атаки на Польшу[29]. Все еврейское и польское население было намечено к постепенному уничтожению до 1950 года.

СССР, естественно, был заинтересован в сохранении Польши как буферного государства, отделявшего его от Германии. Но он не мог навязать Варшаве свою помощь. 10 мая Польшу проездом посещал Потемкин, которому пришла телеграмма Молотова: «Ввиду желания Бека иметь с Вами беседу, можете задержаться на день в Варшаве. Главное для нас — узнать, как у Польши обстоят дела с Германией. Можете намекнуть, что в случае если поляки захотят, то СССР может им помочь»[30]. Потемкин доказывал эфемерность англо-французских гарантий Польше и предлагал опереться на Москву. Бек вроде бы проявил заинтересованность. Но 11 мая польский посол в Москве Гжибовский пришел к Молотову и прочитал полученные инструкции: «Польша не считает возможным заключение пакта о взаимопомощи с СССР ввиду практической невозможности оказания помощи Советскому Союзу со стороны Польши»[31]. Варшава же до последнего была «движима иллюзиями получить за лояльность Берлину и готовность к союзу с Гитлером свой приз в виде сохранения за ней Данцига, а может, и приобретения Украины и выхода к Черному морю»[32].

Молотов пригласил Сидса и вручил ноту с тремя условиями для полноценной договоренности: «1. Заключение между Англией, Францией и СССР эффективного пакта о взаимопомощи против агрессии; 2. Гарантирование со стороны этих трех великих держав государств Центральной и Восточной Европы, находящихся под угрозой агрессии, включая сюда также Латвию, Эстонию, Финляндию; 3. Заключение конкретного соглашения между Англией, Францией и СССР о формах и размерах помощи»[33]. Майский, получив текст, пишет в дневник: «Очень хорошо. Особенно хорошо, что наши предложения кратки, просты и убедительно понятны. Это сильно поможет нам в завоевании общественного мнения Англии и Франции»[34].

В этот момент вновь максимально обострилась обстановка на Дальнем Востоке. 11 мая японские войска появились на Халхин-Голе. Молотов квалифицировал происшедшее как нарушение японо-маньчжурскими войсками границы МНР и нападение на ее территорию, предупредив посла Того о серьезности последствий. Япония отклонила протест на том основании, что Москва не имела права выступать от имени МНР, а нарушения границы не было вовсе.

Из уст Молотова прозвучала недвусмысленная угроза:

— Я должен предупредить, что границу Монгольской Народной Республики в силу заключенного между нами договора о взаимопомощи мы будем защищать так же решительно, как и свою собственную границу. (Бурные аплодисменты.) Пора понять, что обвинения в агрессии против Японии, выставленные Японией против правительства Монгольской Народной Республики, смешны и вздорны. Пора также понять, что всякому терпению есть предел. (Аплодисменты.)[35]

Япония продолжила наступление, не оставалось ничего другого, как реализовать эту угрозу. Против 6-й японской армии выступили части Монгольской народной армии и 57-й особый корпус Красной Армии[36]. Началась фактическая, пусть и необъявленная, советско-японская война. В этих условиях иначе звучали сигналы из Германии, от которой, помимо прочего, зависело многое в поведении Токио.

20 мая Молотов впервые откликнулся на просьбу принять фон Шуленбурга, который имел полномочия на ведение торговых переговоров.

— Экономическим переговорам должно предшествовать создание соответствующей политической базы, — заявил Молотов[37].

Шуленбург вынес ощущение, что Кремль хотел выиграть время и предоставить немцам возможность сделать ход первыми. 30 мая статс-секретарь германского МИДа Вайцзеккер сказал Астахову, что возможность улучшить отношения имеется, но важно, чтобы Москва не использовала немецкую готовность к диалогу как инструмент давления на англичан и французов[38].

Надежды Москвы достичь договоренности с западными демократиями были по-прежнему сильны. Сиде и Пайяр 27 мая вручили Молотову новые англо-французские предложения, которые не произвели на Молотова сильного впечатления:

— Предложения наводят на мысль, что правительства Англии и Франции не столько интересуются самим пактом, сколько разговорами о нем. Может быть, оба правительства, уже заключившие пакты о взаимопомощи между собой, с Польшей и Турцией, считают, что для них этого достаточно. Процедуру, установленную пактом Лиги Наций для осуществления взаимной помощи против агрессии и теперь предлагаемую англо-французским проектом, нельзя не признать плохо совместимой с требованием эффективности этой взаимопомощи.

Сиде и Пайяр, «изображая крайнее изумление», доказывали, что оценка документа, данная Молотовым, «основывается на явном недоразумении»: «Оба правительства заинтересованы в скорейшем завершении переговоров с СССР. Оба хотят действовать, а не медлить»[39]. У Москвы были основания им не верить. В мае в английском кабинете и парламенте развернулись дебаты о договоренности с СССР, но Чемберлен был непреклонен, заявив, что «скорее подаст в отставку, чем подпишет союз с Советами»[40]. 31 мая Молотов впервые делал доклад на Верховном Совете в своем новом качестве. Он констатировал значительное ухудшение международной ситуации и лейтмотивом сделал тему объединения против государств Антикоминтерновского пакта:

— Как мы определяем наши задачи в современной международной обстановке? Они заключаются в том, чтобы остановить дальнейшее развитие агрессии и для этого создать надежный и эффективный оборонительный фронт неагрессивных держав.

Озвучив уже публично условия заключения полноценного соглашения о противодействии агрессии, Молотов назвал новые англо-французские предложения шагом вперед, поскольку они признавали «принцип взаимопомощи между Англией, Францией и СССР на условиях взаимности», но были неприемлемы с точки зрения автоматизма применения и гарантий странам Центральной и Восточной Европы. О возможности нормализации отношений с Германией в докладе Молотова был всего один абзац, оставлявший дверь открытой.

— Ведя переговоры с Англией и Францией, мы вовсе не считаем необходимым отказываться от деловых связей с такими странами, как Германия и Италия. Еще в начале прошлого года по инициативе германского правительства начались переговоры о торговом соглашении и новых кредитах.

Констатировав общее улучшение отношений с Польшей и Турцией, Молотов подробно остановился на обеспечении безопасности СССР на Балтике, сделав упор на проблеме Аландских островов, занимающих важное для СССР стратегическое положение. Их вооружение Финляндией и Швецией вызывало серьезную озабоченность в Москве.

Завершал Молотов свой доклад словами о том, что «в едином фронте миролюбивых государств, действительно противостоящих агрессии, Советскому Союзу не может не принадлежать место в передовых рядах. (Бурные, продолжительные аплодисменты всего зала. Депутаты встают и устраивают овацию товарищу Молотову.)[41]

2 июня Молотов пригласил Сидса и Пайяра и вручил им советский проект соглашения. «Франция, Англия и СССР обязываются оказывать друг другу немедленную всестороннюю эффективную помощь, если одно из этих государств будет втянуто в военные действия с европейской державой в результате либо 1) агрессии со стороны этой державы против любого из этих трех государств, либо 2) агрессии со стороны этой державы против Бельгии, Греции, Турции, Румынии, Польши, Латвии, Эстонии, Финляндии, относительно которых условлено между Англией, Францией и СССР, что они обязываются защищать эти страны против агрессии, либо 3) в результате помощи, оказанной одним из этих трех государств другому европейскому государству, которое попросило эту помощь, чтобы противодействовать нарушению его нейтралитета»[42]. Западные партнеры вновь взяли паузу. В этот момент многое зависело от позиции малых восточноевропейских стран. Однако она не внушала оптимизма. Вместо того чтобы заручиться гарантиями безопасности со стороны СССР и Запада, прибалты предпочли подписать пакты с Берлином. Эстония и Латвия сделали это 7 июня.

Ответ Лондона был своеобразным. Майский информировал Молотова: «Решено отправить в Москву заведующего центральноевропейским департаментом Форин оффис Стрэнга, который с самого начала нынешних англо-советских переговоров был в курсе всех деталей». Молотов в ответе 10 июня сохранял вежливый тон: «Принимаем к сведению решение британского правительства о командировании Стрэнга в Москву… Что касается заявления Галифакса о том, что ему кто-то советовал съездить в Москву, то можете ему намекнуть, что в Москве приветствовали бы его приезд»[43]. Конечно, в Москве были не в восторге: имелись все основания ждать Чемберлена или хотя бы Галифакса, коль скоро переговоры предстояло вести с главой советского правительства. Ллойд Джордж подчеркивал: «Мистер Чемберлен вел прямые переговоры с Гитлером. Он ездил на встречи с ним в Германию. Они и лорд Галифакс посещали Рим. Но кого они отправили в Россию? Они не послали даже члена кабинета самого низкого ранга, они послали клерка из Форин оффис. Это было оскорблением»[44]. Но Чемберлен заявил, что поездка в Москву британского министра «была бы унизительна»[45].

15 июня в Москве начались переговоры Молотова с Сидсом и Наджиаром, на которых присутствовали также Потемкин и Стрэнг. У Молотова дел в правительстве хватало. Но премьер находил время для встреч, которых состоится более двух десятков. Молотов был настойчив. Стрэнг напишет: «История переговоров — это история того, как британское правительство сдвигалось шаг за шагом под напором аргументов Советов, под давлением парламента, прессы и общественного мнения, из-за доводов посла в Москве, убеждений французов прислушаться к советской позиции. Оно отдавало русским одно очко за другим. В конце оно дало русским основную часть того, что они просили. Все в содержании проекта соглашения представляло собой уступки русским»[46]. Любой пункт буквально выдавливался Молотовым из Лондона и Парижа, но ощущения серьезности намерений западных партнеров все равно не возникало. Они готовы были обсуждать помощь со стороны СССР, но не свою помощь Советскому Союзу, отвергая идеи конкретной военной конвенции, необходимых обязательств не заключать с Германией сепаратного мира или гарантий безопасности странам Прибалтики, через которые мог последовать удар против СССР.

И все больше информации в Москву поступало об англогерманском сотрудничестве. 8 июня, выступая в палате лордов, Галифакс подтвердил готовность обсуждать любые немецкие требования за столом переговоров. 13 июня Гендерсон, посол в Берлине, говорил немцам о «готовности Лондона к переговорам с Германией». Американский поверенный в делах в тот же день телеграфировал в Вашингтон, что, по его ощущениям, «готовится второй Мюнхен, на этот раз за счет Польши»[47].

СИТА по-прежнему не спешили вмешиваться в европейские дела. «Американцы эры Рузвельта сохраняли старый взгляд на Европу как коррумпированную и декадентскую, к чему теперь примешивалось определенное презрение к европейской слабости и зависимости»[48], — замечал неоконсерватор Роберт Кейган. 6 июня полпред Уманский вручал верительные грамоты Рузвельту и сообщал Молотову: «Сейчас нетто-баланс всех комментариев печати о Вашем назначении — громадный рост престижа, авторитетности нашей внешней политики и наших дипломатических выступлений. Это чувствуется буквально на каждом шагу, в контакте с Госдепартаментом, с прессой, конгрессменами»[49]. Однако отсутствовали какие-либо признаки того, что Рузвельт может использовать свой авторитет для вразумления своих европейских партнеров. Чтобы прозондировать возможности сотрудничества с США хоть в чем-то, Молотов поручал Уманскому: «Приступите к практическим переговорам по заключению договоров на проектирование и постройку двух миноносцев»[50]. Однако сдвинуть дело с мертвой точки не удалось.

28 июня Шуленбург посетил Молотова и сделал заявление со ссылкой на Риббентропа и Гитлера о желании «не только нормализации, но и улучшения отношений с СССР. Молотов уверил в стремлении СССР нормализовать «отношения со всеми странами, в том числе и с Германией»[51].

29 июня в «Правде» вышла статья Жданова о том, что англо-франко-советские переговоры зашли в тупик из-за того, что Англия и Франция «не хотят равного договора с СССР» и торят себе дорогу к сделке с агрессором. И в тот же день Галифакс заявил о возможности переговоров с Германией по вопросам, которые «внушают миру тревогу», назвав среди них колониальную проблему, поставки сырья, торговые барьеры, «жизненное пространство», ограничение вооружений[52].

Молотов по-прежнему настроен на сотрудничество с западными демократиями. 30 июня он пишет Сурицу: «Провокационные действия японо-маньчжур в Монголии являются, по вашим сведениям, попыткой продемонстрировать военную силу Японии, что было сделано по настоянию Германии и Италии. Целью этих действий Японии было помешать заключению англо-франко-советского соглашения. Явная неудача, постигшая японцев в этом деле, должна иметь значение, противоположное намерениям немцев и итальянцев»[53]. 1 июля английский и французский послы дали, наконец, согласие распространить гарантии трех держав на прибалтийские страны, зафиксировав это в секретном протоколе. С чем Молотов «не без труда» согласился. Но далее камнем преткновения стали военные обязательства сторон. 17 июля Сиде сообщал в Лондон после очередной встречи с советским премьером: «Молотов сразу же дал ясно понять, что советское правительство должно настаивать на одновременном вступлении в силу политического и военного соглашений. Советское правительство хочет, чтобы военные обязательства и вклад каждой стороны были ясно установлены». Если с послами глава Совнаркома не выходил за рамки дипломатического лексикона, то в сообщении о переговорах полпредам называл англо-французские предложения «жульническими»: «Видимо, толку от всех этих бесконечных переговоров не будет. Тогда пусть пеняют на себя». 19 июля Галифакс на заседании правительства заявил, что срыв московских переговоров его не очень бы обеспокоил[54].

22 июля в Москве публикуется сообщение о начале советско-германских торговых переговоров. Это было предупреждением Лондону и Парижу, где его хорошо поняли. 25 июля Майского пригласил Галифакс и передал, что «британское правительство принимает предложение Молотова начать теперь же военные разговоры, не дожидаясь окончания политических переговоров. Английская военная миссия сможет выехать в Москву примерно через 7-10 дней»[55]. Но одновременно западные партнеры разыгрывали и другую партию. 11 июля Даладье заявил немецкому послу Вельчеку, что по-прежнему является сторонником установления взаимопонимания с Германией. Ближайший советник Чемберлена — Вильсон изложил согласованную с премьером программу англо-германского сотрудничества послу Дирксену: отказ Англии от «гарантийных обязательств в отношении Польши»; заключение соглашения о невмешательстве, признание «сфер особых интересов» Англии и Германии, экономические договоренности, включая предоставление Берлину кредитов; урегулирование колониальных проблем. Германии предлагались контакты между «самыми высокопоставленными лицами» (в Москву был послан Стрэнг)[56]. В июле же, в разгар боев на Халхин-Голе, правительство Англии заключило с Токио соглашение Арита — Крейги, признававшее законность японских действий в Китае, что в Москве (и не только) было расценено как «дальневосточный Мюнхен».

29 июля Шуленбург был уполномочен передать: «При любом развитии польского вопроса, мирным ли путем, как мы этого хотим, или любым другим путем, то есть с применением нами силы, мы будем готовы гарантировать все советские интересы и достигнуть понимания с советским правительством». В тот же день Молотов ответит: «Всякое улучшение политических отношений между двумя странами мы, конечно, приветствовали бы»[57]. 2 августа Астахов оказался в кабинете Риббентропа, который заявил, что «благополучное завершение торговых переговоров может послужить началом политического сближения»[58].

В тот же день Молотов в очередной раз принял Сидса, Наджиара и Стрэнга. Проинформировав о составе военных миссий, они не смогли ответить, будут ли миссии иметь полномочия для ведения переговоров. Предложенная формула о консультациях вновь не предусматривала оказания немедленной помощи в случае агрессии. Сиде сообщал: «Мистер Молотов был иным человеком, чем при нашей прошлой встрече, и я чувствую, что наши переговоры понесли серьезный ущерб»[59].

3 августа Шуленбург заявил Молотову, что «желает найти пути для улучшения взаимоотношений в будущем». Премьер согласился с необходимостью их искать, отметив в то же время, что «в нашей памяти остались такие факты, как “антикоминтерновский пакт”, поддержка Германией агрессивных шагов Японии против СССР… Теперь все зависит от линии поведения германской стороны»[60]. После беседы Шуленбург сообщил в Берлин, что в Кремле по-прежнему сохраняется недоверие к Германии и правительство «преисполнено решимости договориться с Англией и Францией… В каждом слове и каждом шаге чувствуется большое недоверие в отношении нас»[61]. В тот день Шнурре предлагает Астахову внести в торгово-кредитный договор фразу об улучшении политических отношений, подкрепив ее секретным протоколом. Ответ Молотова пришел 7 августа: упоминание об улучшении политических отношений было им сочтено «забеганием вперед», а предложение о секретном протоколе «неподходящим»[62].

5 августа Майский проводил на вокзале Сант-Панкрас британскую и французскую военные миссии — пользоваться воздушным транспортом они не стали. В Москве, учитывая критичность момента, были основания ожидать кого-то масштаба начальников генштабов, Галифакса или Боннэ. Но ехать в Москву или приглашать советских лидеров к себе британское и французское руководство по-прежнему считало ниже своего достоинства. По мнению Лондона и Парижа, Москва должна была быть счастлива уже от самого факта общения. И, уверовав в наивность кремлевских руководителей, пыталось втянуть их в военные гарантии Восточной Европе, не обозначая параметров своих военных обязательств. Англо-французская политика была чистой авантюрой, в основе которой лежала уверенность в непримиримой идеологической вражде Сталина и Гитлера.

Французскую военную миссию возглавил не обремененный высокими должностями генерал Жозеф Думенк. Английским переговорщиком был престарелый военно-морской адъютант короля, командующий базой в Плимуте адмирал сэр Реджинальд Айлмер Рэнферли Планкетт-Эрл-Дракс, никогда не занимавший постов в Адмиралтействе. Переговорщики приплыли в Ленинград в ночь на 10 августа. Французская делегация имела полномочия только на ведение переговоров, британская вообще не имела письменных полномочий. Советская военная делегация во главе с наркомом Ворошиловым имела детально разработанные в Генштабе варианты развития событий, расчеты необходимых сил и средств и политические инструкции, отражавшие высокую степень раздражения, которое испытывали к тому времени Сталин и Молотов по отношению к бесплодным переговорам с Лондоном и Парижем[63].

9 августа к Молотову пришел представляться новый посол США Штейнгардт. Полагаю, председатель Совнаркома ждал какого-то важного послания от Рузвельта. Посол ограничился заявлением, что «в мире нет стран, которые имели бы такую общность интересов, каковая имеется у СССР и США… Тов. Молотов выражает свое согласие с заявлением посла о необходимости сотрудничества для сохранения мира»[64].

А на следующий день Молотов испытал неожиданный и жесточайший удар, откуда не ждал. На рассмотрение Политбюро был вынесен вопрос «О тов. Жемчужине». На нее (как до этого на жену Калинина) была высыпана куча компромата. Понятно, что вести расследование Берия мог только с санкции Сталина, и главными мишенями были не жены, а мужья. Полагаю, речь могла идти о стремлении коллег поставить на место человека, который как-то уж слишком быстро превращался в чересчур заметную величину мировой политики, причем даже не покидая своего кабинета. Подробности «дела Жемчужиной», как и ряда последующих, Молотов узнает только в 1953–1954 годах, когда они прозвучат в показаниях арестованных по делу Берии и его соратников.

В июле 1953 года Молотов прочитает письмо от Ю. С. Визе ля: «В 1938 году, работая в органах МВД, я был включен Кобуловым и Берия в агентурно-следственную работу, результатом которой явились материалы, компрометирующие товарищей Ворошилова К. Е., Калинина М. И. и Жемчужину. Позднее мне стало известно, что следственный отдел по особо важным делам вел расследование дореволюционной деятельности товарища Молотова В. М. с целью компрометации его»[65]. В июне 1939 года были арестованы работавшие вместе с Жемчужиной директор института Главпарфюмерпрома врач-дерматолог Илья Белахов, начальник управления Главпищеароматмасло Слиозберг, врачи сестры Юлия и Надежда Канель. Белахов, до того, как его расстреляли, успел дать показания: «Избивая, от меня требовали, чтобы я сознался в том, что я сожительствовал с гр. Жемчужиной и что я шпион. Я не мог оклеветать женщину, ибо это ложь и, кроме того, я импотент от рождения»[66]. Всеволод Меркулов засвидетельствует: «Белахов в числе других лиц проходил по разработке, которая, кажется, носила название “Змеиное гнездо” или “Змеиный клубок”. Разработкой, а затем и следствием по этому делу руководил Кобулов, который получал по этому делу указания непосредственно от Берия»[67]. Богдан Кобулов подтвердит, что лично избивал Белахова: «Цель была одна — добиться признания о его вражеской работе и о характере связей с членом семьи одного из руководителей партии и правительства в соответствии с заданием, полученным от Берия»[68].

10 августа 1939 года Политбюро принимает постановление «О тов. Жемчужине» (так в документе, вероятно, у автора были проблемы с падежами): «1. Признать, что т. Жемчужина проявила неосмотрительность и неразборчивость в отношении своих связей, в силу чего в окружении тов. Жемчужины оказалось немало враждебных шпионских элементов, чем невольно облегчалась их шпионская работа. 2. Признать необходимым провести тщательную проверку всех материалов, касающихся т. Жемчужины. 3. Предрешить освобождение т. Жемчужины с поста Наркома рыбной промышленности. Провести эту меру в порядке постепенности»[69]. Постановление шло под грифом «особая папка», а значит, не стало известно никому за пределами ПБ.

Но дело Жемчужиной на этом не закончилось. Полагаю, совершенно не случайно именно в это время всплывает и «дело Карпа». Микоян 23 августа направил Сталину и Молотову ответ на его запрос в Амторг Богдану и Розову о их оценке работы Карпа. Розов писал Микояну: «Всего через Карпа было произведено закупок на сумму 427 тыс. долларов». Это включало в себя 1500 тонн электродов, 237 тонн шлифовальных кругов, 25 тонн бронзы, 10 индикаторов «Ферчайлда», 2 самолета «Валти» с вооружением и оборудованием, 2 морских двигателя фирмы Буда, «схематические и математические диаграммы управления, разработанные “Максоном и Кº”». Но «Карп все же не получил проекта нужного нам линкора и не смог получить соответствующего на это разрешения правительства США». Богдан предлагал «после заключения договора на суда организацию Карпа ликвидировать»[70]. Получалось, что Карп — мелкий жулик, водивший за нос советское правительство. Это был еще один удар по Молотову и его супруге.

Допросы по ее делу продолжились, были получены показания о причастности к «вредительской и шпионской работе». Теперь все зависело от Сталина. 24 октября для рассмотрения вопроса о Жемчужиной было собрано Политбюро. «Все мои уверения в Политбюро (протоколов заседаний по таким вопросам не велось) о безупречной партийности Жемчужиной не привели ни к чему, — напишет Молотов. — Никто из членов Политбюро не счел возможным поддержать меня, хотя все они хорошо ее знали в течение многих лет»[71]. Ее наполовину оправдали. «1. Считать показания некоторых арестованных о причастности т. Жемчужиной к вредительской и шпионской работе, равно как их заявления о необъективном ведении следствия, клеветническими. 2. Признать, что т. Жемчужина проявила неосмотрительность и неразборчивость в отношении своих связей, в силу чего в окружении т. Жемчужиной оказалось немало враждебных шпионских элементов, чем невольно облегчалась их шпионская работа. 3. Освободить т. Жемчужину от поста Наркома Рыбной Промышленности, поручив секретарям ЦК т.т. Андрееву, Маленкову и Жданову подыскать работу для т. Жемчужиной»[72].

Они подыскали. 21 ноября выйдет еще одно постановление ПБ «О т. Жемчужине П. С.»: «Утвердить т. Жемчужину П. С. начальником главного управления текстильно-галантерейной промышленности Наркомлегпрома РСФСР»[73]. Союзного министра сделали начальником управления республиканского наркомата. Похоже, Полину спасла тогда от тюрьмы или смерти только топорность работы руководителей НКВД. Генпрокурор Руденко в 1953 году поведает: «Абакумов не раз рассказывал, что Меркулов и Кобулов в 1939 году, несмотря на все их старания, только “оскандалились” с этим делом»[74].

Но Молотов оказался стреножен, как никогда прежде. Ему оставалось проглотить обиду и работать.

…Рассматривался ли вопрос о нормализации отношений с Германией на ПБ? Не ясно. У академика Чубарьяна создалось впечатление, что «эти вопросы не проходили через Политбюро; видимо принципиальные решения советской внешней политики принимались в узком кругу (Сталиным, Молотовым и т. д.), даже без оформления в официальном порядке»[75]. Так или иначе, решение пригласить в Москву представителя высшего германского руководства было принято 11 августа, когда выяснилось отсутствие у военных делегаций Англии и Франции необходимых полномочий. Молотову было поручено вступить в официальное обсуждение всех ранее поднятых немцами вопросов. В тот день он телеграфировал Астахову: «Вести переговоры по этим вопросам предпочитаем в Москве»[76]. 14 августа Риббентроп просил Шуленбурга передать Молотову обширное послание, в котором говорилось: «Имперское правительство придерживается взгляда, что в пространстве между Балтийским морем и Черным морем нет такого вопроса, который не мог бы быть урегулирован к полному удовлетворению обеих стран»[77]. Молотов подтвердил согласие нормализовать отношения, обещал доложить немецкие предложения своему правительству (то есть Сталину) и попросил «выяснить мнение германского правительства по вопросу о пакте ненападения или о чем-либо подобном ему»[78].

Переговоры с англо-французской военной делегацией продолжались. Один из камней преткновения — вопрос о пропуске советских войск через Польшу и Румынию в случае начала совместных военных действий против Германии. Крайне неконкретные военные обязательства 16 августа Ворошилов подвергает «резкой критике, подчеркивая их полную абстрактность, универсализм и бесплодность».

При встрече с Молотовым 17 августа Шуленбург заявил о возможности «наступления в каждый момент серьезных событий (Германия не намерена больше терпеть польские провокации)». «Риббентроп выражает готовность начиная с 18 августа во всякое время прибыть в Москву на аэроплане с полномочиями фюрера вести переговоры о совокупности германо-советских вопросов и, при наличии соответствующих условий (gegebenenfalls), подписать соответствующие договоры»[79]. Молотов ответил, что первым шагом к улучшению отношений могло бы быть заключение торгово-кредитного соглашения. Выразил он и удовлетворенность серьезностью немецких намерений, подтвержденных «предложением послать в Москву видного политического деятеля, в отличие от англичан, пославших в Москву второстепенного чиновника Стрэнга»[80].

Что-то изменить в тот момент могла Польша. 19 августа Бек дал французскому послу Ноэлю ответ на запрос о возможности прохода советских войск через польскую территорию: поляки «не могут ни в какой форме обсуждать вопрос об использовании части национальной территории иностранными войсками»[81]. Шуленбург вновь у Молотова:

— В Берлине опасаются конфликта между Германией и Польшей. Риббентроп думает, что еще до возникновения конфликта необходимо выяснить взаимоотношения между СССР и Германией, так как во время конфликта это сделать будет трудно. Первый шаг — заключение торгово-кредитного соглашения — считаю уже сделанным. Риббентроп имел бы неограниченные полномочия Гитлера заключить всякое соглашение, которого бы желало советское правительство.

— Все сказанное вами советское правительство должно обсудить. Перед приездом Риббентропа решения уже должны быть более или менее подготовлены.

Шуленбург вернулся в посольство, и через десять минут раздался звонок: его вновь приглашали к Молотову:

— Риббентроп мог бы приехать в Москву 26–27 августа после опубликования торгово-кредитного соглашения[82].

В ту же ночь в Берлине было подписано советско-германское кредитное соглашение, по которому Советский Союз получал кредит в 200 миллионов марок сроком на семь лет для приобретения немецких товаров.

20 августа утром советские войска переходят в решительное наступление на Халхин-Голе, введя в дело 9-ю мотоброневую бригаду[83]. Война на Востоке разрастается. Бек подтверждает Лондону, что не намерен заключать никаких соглашений с СССР[84]. Наджиар запрашивает для Думенка полномочия для подписания военной конвенции[85].

Утром 21 августа на оказавшейся последней встрече военных делегаций Драке предъявляет полномочия «на ведение переговоров по вопросу о военном сотрудничестве с СССР» и выступает от имени англо-французской миссии с декларацией: советская миссия поставила такие сложные вопросы, которые могут быть разрешены только правительствами. Ворошилов отвечает, что «есть все основания сомневаться в их стремлении к действительному военному сотрудничеству с СССР… Совещание откладывает свою работу до получения ответов от правительств Англии и Франции»[86].

В 15.00 Шуленбург передал телеграмму от Гитлера на имя Сталина с одобрением предложенного Молотовым проекта пакта о ненападении. «Дополнительный протокол, желаемый Правительством СССР, по моему убеждению, может быть по существу выяснен в кратчайший срок, если ответственному государственному деятелю Германии будет предоставлена возможность вести об этом переговоры в Москве лично. Поэтому я вторично предлагаю Вам принять моего Министра Иностранных Дел во вторник, 22 августа, но не позднее среды, 23 августа»[87]. Гендерсон телеграфирует своему правительству в Лондон: «Приняты все меры для того, чтобы Геринг тайно прибыл в среду 23-го»[88]. Если бы не был подписан германо-советский пакт, был бы заключен германо-английский. В 17.00 Молотов передал немецкому послу письмо Сталина, адресованное Гитлеру: «Советское правительство поручило мне сообщить Вам, что оно согласно на приезд в Москву г-на Риббентропа 23 августа»[89].

22 августа в газетах помещено сообщение ТАСС о приезде Риббентропа в Москву для переговоров по вопросу о заключении пакта о ненападении. Оговаривалось, что эти переговоры «не могут никоим образом прервать или замедлить англо-франко-советские переговоры». Мощнейший сигнал Лондону и Парижу, куда уж мощнее! В этот момент в советско-германских отношениях еще ничего не предрешено. Главы правительств или МИДов Англии и Франции могли бы написать или позвонить Сталину или Молотову и дать понять, что заинтересованы в успехе трехсторонних переговоров. Но Чемберлен шлет срочное послание… Гитлеру, предлагая новый Мюнхен, теперь за счет Польши. Даладье также обратился в тот день не к Сталину или Молотову, а тоже к Гитлеру: «Ни один француз никогда не сделал больше меня, чтобы не только укрепить мир между нашими двумя народами, но и искреннее сотрудничество»[90]. И никаких сигналов в Москву. Майский в мемуарах напишет: «Саботаж переговоров о тройственном пакте даже на этой стадии продолжался»[91]. Запоздалое и бессодержательное послание от Бека о том, что «сотрудничество между Польшей и СССР, технические условия которого надлежит установить, не исключено», дошло в Москву через Париж и Лондон, «когда уже сохли чернила подписей под советско-германским пактом»[92].

23 августа, когда самолет Риббентропа только поднялся в воздух, Гитлер отдал приказ о нападении на Польшу в 4.30 утра 26 августа[93]. Риббентроп, по его собственным ощущениям, летел в неизвестность: «Никто из нас никаких надежных знаний о Советском Союзе и его руководящих лицах не имел. Дипломатические сообщения из Москвы были бесцветны. А Сталин, в особенности, казался нам своего рода мистической личностью». В полдень двумя самолетами FW-20 °Condor Риббентроп и три десятка сопровождающих прибыли в аэропорт на Ходынском поле, над которым рядом с флагом Советского Союза развевался флаг рейха. Он был найден на киностудии, где его активно использовали для съемок антифашистских фильмов. Оркестр, который спешно выучил гимн НСДАП, исполнил «Хорст Бессель» в аэропорту вместе с «Интернационалом». Встречал делегацию Потемкин.

Первые впечатления Риббентропа: «Сначала у меня состоялась в германском посольстве беседа с нашим послом графом Шуленбургом. Туда мне сообщили, что сегодня в 6 часов меня ожидают в Кремле. Кто именно будет вести переговоры — Молотов или сам Сталин, сообщено не было. “Какие странные эти московские нравы!” — подумал я про себя». Риббентропа привезли в Кремль и пригласили в приемную Молотова.

«Когда мы поднялись, один из сотрудников ввел нас в продолговатый кабинет, в конце которого стоя ожидал Сталин, рядом с ним стоял Молотов. Шуленбург даже не смог удержать возглас удивления: хотя он находился в Советском Союзе вот уже несколько лет, со Сталиным он еще не говорил никогда. После краткого официального приветствия мы вчетвером — Сталин, Молотов, граф Шуленбург и я — уселись за стол… Затем заговорил Сталин. Коротко, точно, без лишних слов»[94]. Павлов, переводивший на немецкий, вспоминал: «Переговоры начались с заявления Риббентропа о том, что Гитлер уполномочил его подписать договор о ненападении сроком на 100 лет. На это Сталин заметил, что над русскими и немцами, если они заключат договор на сто лет, будут смеяться как над несерьезными людьми, и предложил десятилетний срок. Риббентроп принял предложение Сталина о сроке. Далее Сталин заметил, что прежде надо договориться по некоторым вопросам, и изложил советские предложения о разграничении сфер интересов СССР и Германии в Восточной Европе, проиллюстрировав их на географической карте… Соответствующую договоренность он предложил оформить путем подписания секретного протокола как приложения к договору о ненападении. По реакции Риббентропа можно было заключить, что советские предложения явились для него полной неожиданностью. Он сказал, что у него нет полномочий на подписание подобного протокола. Сталин тотчас отпарировал это заявление Риббентропа репликой: «Мы ждать не можем». Риббентроп попросил разрешения переговорить по телефону с Гитлером. Его просьба была удовлетворена. Он вошел в приемную, где его соединили с Берлином. Вернувшись в кабинет, Риббентроп сообщил, что Гитлер согласен с подписанием секретного протокола»[95].

Две команды активно работали над документами. Риббентроп передал свою редакцию текста пакта. Преамбула о дружественном характере отношений была вычеркнута рукой генсека: «Сталин возразил, что для советского правительства, на которое национал-социалистическое правительство рейха в течение шести лет “лило ушаты помоев”, невозможно вдруг выступить перед общественностью с заверениями о германо-советской дружбе»[96]. Ночью был подписан советско-германский договор о ненападении (на основе проекта, представленного Молотовым), а также протокол к нему «о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе», в котором говорилось: «1. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР. При этом интересы Литвы по отношению Виленской области признаются обеими сторонами. 2. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского Государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Вислы и Сана. Вопрос, является ли в обоюдных интересах желательным сохранение независимого Польского Государства и каковы будут границы этого государства, может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития… 3. Касательно юго-востока Европы с советской стороны подчеркивается интерес СССР к Бессарабии. С германской стороны заявляется о ее полной политической незаинтересованности в этих областях»[97].

Риббентроп вспоминал: «Затем в том же самом помещении (это был служебный кабинет Молотова) был сервирован небольшой ужин на четыре персоны. В самом начале его произошло неожиданное событие: Сталин встал и произнес короткий тост, в котором сказал об Адольфе Гитлере как о человеке, которого он всегда чрезвычайно почитал. В подчеркнуто дружеских словах Сталин выразил надежду, что подписанные сейчас договоры кладут начало новой фазе германо-советских отношений. Молотов тоже встал и тоже высказался подобным образом. Я ответил нашим русским хозяевам в таких же дружеских выражениях». Молотов припомнил и другой тост. «Когда мы принимали Риббентропа, он, конечно, провозглашал тосты за Сталина, за меня — это вообще был мой лучший друг, — щурит глаза в улыбке Молотов. — Сталин неожиданно предложил: “Выпьем за нового антикоминтерновца Сталина!” — издевательски так сказал и незаметно подмигнул мне»[98].

24 августа в газетах был помещен текст заключенного между СССР и Германией пакта о ненападении. Аутентичность оригинала секретного протокола ставится под сомнение многими исследователями, что приводит некоторых из них даже к выводам о его отсутствии как такового[99]. Молотов тоже сам всегда отрицал существование секретного протокола. Но, по-моему, это не значит, что его не было. На то он и секретный, а Молотов секретами не привык разбрасываться. Но была и другая причина. Ничего особо секретного в нем не было. Его содержание стало известно, например, Чарлзу Болену в тот же день от приятеля из немецкого посольства[100]. А через месяц карта разграничения советских и германских интересов будет опубликована в газете «Правда» как приложение к договору о дружбе и границе. Все секретные договоренности были продублированы несекретными и напечатанными тогда же в прессе документами.

Итак, почему советские руководители пошли на сделку с Берлином? Для Москвы вопрос заключается в том, можно ли было остановить войну с помощью договоренностей с западными демократиями о совместных гарантиях безопасности Польши. А если нет, то кто мог знать, где остановятся германские войска после нападения на поляков? В Варшаве? В Минске? В Москве? Во Владивостоке? Естественно, Москва предпочла бы альянс с западными демократиями — те хоть не собирались поголовно уничтожать советский народ. Однако СССР не рассматривался в Париже, Лондоне и Варшаве как государство, с которым «приличные» страны могут вступать в союзнические отношения. Отсюда контакты Запада с СССР на уровне второстепенных лиц и одновременные переговоры на более высоком уровне с Германией, таившие в себе опасность западного «крестового похода» против СССР. Причем в условиях уже шедшей войны с Японией.

Пакт позволил выиграть время. Владимир Путин замечал: «Советский Союз подписал договор о ненападении с Германией. Говорят: ах, как плохо. А что же здесь плохого, если Советский Союз не хотел воевать? Чего же здесь плохого-то? Это первое. А второе: даже зная о неизбежности войны, полагая, что она может состояться, Советскому Союзу, кровь из носа, нужно было время для того, чтобы модернизировать свою армию»[101].

Какой была альтернатива пакту? Война с Германией или коалицией западных держав уже в сентябре 1939 года с плохо предсказуемыми или слишком хорошо предсказуемыми результатами. «Во многом этот шаг был продиктован пониманием, что Германия может поддаться искушению двинуться после разгрома Польши против Советского Союза, а Англия и Франция присоединятся к ним, — считает известный немецко-израильский историк Габриэль Городецкий. — У Сталина не было альтернативы подписанию пакта»[102]. Не было даже в том случае, если бы Германия напала одна. Чарлз Болен подчеркивал: «Если бы атака нацистов случилась в 1939 году, а не в 1941-м, Россия могла быть нокаутирована в войне, а советская система — уничтожена»[103]. С последующим полным уничтожением русских, украинцев, белорусов, прибалтов, поляков, евреев и прочих «неполноценных» людей. Без пакта действительно была велика вероятность поражения СССР и, возможно, всей антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне. А значит, без пакта могло бы не быть Победы.

Пакт избавил СССР от войны на два фронта. «Япония после этого сильно обиделась на Германию, и из их союза ничего толком не получилось»[104], — подчеркивал Молотов. Видный востоковед академик Тихвинский соглашается: «Лишь сокрушительный отпор, оказанный японской армии советскими и монгольскими войсками у Халхин-Гола, а также заключение советско-германского пакта о ненападении повлияли на изменение очередности осуществления агрессивных планов Японии, и предпочтение японскими милитаристами было отдано южному, тихоокеанскому направлению»[105].

Пакт позволил Москве создать серьезный геополитический задел, чтобы вернуть отторгнутые в 1918–1920 годах земли. Граница советской сферы «обоюдных интересов» точно укладывалась в наши геополитические приобретения XVIII–XIX веков. Оставаясь формально нейтральной страной, Советский Союз в течение года после пакта присоединил (вернул) территории с населением в 23 миллиона человек и обеспечил благоприятные условия для переговоров о будущем Европы и мира после войны. На несколько сотен километров будут отодвинуты на запад границы Советского Союза. Эти сотни километров германские войска будут вынуждены преодолевать в 1941 году, теряя время и силы при наступлении, а тогда каждый день мог быть и был решающим для определения исхода войны. Черчилль подчеркивал, что «Советскому Союзу было жизненно необходимо отодвинуть как можно дальше на запад исходные позиции германских армий, с тем, чтобы русские получили время и могли собрать силы со всех концов своей колоссальной империи… Если их политика и была холодно расчетливой, то она была также в тот момент в высокой степени реалистичной»[106].

Более того, Германия получила войну на два фронта. Виктор Суворов в нашумевшем «Ледоколе» полагал, что пакт — «самое выдающееся достижение советской дипломатии за всю ее историю… Уже через полторы недели после подписания пакта Гитлер имел войну на два фронта, т. е. Германия с самого начала попала в ситуацию, в которой она могла только проиграть войну (и проиграла). Другими словами, уже 23 августа 1939 года Сталин выиграл Вторую мировую войну — еще до того, как Гитлер в нее вступил… В том и заключается гениальность Сталина, что он сумел разделить своих противников и столкнуть их лбами»[107]. Член-корреспондент РАН Андрей Сахаров, многие годы возглавлявший Институт отечественной истории, соглашался: «Советско-германские документы августа — сентября 1939 г. по существу увенчались блестящим успехом советской дипломатии и лично Сталина, который осуществлял все руководство дипломатическими усилиями СССР. Столкнув Англию и Францию с Германией в начале сентября 1939 г., Советский Союз обеспечил себе свободу рук по захвату Финляндии, возвращению польских территорий, Прибалтики, Бессарабии. Одновременно была сорвана политика нового Мюнхена, нейтрализована Япония, чей фронт интересов после этого совершенно определенно стал повертываться в сторону Юго-Восточной Азии и бассейна Тихого океана»[108].

Критика пакта насчитывает тысячи томов в нашей стране и особенно за рубежом. В качестве его наиболее негативных последствий называют усиление антисоветских тенденций на Западе и снижение международного престижа СССР, подталкивание Германии к войне с Польшей, дезориентацию антифашистских сил и свертывание антигитлеровской пропаганды, возможность для Германии получать советское сырье, попрание ленинских принципов вцешней политики, нарушение норм международного права, решение судьбы суверенных стран без их участия, превращение в невоюющего союзника Германии. Что ж, критика имеет под собой основания.

Были ли причины для возмущения у Польши и прибалтийских государств? Безусловно. Их территории, которые войдут в последующие месяцы в состав СССР, не только лишились суверенитета, но и испытали на себе всю строгость революционной законности, знакомой советским людям с 1917 года. Было много трагедий для государств и их граждан. Другой вопрос, если бы эти территории уже в августе 1939 года оказались оккупированы нацистами, им было бы лучше? Экономическое сотрудничество с Германией как мы увидим не носило всеобъемлющего характера и было как минимум обоюдовыгодным, позволило СССР получить многие критические технологии, которые помогут обрести военно-техническое превосходство над Германией уже к середине Великой Отечественной войны. Степень дезориентации коминтерновцев и сворачивания антигерманской пропаганды по линии компартий не следует преувеличивать: они четко ориентировались на Москву и если приглушили разоблачение фашизма, то не сильно.

Международное право к тому моменту превратилось в эвфемизм. Но, строго говоря, секретный протокол не являлся юридическим основанием для каких-либо действий, включая перекройку границ, хотя по факту предрешил судьбу ряда третьих стран. Это было максимально расплывчатое соглашение, которое оставляло простор для самых широких интерпретаций, включая и само понятие «сфера интересов». Для Сталина и Молотова 23 августа линия разграничения интересов означала не новую границу СССР, а в первую очередь ту черту, которую не должен был переступать сапог немецкого солдата в ближайшие дни. Советский Союз вовсе не стал союзником Германии, он вырвал передышку. Сталин ни на миг не поверил Гитлеру — он даже самым близким соратникам не верил. СССР не был виновен в развязывании войны — ее развязали Германия и ее настоящие союзники — Япония и Италия, что и было достоверно установлено Нюрнбергским трибуналом.

Пакт не был безупречным решением, если такие тогда были вообще возможны. Но в тех условиях он был, пожалуй, лучшим из возможных решений. Молотов говорил об этом 31 августа, когда вынес договор на ратификацию в Верховный Совет:

— Политическое искусство в области внешних отношений заключается не в том, чтобы увеличивать количество врагов для своей страны. Разве трудно понять, что СССР проводит и будет проводить свою собственную, самостоятельную политику, ориентирующуюся на интересы народов СССР и только на эти интересы? Если у этих господ имеется уж такое неудержимое желание воевать, пусть повоюют сами, без Советского Союза[109].

«Уродливое детище Версальской системы»

Нападение на Польшу началось в 4.45 утра 1 сентября. По плану «Вайс» Группа армий «Север» генерал-полковника фон Бока прорывалась через «польский коридор», овладевала Данцигом, соединялась с 3-й армией в Восточной Пруссии и стремительно наступала на Варшаву с севера. Еще более мощная группа армий «Юг» фон Рунштедта наносила удар на восток — в сторону Львова и на север — на Варшаву. План блицкрига удался: немецкие войска разрезали польские оборонительные порядки и на сходящихся направлениях устремились к польской столице[110].

Германия торопила руководство СССР со вступлением советских войск на польскую территорию, чтобы снять с себя единоличную ответственность за развязывание войны и окончательно испортить отношения Москвы с западными странами. Москва не намерена была выглядеть союзником Берлина и продолжала зондажи в Лондоне и Париже. Англия и Франция объявили состояние войны с Германией, но ни один их солдат еще не сделал ни шагу. 5 сентября Молотов вручил Шуленбургу памятную записку: «Мы согласны, что в подходящий момент обязательно придется нам начать конкретные действия. Но мы считаем, что этот момент пока еще не назрел»[111]. В тот день польский посол Гжибовский впервые за два месяца соблаговолил дойти до Молотова. Заговорил о торговле, снабжении Польши военными материалами и о транзите военных материалов из других стран через СССР. Молотов подтвердил готовность выполнять торговое соглашение, остальное «маловероятно в данной международной обстановке, когда в войне уже участвуют Германия, Польша, Англия и Франция, а Советский Союз не хочет быть втянутым в эту войну на той или на другой стороне[112].

Вместе с тем темпы наступления вермахта в Польше стали для Кремля (и не только для него) неожиданностью. 8 сентября армия Райхенау вышла к окрестностям Варшавы. Долго отсиживаться не получалось. 9 сентября Риббентроп опять отправил Шуленбурга к Молотову с предложением в спешном порядке «возобновить обмен мнениями о военных намерениях Советского правительства»[113]. Предсовнаркома заверил посла:

— Скоро начнем.

В Кремле внимательно продолжали анализировать ситуацию. Подготовленный для Сталина к 10 сентября сводный пакет аналитических документов приводил к выводам: экономически Польша вести войну уже не в состоянии, она потеряла 40 процентов территории, основные промышленные центры и порты. Военное поражение неизбежно. В советском политическом лексиконе появились термин «линия Керзона» и тема украинского и белорусского меньшинств в Польше. Молотов вызвал Шуленбурга и пояснил, что Советскому Союзу нужны две-три недели для подготовки. «Далее Молотов перешел к политической стороне вопроса, заявив, что советское правительство имеет намерение воспользоваться дальнейшим продвижением немецких войск, чтобы заявить, что Польша разваливается на куски и вследствие этого Советский Союз должен прийти на помощь украинцам и белорусам, которым угрожает Германия»[114], — записал Шуленбург. Естественно, такая мотивировка советской позиции была совершенно неприемлема для Берлина.

Запад, как и следовало ожидать, Польше ничем не помог. Польская военная миссия, прибывшая в Лондон 3 сентября, смогла встретиться с начальником английского Генштаба генералом Айронсайдом только 9-го. И узнала об отсутствии у Лондона каких-либо планов содействия Польше[115]. В ночь на 6 сентября французские войска перешли границы Германии по фронту протяженностью 15 миль на глубину 5 миль с захватом десятка покинутых немецких деревень. Германские войска без боя отошли за «линию Зигфрида». 9 сентября во Франции появилась передовая эскадрилья британских ВВС, а на следующий день начали прибывать подразделения английских экспедиционных сил[116]. К 10 сентября французские вооруженные силы закончили развертывание по штатам военного времени, насчитывавшим около 5 миллионов человек. Ста десяти французским и английским дивизиям на Западе противостояли 23 второсортные германские, имевшие запас боеприпасов на три дня[117]. Но 12 сентября во французском Абвиле Чемберлен и Даладье пришли к выводу о бесполезности усилий по спасению Польши. Гитлеру не придется снять ни одного солдата с Восточного фронта.

14 сентября Молотов заявил Шуленбургу, что «Красная Армия достигла состояния готовности скорее, чем это ожидалось. Советские действия поэтому могут начаться раньше указанного им во время последней беседы срока»[118]. Спешить заставляло и то обстоятельство, что в Берлине существовали планы создания подконтрольных Германии государств в Польской Украине и Галиции, если туда не войдут советские войска, чем Риббентроп недвусмысленно шантажировал СССР в телеграмме Молотову от 15 сентября[119]. В ряде мест наступавшие германские войска уже перешли линию Керзона.

Перед тем как начать движение войск, Кремль проявил большую дипломатическую активность, по максимуму снимая спорные моменты в отношениях с соседями. 3 сентября Молотов предложил Анкаре договориться о «помощи Турции в случае нападения на нее извне в районе проливов или Балкан и об эквивалентной помощи нам со стороны Турции»[120]. Молотов встретился с финским посланником Ирие-Коскиненом и заявил, что «положительно относится к вопросу об улучшении отношений между СССР и Финляндией»[121]. Москва признала Словакию.

Но больше всего времени в дни, предшествовавшие вводу войск в Польшу, Молотов уделил… Японии. Важно было поставить точку в войне на Халхин-Голе, одновременно не испортив отношения с китайцами, уверенными в том, что после сближения Москвы с Германией последует сближение и с Японией. 6 сентября Сталин и Молотов телеграфируют: «Слухи о том, что будто бы японцы предложили СССР пакт ненападения и что будто бы ведутся об этом переговоры, лишены всякого основания. Чан Кайши должен знать, что если бы у нас с кем-либо велись переговоры по вопросам Дальнего Востока, то его первого информировали бы мы»[122]. 9 сентября к Молотову пришел Того, который был наделен полномочиями действовать по собственному усмотрению. Несколько дней шли жесткие споры. «Какое-то время я опасался краха переговоров, — припишет себе заслугу японский посол, — но 16 сентября Молотов внял моим доводам и согласился на прекращение военных действий при сохранении позиций, занимавшихся обеими армиями, а также на создание комиссии по демаркации границы»[123].

Теперь Москва готова была действовать на Западе. С начала сентября были предприняты чрезвычайные меры по военной мобилизации. Политбюро приняло решение увеличить РККА на 76 стрелковых дивизий с доведением их общего числа до 173. IV сессия Верховного Совета приняла Закон «О всеобщей воинской обязанности», определявший порядок призыва по мобилизации. Был взят «курс на окончательный отказ от смешанной системы (сочетание регулярных частей с милиционно-территориальными)» и ориентацию «только на кадровую армию»[124]. 3 сентября ПБ задержало на месяц демобилизацию отслуживших свой срок младших офицеров и красноармейцев — это касалось 311 тысяч человек. В ночь на 7 сентября в семи военных округах была поручена директива наркома обороны о проведении скрытой мобилизации под видом «Больших учебных сборов». В тот же день решением Совнаркома вводились в действие мобилизационный план по продфуражному довольствию и план доснабжения РККА вещевым довольствием. Всего будет призвано 2,61 миллиона человек. К двадцатым числам сентября численность Красной Армии превысит 5 миллионов человек[125].

10 сентября Политбюро утвердило постановление СНК и ЦК, четко разделившее функции Комитета Обороны и Экономсовета. КО по-прежнему возглавлял Молотов, его заместителем становился Вознесенский, членами — нарком ВМФ Кузнецов, Жданов, Микоян, Берия, Кулик, Шапошников и начальник разведывательного управления Проскуров. На Комитет Обороны было возложено снабжение армии и флота вооружением, техникой и автотранспортом, удовлетворение нужд армии по железнодорожным и водным перевозкам. На Экономсовет, который возглавили Микоян в качестве председателя и Булганин — его заместителя, возложили «обеспечение армии и флота продовольствием, вещевым и обозным довольствием, а также социально-ветеринарным и топливным довольствием (горючее) и политпросветимуществом»[126].

В 2 часа ночи 17 сентября Шуленбург, Хильгер и военный атташе генерал Кёстринг были приглашены к Сталину, в кабинете которого находились Молотов и Ворошилов. Хильгер рассказывал: «“В шесть часов утра, через четыре часа, — объявил Сталин, — Красная Армия пересечет границу Польши на всем ее протяжении, и Военно-воздушные силы нанесут бомбовые удары восточнее Львова”. Он просил нас немедленно предупредить германские вооруженные силы, чтобы избежать инцидентов. Генерал Кёстринг пришел в возбуждение от столь позднего предупреждения и почти с отчаянием уверял, что времени недостаточно для предупреждения войск в поле. Столкновений между германскими и советскими войсками не удастся избежать. Тем не менее все эти возражения были отметены Ворошиловым, который сказал с очевидным восхищением от немецких военных успехов, что организационный гений германской армии, конечно, найдет время даже при столь позднем предупреждении, чтобы довести послание до войск»[127].

Информирование польской стороны было поручено Потемкину. «Послу, поднятому нами с постели в 2 часа ночи и в явной тревоге прибывшему в Наркоминдел в 3 часа, мною была прочитана и затем передана нота т. Молотова, адресованная польскому правительству», — отчитывался замнаркома. В ноте было записано: «Господин Посол! Польско-германская война выявила внутреннюю несостоятельность Польского государства… Советское правительство не может также безразлично относиться к тому, чтобы единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошенные на произвол судьбы, оставались беззащитными. Ввиду такой обстановки Советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной Армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии»[128]. В 5 утра в движение пришли силы Украинского и Белорусского фронтов, состоявшие из 28 стрелковых и 7 кавалерийских дивизий, 10 танковых бригад и 7 артиллерийских полков. В общей сложности они насчитывали 466 тысяч человек, около 4 тысяч танков, 5,5 тысячи орудий и 2 тысячи самолетов[129]. Польская пограничная охрана была без труда сметена. Прозвучало выступление Молотова по радио:

— Нет больше и Варшавы как столицы Польского государства. Никто не знает о местопребывании польского правительства. Население Польши брошено его незадачливыми руководителями на произвол судьбы. Польское государство и его правительство фактически перестали существовать. В силу такого положения заключенные между Советским Союзом и Польшей договоры прекратили свое действие. В Польше создалось положение, требующее со стороны советского правительства особой заботы в отношении безопасности своего государства[130].

Маршал Рыдз-Смиглы издал приказ: «С Советами не воевать, только в случае натиска с их стороны или попыток разоружения наших частей». Правительство Польши признало, что состояния войны с СССР не было. Москва тоже не объявляла войны Польше. Было решено не отзывать посла и не разрывать отношения[131].

До этого момента Кремль соглашался на «остаточное» Польское государство. Но уже 19 сентября Молотов высказался фактически за его раздел. Для обсуждения вопроса об установлении точной линии разграничения войск 19 сентября в Москву прибыла германская военная делегация. Переговоры велись с Ворошиловым и Шапошниковым. 21 сентября был подписан секретный протокол, в котором устанавливался график отхода немецких войск на запад до линии Нарев — Висла — Сан[132]. В ночь на 22 сентября Красная Армия заняла оставленный поляками Гродно, 6-я кавдивизия приняла у немцев Белосток, а войска 4-й армии — Брест, где состоялся парад советских и германских войск, принятый комбригом Кривошеиным и генералом Гудерианом. Сталин и Молотов предложили пересмотреть сферы интересов, включив в советскую зону Литву и предложив взамен расширить германскую зону на восток до линии Керзона. Риббентроп ответил принципиальным согласием, но изъявил желание вновь приехать в Москву, чтобы самому провести переговоры[133].

Все эти тревожные дни Сталин и Молотов следили за реакцией западных столиц. Лондон и Париж предпочли не обострять отношения с Советским Союзом из-за продвижения Красной Армии в Польшу. «Раздавались даже голоса, что оно может быть даже полезно с точки зрения интересов западных держав»[134]. Достаточно спокойной была и американская реакция. Хэлл отмечал: «Хотя русское наступление на Польшу могло быть признано военной акцией, президент и я решили не применять в отношении России Закона о нейтралитете. Не хотели рассматривать Россию как государство, воюющее в равной мере, как и Германия, ибо, поступая так, мы толкнули бы еще больше Россию в объятия Гитлера»[135].

Риббентроп прибыл в Москву 27 сентября. Его первая встреча со Сталиным и Молотовым началась в 22.00 и продолжалась три часа. Риббентроп был настроен оптимистично:

— С французской стороны войну ведут преимущественно языками. Англичане ведут войну усилиями своего Министерства информации, заслужившего звание «министерства лжи». Если наши противники захотели бы получить мир, то они могли бы его иметь. Но если нет, то мы подготовились к длительной войне и в состоянии с математической точностью обеспечить победу. Настоящий враг Германии — Англия.

И заявив, что на антибританской основе возможно выстроить долгосрочное германо-советское партнерство, перешел к вопросу о границе, проведя на карте линию:

— Эта линия должна проходить от самой южной оконечности Литвы до Балтийского моря, а именно через всю Литву восточнее Ковно (он останется на советской стороне), дальше восточнее Гродно, включая Белосток.

Сталин подтвердил, что «Советское правительство никогда не имело симпатий к Англии», а «самостоятельная урезанная Польша всегда будет представлять постоянный очаг беспокойства в Европе». Поэтому было бы лучше «оставить в одних руках, именно в руках немецких, территории, этнографически принадлежащие Польше», а земли, населенные в основном украинцами и белорусами, передать Советскому Союзу. И включить в сферу советских интересов Литву. Риббентроп напишет: «Поскольку в этом вопросе русские были весьма настойчивы, я из Кремля поставил о том в известность фюрера. Некоторое время спустя он сам позвонил мне и заявил, явно не с легким сердцем, что согласен включить Литву в сферу советских интересов. При этом он добавил: “Я хотел бы установить совсем тесные отношения”. Когда я сообщил Сталину эту реплику, тот лаконично произнес: “Гитлер свой гешефт понимает”»[136].

Переговоры в Кремле были продолжены на следующий день. Пригласили Шапошникова, который пришел с кипой географических карт, по которым и шло обсуждение линии окончательного начертания границы. Риббентроп не без борьбы пошел навстречу Сталину и Молотову по всем спорным пунктам и перешел к другим темам: поставки сырья в обмен на высококачественные товары, облегчение транзита нефти и зерна из Румынии, транзитные поставки в Иран, Афганистан, страны Дальнего Востока. Сталин обещал пойти навстречу. После обмена мнениями по Прибалтике, Румынии и Турции гостей пригласили на ужин с советским руководством. Риббентроп вспоминал: «Члены Политбюро, которые нас ожидали и о которых у нас говорили так много фантастического, меня приятно обескуражили; во всяком случае я и мои сотрудники провели с ними вечер в весьма гармоничной обстановке. Данцигский гауляйтер, сопровождавший меня в этой поездке, во время обратного полета даже сказал: порой он чувствовал себя просто “среди своих старых партайгеноссен”. Во время банкета, по русскому обычаю, произносилось множество речей и тостов за каждого присутствующего вплоть до секретарей. Больше остальных говорил Молотов, которого Сталин (я сидел рядом с ним) подбивал на все новые и новые речи»[137]. Самый курьезный эпизод был связан с тем, что один из прозвучавших тостов был «за нашего наркома путей сообщений товарища Лазаря Кагановича». Риббентропу ничего не оставалось, как поднять и выпить свой бокал[138].

После «Лебединого озера» в Большом — продолжение переговоров. В час ночи они закончились подписанием семи документов, в том числе двух секретных дополнительных протоколов и доверительного протокола. Договор о дружбе и границе от 28 сентября предусматривал: «Обе стороны признают установленную в статье I границу обоюдных государственных интересов окончательной и устранят всякое вмешательство третьих держав в это решение… Необходимое государственное переустройство на территории западнее указанной в статье I линии производит Германское Правительство, на территории восточнее этой линии — Правительство СССР»[139]. Заметим, договор определял не границу между СССР и Германией, а границу между их «обоюдными государственными интересами» на территории теперь уже бывшей Польши. Она прошла, как и предлагал Наркоминдел, примерно по линии Керзона. Один из секретных протоколов изменял протокол от 23 августа «в п. 1 таким образом, что территория литовского государства включается в сферу интересов СССР, так как с другой стороны Люблинское воеводство и части Варшавского воеводства включаются в сферу интересов Германии»[140]. «Фактически без единого выстрела были возвращены исконные русские земли»[141], —замечал Чубарьян.

Прощаясь, Риббентроп выразил надежду, что Молотов приедет в Берлин для обмена ратификационными грамотами и что появится случай для встречи между фюрером и Сталиным. После скептического ответа Молотова Сталин заметил:

— Там, где желание, там будет и возможность. Встреча между мною и фюрером желательна и возможна. Если живы будем[142].

29 сентября Риббентроп вылетел обратно в Берлин. 4 октября Молотов и Шуленбург подписали дополнительный протокол к договору о дружбе и границе, где попунктно ее описали. Польша временно исчезла с карты мира. Польское правительство в эмиграции, созданное 30 сентября генералом Сикорским, однозначно квалифицировало договор как четвертый раздел Польши и заявило о борьбе за полное восстановление независимости и суверенитета Польши в границах на 1 сентября 1939 года[143]. Советскими войсками было взято в плен 454 700 солдат и офицеров Войска польского. Большая часть из них была сразу распущена по домам. В лагерях НКВД оказалось 126 тысяч человек. Политбюро ЦК 2 октября приняло постановление «О военнопленных», согласно которому было организовано несколько лагерей для размещения в них польских граждан, считавшихся военнопленными. Согласно официальному заявлению советского правительства от 14 апреля 1990 года, весной 1940 года было расстреляно 15 131 пленный польский офицер и жандарм[144]. Впрочем, детали катынской истории вызывают сомнения у ряда историков[145].

После завершения польской кампании основные усилия советской дипломатии обратились на укрепление позиций в сопредельных регионах и государствах. В конце сентября Советский Союз предложил балтийским странам пакты о взаимопомощи, почти полностью совпадавшие текстуально, предусматривавшие гарантии безопасности и согласие на размещение на их территории советских военных баз и военных формирований. Лидеры Литвы, Латвии и Эстонии пытались найти поддержку сначала в Берлине, затем в Лондоне, Париже и Вашингтоне, но тщетно. Их озабоченность разделила только Финляндия. 24 сентября на Ленинградском вокзале торжественно, с флагами встречали министра иностранных дел Эстонии Карла Сельтера, с которым вечером уже говорил Молотов:

— Советскому Союзу требуется расширение системы своей безопасности, для чего ему необходим выход в Балтийское море. Если вы не пожелаете заключить с нами пакт о взаимопомощи, то нам придется использовать для гарантирования своей безопасности другие пути, может быть, более крутые, может быть, более сложные… Эстония сохранит свою независимость, свое правительство, парламент, внешнюю и внутреннюю политику, армию и экономический строй[146].

Сельтер сопротивлялся как мог, но получил проект договора о взаимопомощи, с которым на следующий день и отбыл на консультации в Таллин. Чтобы подкрепить серьезность советских аргументов, 26 сентября штаб Ленинградского военного округа получил директиву «немедленно приступить к сосредоточению сил на эстонско-латвийской границе»[147]. Сельтер вернулся в Москву. Молотов предложил на время войны в Европе держать в Эстонии 35-тысячный советский гарнизон. Эстонцы отказались, тогда в переговоры вступил Сталин, великодушно разрешивший сократить это число до 25 тысяч[148]. Несговорчивость пошла на убыль, когда Молотов позволил эстонской делегации наблюдать в Кремле Риббентропа с его командой. 28 сентября Молотов подписал с Сельтером пакт о взаимопомощи. После подписания Сталин поздравил главу эстонского МИДа: «С вами могло получиться, как с Польшей»[149]. А вечером 2 октября в Кремле принимали латвийского министра Мунтерса. Молотов сразу взял быка за рога:

— Хотелось бы с вами поговорить насчет того, как упорядочить наши отношения. Примерно как с Эстонией? Если вы придерживаетесь такого же мнения, то мы могли бы определить принципы. Нам нужны базы у незамерзающего моря.

Мунтерс пытался отбиться, ссылаясь на отсутствие угроз в условиях пакта с Германией. Но Молотов парировал:

— Мы не можем допустить, чтобы малые государства были использованы против СССР. Нейтральные прибалтийские государства — это слишком ненадежно[150].

5 октября Молотов и Мунтерс подписали пакт о взаимопомощи. Латвия предоставила СССР «право иметь в городах Лиепая (Либава) и Вентспилс (Виндава) базы Военно-морского флота и несколько аэродромов для авиации на правах аренды по сходной цене» и гарнизон численностью 25 тысяч человек[151]. Сложнее всего сложились переговоры с Литвой, хотя у Кремля уже появился такой козырь, как возможность приращения ее территории за счет Виленской области. Перед приехавшим в Москву 3 октября главой литовского МИДа Урбшисом Сталин и Молотов для наглядности развернули большую карту с автографом Риббентропа и просто показали принадлежность Литвы к советской зоне влияния[152]. Председатель Совнаркома встречался с Урбшисом пять раз, из них три раза — с участием Сталина. Исход дискуссии решила демонстративная активность Красной Армии на литовской границе, а также угроза — в случае несговорчивости литовской стороны — передать Вильно Белоруссии[153]. 10 октября Молотов и Урбшис подписали договор о передаче Литовской Республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой. Конфиденциальный протокол устанавливал право Москвы держать там «в общей сложности до двадцати тысяч человек наземных и воздушных вооруженных сил»[154].

Москва на этом этапе всячески избегала соблазнов принудительной советизации, при том, что режимы Ульманиса в Латвии, Сметоны в Литве и Пятса в Эстонии характеризовались в Москве как профашистские, антинародные, реакционные. Так, 21 октября Молотов телеграфировал полпреду в Литве Позднякову: «Малейшая попытка кого-либо из вас вмешаться во внутренние дела Литвы повлечет строжайшую кару на виновного.

Имейте в виду, что договор с Литвой будет выполняться с нашей стороны честно и пунктуально»[155]. Но очевидно также, что сам факт присутствия советских войск в Прибалтике оказывал влияние на внутриполитическую ситуацию, помогая просоветским силам и сковывая профашистские. Сталин 25 октября скажет Димитрову: «Мы не будем добиваться их советизации. Придет время, когда они сами это сделают»[156]. В своем выступлении перед Верховным Советом 31 октября Молотов уделит внимание пактам с прибалтийскими странами:

— Ввиду особого географического положения этих стран, являющихся своего рода подступами к СССР, особенно со стороны Балтийского моря, эти пакты предоставляют Советскому Союзу возможность иметь военно-морские базы и аэродромы в определенных пунктах Эстонии и Латвии, а в отношении Литвы устанавливают совместную с Советским Союзом защиту литовской границы[157].

А вот Западная Украина и Западная Белоруссия советизировались стремительно — под присмотром Хрущева и Пономаренко. Там шло формирование народных собраний, которые примут решения о их вхождении в состав СССР и задачах социалистического строительства — о передаче помещичьих земель крестьянам, национализации банков, крупной промышленности. На первых порах не предусматривались национализация мелкого бизнеса и коллективизация сельского хозяйства. На фоне сообщений прессы о восторженной встрече в этих регионах бойцов Красной Армии шли аресты и высылки представителей «эксплуататорских классов». Избранные 22 октября Народные собрания 27–29 октября провозгласили советскую власть и обратились с просьбой о включении их в состав СССР. 31-го Молотов говорил:

— Нечего доказывать, что в момент полного распада Польского государства наше правительство обязано было протянуть руку помощи проживающим на территории Западной Украины и Западной Белоруссии братьям-украинцам и братьям-белорусам. Оно так и поступило. (Бурные, продолжительные аплодисменты. Депутаты встают и устраивают овацию.) Перешедшая к нам территория Западной Украины вместе с территорией Западной Белоруссии составляет 196 тысяч квадратных километров, а ее население — около 13 миллионов человек, из которых украинцев — более 7 миллионов, белорусов — более 3 миллионов, поляков — свыше 1 миллиона, евреев — свыше 1 миллиона[158].

По докладу Молотова 1–2 ноября Верховный Совет СССР проголосовал за то, чтобы удовлетворить просьбы Народных собраний о включении в состав СССР. В своем докладе Молотов указал на «три основных обстоятельства, имеющих решающее значение» в новом европейском раскладе сил:

«Во-первых, на смену вражды, всячески подогревавшейся со стороны некоторых европейских держав, пришло сближение и установление дружественных отношений между СССР и Германией. Во-вторых, надо указать на такой факт, как военный разгром Польши и распад Польского государства. Правящие круги Польши немало кичились “прочностью” своего государства и “мощью” своей армии. Однако оказалось достаточно короткого удара по Польше со стороны сперва германской армии, а затем — Красной Армии, чтобы ничего не осталось от этого уродливого детища Версальского договора, жившего за счет угнетения непольских национальностей. В-третьих, следует признать, что вспыхнувшая в Европе большая война внесла коренные изменения во всю международную обстановку. Польше, как известно, не помогли ни английские, ни французские гарантии. До сих пор, собственно, так и неизвестно, что это были за “гарантии”. (Общий смех.} Теперь, если говорить о великих державах Европы, Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и к миру, а Англия и Франция, вчера еще ратовавшие против агрессии, стоят за продолжение войны и против заключения мира. Роли, как видите, меняются… Не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война “за уничтожение гитлеризма”, прикрываемая фальшивым флагом борьбы за “демократию”».

Эту фразу, часто инкриминируемую Молотову, трудно назвать удачной. Но следует заметить, что речь шла о бессмысленности ведения войн против идеологии, о чем большевики говорили неоднократно, протестуя против антикоммунистического крестового похода. (Заметим, кстати, что идеология нацизма и сейчас жива, например, на Украине, в Прибалтике, да и в самой Германии.) Тот контекст, в каком Молотов формулировал свою мысль, проясняет продолжение его выступления:

— В самом деле, никак нельзя назвать борьбой за демократию такие действия, как закрытие коммунистической партии во Франции, аресты коммунистических депутатов французского парламента или урезывание политических свобод в Англии, неослабевающий национальный гнет в Индии и т. п.[159]

Договоренности СССР с Германией, мягко говоря, не встретили понимания в западных столицах. Уже в конце сентября в Англии и Франции началась разработка планов боевых действий против СССР, а также бомбардировок бакинских нефтепромыслов[160]. Однако Москва, сохраняя нейтралитет, вовсе не закрыла для себя возможности контактов с Парижем и Лондоном, как и ведения игры на всех остальных шахматных досках. СССР в еще большей степени выступал важнейшим, если не решающим компонентом европейского и мирового баланса сил в уже начавшейся мировой войне. 1 октября Черчилль выступил по радио: «Мы бы предпочли, чтобы русские армии стояли на своих нынешних позициях как друзья и союзники Польши, а не как захватчики. Но для защиты России от нацистской угрозы явно необходимо было, чтобы русские армии стояли на этой линии. Во всяком случае, эта линия существует и, следовательно, создан Восточный фронт, на который нацистская Германия не посмеет напасть». И дальше он произнес свои знаменитые слова, характеризующие Россию, которые были безобразно переведены в русских изданиях его мемуаров. Я бы их перевел как «загадку, завернутую в тайну внутри головоломки» («riddle wrapped in a mystery inside an enigma»). Меньше известно, что у этого выражения было и продолжение: «А впрочем, у этой загадки, может, и есть отгадка — русские национальные интересы»[161].

16 октября Галифакс пригласил Майского и уверил, что «британское правительство хотело бы улучшить англо-советские отношения», и дал понять, что «если бы Гитлер выдвинул какие-либо новые, более приемлемые предложения, британское правительство готово было бы их рассмотреть»[162]. Это давало основание Москве рассчитывать на то, что она может быть востребована на дипломатически выгодную посредническую роль. 19 октября Молотов информировал Шуленбурга о беседах Майского с британскими руководителями и задал ему вопрос: «Как нам на это реагировать?»

— Немцы, если говорить прямо, заинтересованы в мире, — ответил Шуленбург. — Но его нельзя выпрашивать у англичан[163].

В те дни Гитлер готовился атаковать Францию. Фельдмаршал Эрих фон Майнштейн свидетельствовал: «Гитлер собирался вести наступление поздней осенью 1939 года, а когда выяснилось, что это невозможно, — в течение зимы. Каждый раз, когда его “предсказатели погоды”, метеорологи из люфтваффе, обещали хорошую погоду, он отдавал приказ о выдвижении в районы сосредоточения для наступления. И каждый раз этим предсказателям приходилось спускаться со своей лестницы, так как либо проливные дожди делали местность непроходимой, либо сильный мороз и снегопад ставили под вопрос возможность успешных действий танков и авиации»[164].

А германо-советские отношения погрязли в многомесячных торговых переговорах, к которым несколько раз подключались и Молотов, и Сталин. Только в начале 1940 года была согласована формула: срок выполнения советских поставок — 18 месяцев, германских — 32 месяца; в первый год поставки балансируются каждые 6 месяцев, второй — каждые три месяца. Это стало основой для хозяйственного соглашения, подписанного в Москве 11 февраля[165]. Соглашение давало возможность СССР задерживать свои поставки при нарушении графика немецких. Что вскоре и произошло: Москва приостановила поставки зерна и нефти из-за задержек с поставками немецкого угля. Микоян возмущался, что с августа 1939 года по март 1940 года СССР направил в Германию товаров на 66,5 миллиона марок, а Германия в СССР — только на 5,5 миллиона марок. 9 апреля Молотов сказал Шуленбургу, что советские хозорганы перестарались, прекратив отгрузки товаров, но они имели для этого основания из-за задержки германских поставок[166]. В мае Шуленбург в довольно резкой форме вновь ставил перед Молотовым торговые вопросы, добиваясь увеличения поставок нефтепродуктов и снижения цены на них. На возмущение немецкой стороны по поводу продажи ей нефти по цене на 50 процентов выше мировой Молотов ответил, что советские запросы сопоставимы с тем, что немцы запросили за крейсер «Лютцов»[167].

Коктейль Молотова

Сегодня всем в мире известен «коктейль Молотова». Но мало кто знает, откуда взялось это понятие. Оно родилось во время советско-финляндской войны.

В те дни именно Молотов олицетворял для Финляндии Советский Союз: он вел переговоры, заявлял о разрыве отношений. А красноармейцев в финской фронтовой печати нередко называли «солдатами Молотова». Бутылки с бензином использовались бойцами еще во время войны в Испании. Финны решили модернизировать это нехитрое оружие и стали его производить на государственном спиртовом заводе «Алкохоолилиике». Там разработали липкую горючую смесь из керосина, бензина и смолы, которую разливали в обычные водочные бутылки. Поначалу к бутылкам привязывали фитили, которые перед броском нужно было поджигать, а потом к горлышку приспособили ампулу с серной кислотой, воспламенявшую смесь[168]. Именно это оружие получило название «коктейля для Молотова». В дальнейшем, как нередко бывает, «для» исчезло. Сомневаетесь? Вот подтверждение от Черчилля: «Финны мужественно действовали против русских танков, применив новый тип ручных гранат, которые вскоре получили название “молотовский коктейль”«[169].

Граница с Финляндией проходила всего в 32 километрах от Ленинграда, и это, как и отсутствие военно-морской базы, контролирующей вход в восточную часть Балтики, делало положение СССР стратегически уязвимым. В Москве хорошо помнили, как весной 1918 года германское наступление через Финляндию и Прибалтику заставило советское правительство бежать из Петрограда. А осенью 1918 года при поддержке ста кораблей британского флота, базировавшихся в финском Бьёрке, Петроград атаковал Юденич.

Тайные переговоры о военном сотрудничестве с Финляндией начались еще весной 1938 года, но финское руководство отвергло советские предложения как нарушающие нейтральный статус страны[170]. В Москве не оставались незамеченными активные военные приготовления Финляндии, на которые тратилась четверть бюджета страны. С помощью зарубежных специалистов, в том числе немецких, активно шло строительство укреплений, военных баз, аэродромов, на Карельском перешейке была создана линия Маннергейма протяженностью в 135 километров и глубиной до 90 километров, насчитывающая более двух тысяч дотов и дзотов.

Переговоры о возможных территориальных обменах и аренде островов на Балтике начались весной 1939 года. Финское правительство выступило против такой сделки, хотя у нее было немало сторонников, которые, как маршал Маннергейм, считали, что «Финляндии было бы выгодно выступить с предложением об отводе от Ленинграда линии границы и получить за это хорошую компенсацию»[171]. Зато в июле в Хельсинки гостеприимно встречали начальника Генштаба сухопутных войск Германии Франца Гальдера для переговоров о создании баз немецких военно-воздушных сил[172]. 5 октября Молотов сделал официальное предложение «о желательности скорейшего приезда в Москву финляндского министра иностранных дел для обсуждения актуальных вопросов советско-финских отношений, особенно имея в виду, что в Европе идет большая война»[173]. Финны немедленно апеллировали к западным столицам. Немцы посоветовали не обострять отношения, западные демократии — занять максимально неуступчивую позицию, что отражало их желание как насолить Москве, так и обострить советско-германские противоречия. 6 октября поступил приказ на развертывание финских войск в приграничных районах и сосредоточение главных сил на Карельском перешейке; начался призыв резервистов. СССР в долгу не оставался: в Ленинградский военный округ перебрасывались части из внутренних округов, был разработан план военного разгрома Финляндии.

12 октября в Москву прибыла делегация во главе с финляндским посланником в Швеции Юхо Кусти Паасикиви. У президента Каллио, премьер-министра Каяндера и главы МИДа Эркко нашлись куда более неотложные дела. Сталин и Молотов предложили заключить договор о взаимной помощи, аналогичный тем, что незадолго до этого были подписаны с прибалтийскими государствами. Это предложение было отклонено категорически. Москва сменила тактику. 14 октября Молотов передал Паасикиви меморандум советского правительства, в котором ничего не говорилось о договоре о взаимной помощи, а предлагалось: сдать в аренду на 30 лет порт Ханко и разрешить держать для его охраны до пяти тысяч человек; передать Советскому Союзу прилегающую к Ленинграду часть Карельского перешейка площадью 2761 квадратный километр взамен на «советскую территорию в районе Реболы и Поросозера в размере 5523 кв. км»; усилить пакт ненападения обязательством не вступать в направленные друг против друга группировки и разоружить укрепленные районы на Карельском перешейке[174].

В тот же день, не имея полномочий обсуждать эти вопросы, финская делегация отбыла на родину для консультаций. Переговоры возобновились 23 октября. Финская сторона выразила готовность передать СССР пять расположенных в Финском заливе островов и отодвинуть границу на 10 километров. В тот же день Молотов вручил меморандум, в котором утверждалось, что условия от 14 октября были выставлены «как минимальные»[175]. Финские делегаты вновь отбыли в Хельсинки. Англия, Франция, США, Скандинавские страны официально заявили о солидарности с Хельсинки. Германия, занявшая позицию нейтралитета, поддерживала финское упорство военными поставками.

— Можно с уверенностью сказать, что если бы в отношении Финляндии не было внешних влияний, если бы в отношении Финляндии было меньше подстрекательств к враждебной Советскому Союзу политике со стороны некоторых третьих государств, то Советский Союз и Финляндия уже осенью прошлого года мирно договорились бы между собою и дело обошлось бы без войны, — скажет Молотов в марте 1941 года[176].

26 ноября произошел «майнильский инцидент». Как заявило советское правительство, обстрел финской артиллерией нашей территории в районе деревни Майнила привел к гибели красноармейцев. Москва потребовала отвода финских войск на 20–25 километров от границы, Хельсинки ответил требованиями такого же отвода советских войск — к окраине Ленинграда. 29 ноября Молотов известил финского посла о разрыве дипотношений и выступил по радио:

— Враждебная в отношении нашей страны политика нынешнего правительства Финляндии вынуждает нас принять немедленно меры по обеспечению внешней государственной безопасности[177].

30 ноября 1939 года началась война, которую назовут Финской, или Зимней. «С началом боевых действий в Центре была создана Ставка Главного Военного совета в составе товарищей Сталина, Ворошилова, начальника Генштаба Шапошникова и наркома Военно-Морского Флота Кузнецова… Постоянным и активным участником Ставки являлся Председатель Совнаркома Молотов, хотя он официально и не был членом Ставки»[178], —расскажет Ворошилов. Появилось сообщение о том, что «1 декабря сего года председатель Народного Правительства и министр иностранных дел Финляндии г-н Куусинен обратился в Президиум Верховного Совета СССР с официальным заявлением об образовании Народного Правительства Финляндии и предложил установить дипломатические отношения между Финляндской Демократической Республикой и Советским Союзом». На следующий день Молотов подписал с Куусиненом соглашение о признании[179].

Москва не имела намерений превратить Зимнюю войну в затяжной или более широкий конфликт, но она таковым стала. Имела место классическая недооценка противника. А между тем финские вооруженные силы вместе с обученным резервом насчитывали около 600 тысяч человек. Самолетный парк составлял 145 единиц по финским и 270 — по советским данным, артиллерия — 900 стволов. Изначальная группировка советских войск, выделенная в распоряжение командующего ЛВО командарма 2-го ранга Мерецкова, насчитывала 425 тысяч человек, 1476 танков, 1576 орудий и около 1200 самолетов. Предполагалось добиться быстрого успеха за счет технического превосходства. Но оно свелось на нет зимними условиями — глубокими снегами и нелетной погодой. Наиболее тяжелые бои шли на Карельском перешейке, где 7-й армии удалось только к 12 декабря преодолеть полосу обеспечения и выйти к переднему краю главной полосы линии Маннергейма.

На стороне финнов были государства Оси. Риббентроп писал: «Во время этой войны симпатии очень многих немцев, в том числе и Гитлера, были на стороне финнов»[180]. 9 декабря Молотов жаловался Шуленбургу на отправку в Финляндию пятидесяти итальянских истребителей с летчиками через Германию[181]. 10 декабря Гитлер разрешил поставки оружия в Швецию, чтобы компенсировать то вооружение, которое Стокгольм направлял в Финляндию. Реакция Запада на действия Москвы была тоже предельно негативной. Черчилль подтверждал: «Чувство негодования против Советского правительства, вызванное в то время пактом Молотова-Риббентропа, ныне, под влиянием грубого запугивания и агрессии, разгорелось ярким пламенем. К этому примешивалось презрение по поводу неспособности советских войск и восторженное отношение к доблестным финнам»[182]. 2 декабря США ввели «моральное эмбарго» на поставки в СССР авиационной техники и технологий, зазвучали призывы к разрыву дипотношений[183]. 14 декабря СССР стал первой и единственной в истории страной, исключенной из Лиги Наций (Германия и Италия вышли сами).

Но, несмотря на очевидные дипломатические издержки, Москва была настроена довести дело до конца. Молотов ориентировал Майского: «Шайку Маннергейма — Таннера мы ликвидируем, не останавливаясь ни перед чем и невзирая на их пособников и доброхотов. Если же Советский Союз попробуют затянуть в большую войну, то на деле убедятся, что наша страна подготовлена к ней как следует. Будучи вызван на войну, Советский Союз поведет ее до конца со всей решительностью»[184]. Зимняя война выявляла большое количество больших и малых просчетов. Большие назовет Сталин: войскам «особенно помешала созданная предыдущей кампанией психологии в войсках и командном составе — шапками закидаем. Нам страшно повредила польская кампания, она избаловала нас… Культ традиции и опыта Гражданской войны, с которым надо покончить, он и помешал нашему командному составу сразу перестроиться на новый лад, на рельсы современной войны»[185]. Малые называли командующие и бойцы. Не хватало лыж и лыжных палок, валенок, перчаток, свечей, фонарей. Были проблемы с питьевой водой, питанием, мытьем бойцов. Основным преимуществом финнов было наличие автоматического оружия. Мерецков жаловался, что «наша пехота при движении вперед дралась винтовкой против автомата»[186].

В конце декабря 1939 года Ставка Главного командования приняла решение прекратить безуспешные атаки и приступить к наращиванию сил и средств, организации управления войсками. На Карельском перешейке был образован Северо-Западный фронт во главе с командармом 1-го ранга Тимошенко и членом Военного совета Ждановым в составе 7-й (Мерецков) и 13-й (комкор Грендаль) армий, усиленных авиацией, артиллерией, танковыми и инженерными частями[187]. К марту действовавшие против Финляндии силы насчитывали 760 тысяч человек. К этому времени в Лондоне и Париже были уже разработаны планы отправки союзных экспедиционных сил на помощь Финляндии, бомбардировок Баку и официального объявления войны Советскому Союзу. Сиде уверял, что ему «лично доставило бы удовольствие объявить это г-ну Молотову»[188]. Военные власти Англии и Франции приступили к реализации стратегического плана войны с СССР — на севере и на юге. Для отправки в Скандинавию и Финляндию грузились в первую очередь французские и польские части[189]. В Финляндию шла массированная военная помощь. Москву демонстративно покинули послы многих европейских государств. Западные страны прекратили экономическое сотрудничество с СССР. После полицейского налета на наше торгпредство в Париже Сурица отозвали в Москву. Англичане захватили два советских парохода, шедших во Владивосток с товарами, закупленными в Америке и Китае.

— Все эти враждебные действия со стороны Англии и Франции, — говорил Молотов 29 марта, — проводились, несмотря на то, что Советский Союз не предпринимал до сих пор никаких недружелюбных действий в отношении этих стран. Приписываемые же Советскому Союзу фантастические планы каких-то походов Красной Армии «на Индию», «на Восток» и т. п. — такая очевидная дикость, что подобной нелепой брехне могут верить только люди, совсем выжившие из ума. (Смех.) Дело, конечно, не в этом. Дело, очевидно, в том, что политика нейтралитета, проводимая Советским Союзом, пришлась не по вкусу англофранцузским правящим кругам. К тому же нервы у них, видимо, не совсем в порядке. (Смех.) Пора бы этим господам понять, что Советский Союз не был и никогда не будет орудием чужой политики, что СССР всегда проводил и будет проводить свою собственную политику, не считаясь с тем, нравится это господам из других стран или не нравится. (Бурные, продолжительные аплодисменты.)[190]

Высадку регулярных войск западных стран в Финляндии упредило советское наступление, начавшееся по новому стратегическому плану. Мерецков писал: «Этот план я докладывал И. В. Сталину, вызвавшему нас со Ждановым. Присутствовали Молотов, Ворошилов, Тимошенко, Воронов и Грендаль. Предложенный план был утвержден. Вечером ужинали у Сталина. Он и Молотов расспрашивали об итогах разведки, уточняли детали плана, освещали политический аспект операции»[191]. 11 февраля 1940 года начался заключительный этап Финской кампании.

7 марта в Москву прибыла финская делегация. Переговоры с советской стороны вели Молотов, Жданов и Василевский. «Учитывая явную неопределенность, связанную с экспедиционным корпусом, и убежденный в том, что наших сил недостаточно для продолжения борьбы в течение всей весны, 9 марта я посчитал необходимым рекомендовать правительству заключить мир»[192], — писал Маннергейм.

В тот день Советский Союз дружно отпраздновал 50-летие «верного ученика Ленина и соратника вождя народов Сталина — товарища Молотова». Его именем были названы Пермь (к которой он имел минимальное отношение, но его родная Вятка уже носила имя Кирова), гора в Таджикистане, открылось множество посвященных ему музеев, университетов, школ, заводов и т. д. «За выдающиеся заслуги в деле организации Большевистской партии, создания и укрепления Советского государства» его наградили орденом Ленина. Центральный комитет горячо приветствовал «верного соратника Ленина и Сталина, руководителя Советского Правительства»[193]. Поздравления отзвучали, переговоры с финнами продолжились.

12 марта был заключен мирный договор на условиях, которые Молотов предлагал финнам изначально. Но только теперь без каких-либо территориальных компенсаций. Правительство Куусинена самораспустилось. Была ли нужна Финская война? Молотов давал положительный ответ:

— Мы должны были вопрос о безопасности Ленинграда поставить на более надежную основу и, кроме того, должны были поставить вопрос о безопасности Мурманской железной дороги и Мурманска, являющегося единственным нашим незамерзающим океанским портом на Западе… Цель, поставленная нами, достигнута, и мы можем выразить полное удовлетворение договором с Финляндией. (Аплодисменты.)[194]

Нередко можно услышать, что затяжной характер Зимней войны породил у Гитлера уверенность в слабости Красной Армии и тем самым подталкивал его к нападению на СССР. Напротив. Гитлер писал Муссолини, что «никакая сила в мире не смогла бы, или если бы и смогла, то только после долгих приготовлений, достичь таких результатов при морозе в 30–40 градусов и на такой местности, каких достигли русские»[195]. Но оргвыводы в Москве были сделаны: произошла серьезная перестройка и всего хозяйственного механизма, и военного ведомства.

На пленуме ЦК, который проходил 26–28 марта, Молотов выступал с докладом «О перестройке работы Экономсовета», за которым последовало соответствующее решение ПБ. «Молотов снова становится председателем Экономсовета, а я — на этот раз официально — становлюсь его замом, — вспоминал Микоян. — Меня это не огорчило ни в какой степени, даже не обидело. Я понимал, какая гигантская ответственность налагается в такое время и в таком деле. Было ясно, что предыдущее решение о замене Молотова мною было неправильное»[196]. Создавалось шесть хозяйственных советов, объединивших все наркоматы. Совет по оборонной промышленности возглавил Вознесенский, Совет по машиностроению — Вячеслав Малышев, талантливый инженер и организатор; Совет по топливу и энергохозяйству — Первухин, опытный энергетик; Совет по металлургии и химии — Булганин; по товарам широкого потребления — Косыгин; Совет по сельскому хозяйству и заготовкам — Андреев. Все они вместе с председателями Госплана, КСК и ВЦСПС вошли в состав Экономсовета. Через месяц первыми заместителями Молотова в Экономсовете стали Булганин и Вознесенский.

«Хозяйственные советы должны иметь функции оперативного характера, — объяснял Молотов. — Они должны давать распоряжения, обязательные для наркоматов, которыми они ведают. Общая же увязка работы наркоматов должна производиться Экономсоветом, который дает обязательные указания, распоряжения и постановления, касающиеся работы всех хозяйственных наркоматов»[197].

В мае 1940 года Ворошилов был заменен на посту наркома обороны на Семена Тимошенко. В окружении Сталина обратили внимание на заметное его охлаждение к Ворошилову[198]. Но формально он пошел на повышение и 24 июля стал заместителем председателя Совнаркома, а также (вместо Молотова) — председателем Комитета Обороны при СНК.

По итогам Зимней войны, отмечал Василевский, «особое внимание обращалось на подготовку войск к действиям в сложных условиях, на штабную подготовку командиров частей и соединений, работников штабов. Увеличилось число учений и маневров»[199]. В армии были восстановлены дореволюционные офицерские звания. Был принят новый дисциплинарный устав, восстановлены старые ритуалы и формы приветствия, включая отдачу чести. Освобождены до четырех тысяч арестованных во время чисток военнослужащих, среди них был и полковник Константин Рокоссовский.

Продолжалась военизация производства. Указом Президиума Верховного Совета от 26 июня были запрещены увольнения по собственному желанию, а увольнение за прогулы было заменено уголовной ответственностью. Страна перешла с семичасового на восьмичасовой рабочий день, с «непрерывки» на традиционную рабочую неделю, что сокращало количество выходных в месяц с пяти до четырех. Постановление от 12 октября наделяло руководителей промышленных наркоматов правом переводить рабочих и их семьи с одного предприятия на другое со сменой места жительства[200]. На шестой сессии Верховного Совета Молотов не только говорил о внешней политике. Он внес на утверждение новую структуру наркоматов и их руководителей, а также предложил изменения в бюджет: военные расходы резко возрастали, доходя до половины его расходной части.

…После подписания мирного договора СССР с Финляндией в Лондоне и особенно в Париже еще долго не могли успокоиться. Завершение подготовки к уничтожению кавказских нефтеразработок «путем неожиданного нападения всеми французскими и английскими военно-воздушными силами» предусматривалось к 15 мая[201]. Однако эти планы стали менее актуальными после того, как германские войска 9 апреля вторглись в Данию и Норвегию. Шуленбург в тот день появился у Молотова и оповестил, «что Англия и Франция решили использовать территорию Северных стран в военных целях против Германии».

— Видимо, Англия слишком далеко зашла в отношении нарушения нейтралитета Норвегии и Дании, — согласился Молотов[202].

«Странная война» закончилась. У берегов Норвегии развернулись настоящие бои между английскими и немецкими военно-морскими и военно-воздушными силами. У Москвы, полагаю, не было оснований для расстройства, особенно с учетом того, что исчезли шансы на сговор Германии с Англией и Францией. Тот англо-франко-польский экспедиционный корпус, который должен был воевать с СССР в Финляндии, был высажен в Северной Норвегии, где сражался больше месяца, но потерпел поражение. А затем Гитлер пошел на Запад. 10 мая Шуленбург информировал Молотова о вступлении немецких войск на территорию Бельгии, Голландии и Люксембурга. Предсовмина был немногословен:

— Не сомневаюсь в том, что немецкие войска сумеют защитить Германию. Союзники окажутся в трудном положении[203].

Такой поворот событий окончательно положил конец планам Англии и Франции напасть на СССР, тем более что в тот же день им объявила войну Италия. Сталин и Молотов полагали, что Германия начинает увязать в длительной позиционной войне, и основания для таких надежд были. «Франция обладала самой сильной сухопутной армией и самыми крупными бронетанковыми силами в Западной Европе», — подтверждал генерал Гейнц Гудериан. А линию Мажино он характеризовал как «самый прочный укрепленный рубеж в мире»[204]. В Англии на место умиротворителя Чемберлена пришел Черчилль, сразу же пообещавший:

— Я могу предложить вам только кровь, тяжелый труд, слезы и пот[205].

Но в Париже и Лондоне оказались совершенно не готовы к очередному немецкому блицкригу. 14 мая немецкие танковые части прорвали линию Мажино. Англо-французские соединения были прижаты к Ла-Маншу в районе Дюнкерка и 31 мая с большими потерями эвакуировались в Великобританию. Пересмотр политики западных стран в отношении Москвы быстро встал на повестку дня. Левого лейбориста Криппса решили отправить в СССР в качестве спецпредставителя британского правительства с задачей «испробовать все, что может создать трещину в советско-германских отношениях»[206]. 25 мая Молотов дал понять, «что поворот в отношениях было бы правильно ознаменовать возвращением в Москву посла с полномочиями вести переговоры». После этого Криппс назначается «чрезвычайным и полномочным послом со специальной миссией». 12 июня в Москву прибыл новый французский посол Лабонн. Через два дня он встретился с Молотовым и заявил о заинтересованности «обменяться мнениями относительно средств защиты европейского равновесия сил, нарушенного французскими военными неудачами». Глава Совнаркома, напомнив исключение СССР из Лиги Наций, поддержку Финляндии, приостановку торговых и политических отношений, заявил, что «позиция Советского Союза определяется договорами, заключенными им с другими странами, и политикой нейтралитета, о которой было заявлено в начале европейской войны»[207]. Обмен мнениями не исключался.

Криппса Молотов принял 14 июня.

— В Англии теперь новое правительство, и оно имеет другие взгляды на отношения с СССР, — заявил Криппс.

— Поживем — увидим, — ответил Молотов.

Криппс предложил начать улучшение экономических связей. Молотов согласился, но отметил, что препятствия до сих пор чинились именно английской стороной, и указал на задержание англичанами кораблей «Селенга» и «Маяковский».

Москва была не против сотрудничества с Лондоном, но не безоглядно. В своей телеграмме о встрече с Молотовым Криппс писал: «Единственным аргументом, который мог бы побудить его занять в этот последний час жесткую позицию, было бы ясное, четкое заверение США о сотрудничестве и поддержке»[208]. Однако администрация Рузвельта подобных заверений предпочла не делать. Кроме того, британская сторона тут же организовала ряд «утечек» о переговорах, которые в сообщениях английской прессы приняли форму обсуждения идеи создания под руководством СССР «пакта между Румынией, Югославией и Турцией» с целью «оказать сопротивление германской и итальянской агрессии на восток». Цель Лондона — стравить Москву с Берлином оставалась неизменной, и ТАСС пришлось давать опровержения[209].

22 июня Франция капитулировала. Спешно сформированное правительство Петена подписало в Компьене акт о капитуляции. В Кремле никак не рассчитывали на то, что Франция падет столь стремительно и бесславно. Молотов констатирует:

— Ясно, что дело здесь не только в плохой военной подготовке, хотя эта причина стала общеизвестной. Не малую роль сыграло здесь также то обстоятельство, что французские руководящие круги — не в пример Германии — слишком легкомысленно отнеслись к вопросу о роли и удельном весе Советского Союза в делах Европы. Перед народом Франции стоят теперь тяжелые задачи залечивания ран, нанесенных войной, а затем и задачи возрождения, которое, однако, невозможно осуществить старыми методами[210].

Рушилась одна из основных установок Сталина и Молотова — на длительное противостояние двух империалистических блоков. Но при этом значение СССР, оставшегося единственным противовесом Германии на континенте, в мировой политике осязаемо выросло. В Лондоне сочли, что настало время попытаться серьезно говорить с Москвой. В утвержденном кабинетом послании британского премьера ключевыми были слова: «В настоящее время проблема, которая стоит перед всей Европой, включая обе наши страны, заключается в следующем: как будут государства и народы Европы реагировать на перспективу установления германской гегемонии над континентом»[211]. 1 июля Сталин и Молотов около трех часов разговаривали с Криппсом, что само по себе явилось важным моральным стимулом поддержки англичан в трудную минуту. Суть беседы британский посол удачно суммирует в нескольких фразах: «Сталин полагается на наше господство на морях, способное предотвратить установление Германией господства в Европе, по крайней мере, до тех пор, когда Советский Союз будет подготовлен. Он намерен относиться к нам дружественно и не быть бесполезным в нашей борьбе с Германией при условии, если мы также желаем быть полезными доступным для нас образом. Но он не сделает открыто ничего такого, чтобы раздражать Германию в настоящее время или чтобы разорвать свое соглашение с ней»[212].

Ничто так не раздражало Германию, как сам факт англо-советских переговоров, и поэтому их предварительным условием была полная конфиденциальность. Однако детали встречи со Сталиным, ставшие известным слишком многим в Лондоне, вновь попали в печать. Криппс был в отчаянии. Не дремали и немцы. В начале июля они предали гласности захваченные ими во Франции документы с детальными англо-французскими планами (с участием Турции) нападения на Советский Союз на юге и на севере. Диалог сорвался. Чтобы избежать конфликта с немцами, Кремль решил в общих чертах информировать их о беседе с Криппсом, что Молотов и сделал 13 июля. Шуленбургу была вручена бумага, смысл которой сводился к тому, что Англия относится к Германии как к противнику в войне, тогда как СССР продолжает придерживаться нейтралитета.

События во Франции заставили форсировать решение вопроса с прибалтийскими государствами, где сохранялись правительства, проявившие нелояльность Москве во время советско-финляндской войны и поддерживавшие крепнувшие контакты с гитлеровским руководством. В Балтийской Антанте советские дипломаты видели опасность создания «тайного военного союза между тремя Балтийскими странами, который направлен против СССР»[213]. 17 мая Молотов информировал Шуленбурга о намерении СССР присоединить балтийские страны и Бессарабию. Хильгер заметил после встречи: «Было очевидно, что советское правительство, обеспокоенное быстрыми успехами Германии во Франции, решило расширить и усилить свои позиции в этом регионе и добиться максимума преимуществ от соглашений с Германией о разделении сфер интересов»[214].

Первый звонок для прибалтов прозвучал 24 мая, когда Молотов вызвал литовского посла и вручил ему два документа, в которых речь шла о фактах исчезновения советских солдат. 7 июня в Москве принимали литовского премьер-министра Меркиса. Молотов призвал покарать ответственных, а также обвинил литовское правительство в нелояльном отношении к СССР, упомянув Балтийскую Антанту. А 14 июня последовало заявление советского правительства с требованием сформировать правительство, «которое было бы способно и готово обеспечить честное проведение в жизнь советско-литовского Договора», предоставить «свободный пропуск на территорию Литвы советских воинских частей для размещения их в важнейших центрах Литвы». Ответ ожидался к 10.00 следующего дня.

— Должен ли быть новый кабинет к 10 часам утра 15 июня? — поинтересовался глава МИДа Урбшис.

— Это не обязательно, кабинет можно будет составить позднее. На другой день, например. Но при обязательном условии, что все требования советского правительства будут приняты в срок[215].

Президент Сметона был полон решимости оказать сопротивление с оружием в руках, но главком генерал Виткаускас отговорил его от этой затеи. Утром 15 июня Урбшис доложил Молотову, что условия Москвы приняты и создается новое правительство во главе с генералом Раштикисом. Сметона со свитой перебрался в Германию, временным президентом стал Меркис. В 14.00 16 июня Молотов пригласил латвийского посланника Коуиныпа и ознакомил с заявлением правительства, которое почти дословно повторяло то, что читал Урбшис. Ответ ожидался к 23.00 в тот же день.

— Нельзя ли увеличить этот срок? — поинтересовался посол.

— Это не личное заявление Молотова, а заявление советского правительства. Сам я не могу его изменить.

В 14.30 у Молотова был эстонский посланник Рей, который уже понял, о чем пойдет речь еще до того, как прочел заявление, которое повторяло два предыдущих.

— Какие пункты будут заняты советскими войсками?

— Основные города Эстонии, в том числе и Таллин, — проинформировал глава правительства.

— А нельзя ли…

— Нет, нет, нельзя[216].

10 стрелковых дивизий, 7 танковых бригад и эскадра Балтфлота выдвинулись в Прибалтику. Уполномоченными для ведения последующих переговоров, которые плотно координировались Молотовым, в Латвию и Литву направили его заместителей Вышинского и Деканозова, а в Эстонию — Жданова. В новые правительства были введены симпатизировавшие Советскому Союзу и популярные в своих странах представители левой интеллигенции — ученые, профессура, деятели культуры. Сведущий и наблюдательный современник заметил: «Политика была такая, чтобы назначать таких министров, чтобы видно было, что правительство не из коммунистов, а коммунистов включить побольше в аппарат, особенно на ключевые позиции»[217]. Ничего не говорилось об изменениях в статусе правительств. В начале июля на многолюдных митингах, организованных коммунистами и другими левыми организациями, прозвучали призывы к объединению с СССР. Далее все прошло по хорошо сейчас знакомому сценарию «цветных революций». Были назначены парламентские выборы, формировались избирательные комиссии с участием большого числа левых деятелей. Выборы завершились полным успехом народных фронтов, которые во всех трех странах набрали более 90 процентов голосов. Молотов докладывал:

— Выборы показали, что правящие буржуазные клики Литвы, Латвии и Эстонии не отражали волю своих народов, что они были представителями только узкой группы эксплуататоров. Мы с удовлетворением можем констатировать, что народы Эстонии, Латвии и Литвы дружно проголосовали за своих представителей, которые единодушно высказались за введение советского строя и за вступление Литвы, Латвии и Эстонии в состав Союза Советских Социалистических Республик. (Бурные аплодисменты.)[218]

23 июня Молотов проинформировал Шуленбурга об ультиматуме Румынии: вернуть Бессарабию и передать СССР — в счет компенсации за самовольный захват ее в 1918 году — северную часть Буковины[219]. В Берлине были в ярости. Риббентроп свидетельствовал: «То, что при этом подлежала оккупации преимущественно населенная немцами Северная Буковина, исконная земля австрийской короны, особенно ошеломило Гитлера»[220]. Шуленбург сообщил, что его правительство «признает права Советского Союза на Бессарабию», но возражал по Буковине[221]. Молотов припоминал: «Немцы мне говорят: “Так никогда же Черновиц у вас не было, они всегда были в Австрии, как же вы можете требовать?” — “Украинцы требуют! Там украинцы живут, они нам дали указание!” — “Это же никогда не было в России, это всегда была часть Австрии, а потом Румынии!” — посол Шуленбург говорит. “Да, но украинцев надо же воссоединить”… Вертелся, вертелся, потом: “Я доложу правительству”. Доложил, и тот (Гитлер) согласился»[222]. Чуть позднее Молотов великодушно информировал Шуленбурга, что Москва согласна на присоединение не всей Буковины, а только ее северной части[223].

26 июня в 10 утра Молотов пригласил к себе румынского посла Давидеску и предложил очистить Бессарабию и Северную Буковину[224]. Давидеску попытался получить у Молотова отсрочку, но нарком вручил ему план мероприятий по эвакуации румынских войск и учреждений в четырехдневный срок. Утром 28 июня румынские войска получили приказ короля Кароля II «немедленно, без выстрела, организованным порядком» отойти из Бессарабии и Буковины. Части Красной Армии вступили в Кишинев, Бендеры, Черновцы, Хотин.

Молотову было о чем доложить Верховному Совету 1 августа:

— Вхождение прибалтийских стран в СССР означает, что Советский Союз увеличивается на 2 миллиона 880 тысяч населения Литвы, на 1 миллион 950 тысяч населения Латвии и на 1 миллион 120 тысяч населения Эстонии. Вместе с населением Бессарабии и Северной Буковины население Советского Союза увеличится примерно на 10 миллионов человек. (Аплодисменты.) Если к этому добавить свыше 13 миллионов населения Западной Украины и Западной Белоруссии, то выходит, что Советский Союз увеличился за последний год более чем на 23 миллиона населения. (Аплодисменты.) Следует отметить, что ¹⁹/₂₀ всего этого населения входило раньше в состав СССР, но было силой отторгнуто от СССР в момент его военной слабости империалистическими державами Запада[225].

Однако общая оценка мировой ситуации была далека от эйфорической.

— Изменения, происшедшие в Европе в результате больших успехов германского оружия, отнюдь нельзя признать такими, которые уже теперь сулили бы близкую ликвидацию войны. Чтобы обеспечить нужные нам дальнейшие успехи Советского Союза, мы должны всегда помнить слова товарища Сталина о том, что «нужно весь наш народ держать в состоянии мобилизационной готовности перед лицом опасности военного нападения, чтобы никакая “случайность” и никакие фокусы наших внешних врагов не могли застигнуть нас врасплох». (Продолжительные аплодисменты.) Если все мы будем помнить об этой святой нашей обязанности, то никакие события нас не застанут врасплох, и мы добьемся новых и еще более славных успехов Советского Союза. (Бурные, долго несмолкающие овации. Все встают.)[226]

…Молотов уже давно забыл и не скоро вспомнит, что такое отдых. Но Полина отправилась с дочкой на юг. «Полинька, любимая моя! Хотя и жалко, что вы мало пробудете в Крыму, но не скрою, что рад вашему скорому возвращению, что жёнка и дочка скоро будут подле меня. Здесь стоят такие хорошие дни, что не хуже Крыма. Мои дела идут хорошо. Начал новые, важные переговоры с японцами. Надеюсь, может выйти серьезное дело. Вот, к сожалению, не успеваю по-настоящему следить за хозяйственными делами. Но важнейшие из них (в частности, металлургию) стараюсь не выпускать из поля зрения, и, кажется, намечается здесь улучшение. Беспокоюсь за тебя, что тебе не удалось подлечиться и отдохнуть, но слишком ты неспокойный человек. Вот когда у меня будет отпуск, м. б. в будущем году, надо собираться в Сочи на Мацесту. Буду об этом мечтать, по крайней мере. Жду тебя с нетерпением, чтобы обнять крепко-крепко и целовать тебя всю-всю, мою милую, сладкую, любимую. Твой любящий всем сердцем и всем существом. Веча»[227].

У Гитлера

Гитлер 2 июня и вновь 30 июня заявил, что следующим шагом должна стать операция против СССР, причем уже в 1940 году. Верховное командование вермахта сочло этот срок нереальным, и тогда фюрер назвал другой срок — май 1941 года, с которым военные согласились. 22 июля фон Браухич после совещания у Гитлера дал указание Генштабу сухопутных сил начать разработку плана нападения на Советский Союз. О планах Гитлера — пусть и не в деталях (деталей и не было еще) — в Кремле было известно. В июле 1940 года НКВД получил информацию о строительстве немецких укреплений и аэродромов[228].

Отношения СССР с Германией носили весьма двусмысленный характер. Директивы из Москвы призывали компартии избегать какой-либо солидарности с немецкими оккупантами в занятых ими странах[229]. В августе произошел конфликт по поводу второго Венского арбитража: Румыния была вынуждена передать Венгрии Северную Трансильванию с населением в 2,5 миллиона человек, среди которых был миллион румын. Молотов высказал протест — не столько против сути сделки, сколько против полного отстранения СССР от венского решения. Дипломаты в Москве называли этот эпизод первым серьезным конфликтом между Москвой и Берлином после заключения пакта[230]. 14 сентября Молотов вручил Шуленбургу ноту с предложением ликвидировать Европейскую Дунайскую комиссию и создать вместо нее новую с участием всех придунайских государств (в том числе и СССР), компетенция которой распространялась бы на весь судоходный участок реки — от Братиславы до Черного моря[231]. Германия надолго задержалась с ответом.

Ситуация усугубилась предоставлением Германией и Италией гарантий новых румынских границ. «На деле это означало, что Германия провозглашала советско-германскую границу по Пруту и Дунаю северной линией своей сферы влияния на Юго-Востоке Европы. Советский Союз как бы отсекался от Балкан»[232]. Неудивительно, что 21 сентября Молотов вызвал Шуленбурга и передал ему меморандум, в котором констатировал факт нарушения Германией пакта о ненападении[233]. В начале октября стало известно, что в Румынии обосновалась германская военная комиссия во главе с генералом Ганзеном, а также были дислоцированы две дивизии вермахта, официально именуемые «инструкторскими»[234]. Понятное беспокойство в Москве вызывало германо-финское соглашение от 12 сентября о пропуске германских войск в Северную Норвегию. Между Берлином и Хельсинки была достигнута договоренность о координации деятельности генеральных штабов и разведок против СССР[235].

27 сентября в Берлине было подписано «Тройственное соглашение» Германии, Италии и Японии. В нем говорилось: «Япония признает и уважает руководящую роль Германии и Италии в установлении нового порядка в Европе… Германия и Италия признают и уважают руководящую роль Японии в установлении нового порядка в Великоазиатском пространстве». В случае нападения на одну из трех стран они будут помогать друг другу «всеми политическими, экономическими и военными средствами»[236]. Реакцией Москвы стала анонимная статья в «Правде», черновик которой сохранился в бумагах Молотова[237]. Там говорилось: «Если до последнего времени война ограничивалась сферой Европы и Северной Африки — на Западе, и сферой Китая — на Востоке, причем эти две сферы были оторваны друг от друга, то теперь этой оторванности кладется конец, ибо отныне Япония отказывается от политики невмешательства в европейские дела, а Германия и Италия, в свою очередь, отказываются от политики невмешательства в дальневосточные дела». Стратегические планы СССР, рассмотренные Сталиным и Молотовым в сентябре — октябре, а также утвержденные 14 октября «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза на Западе и на Востоке на 1940–1941 годы», исходили из необходимости готовиться к войне на два фронта: на западе — против Германии, поддержанной Италией, Венгрией, Румынией и Финляндией, а на востоке — против Японии[238]. Согласно справке НКВД от 6 ноября, против СССР были сосредоточены уже свыше 85 германских дивизий. Поступили сообщения о том, что «примерно через шесть месяцев Германия начнет войну против Советского Союза»[239].

Это был тот фон, на котором состоялся визит Молотова в Берлин. Приглашение от Риббентропа, которое Шуленбург передал 17 октября, сопровождалось девятнадцатистраничным письмом Сталину, в котором содержались анализ мировой обстановки и предложение договориться о долговременном сотрудничестве. Генсек, не без иронии поблагодарив за «поучительное» описание событий на планете, дал добро на поездку Молотова. Директивы он собственноручно набросал 9 ноября на девяти листах блокнотной бумаги. Вероятно, их обсуждение шло в Волынском, поскольку с 5 по 15 ноября рабочих приемов в Кремле у Сталина не было. Главный посыл — «как можно дальше отодвинуть рубежи своей обороны: где путем территориальных приобретений, а где — за счет усиления собственного влияния в прилегающих государствах Восточной и Юго-Восточной Европы»[240].

9 ноября все германские радиостанции главной новостью передали официальные сообщения о приезде Молотова в Берлин. Полпредство зафиксировало: «Это известие было воспринято как громадная сенсация. Берлинская биржа реагировала на него почти всеобщим повышением ценных бумаг»[241]. Событие было действительно неординарное. Впервые в истории председатель Совета народных комиссаров СССР отправлялся за рубеж с официальным визитом. Даже отъезд с Белорусского вокзала был обставлен как крупное политическое действо. «На проводы было приглашено много ответственных работников. Среди них был и я, — писал адмирал Кузнецов. — …Всем бросились в глаза военные, одетые в серые шинели немецкого образца с блестящими золотыми погонами… Толпа гудела, как улей. Не за горами была зима, но вечер выдался тихий, ясный и теплый»[242].

Специальный поезд Молотова отъезжал 10 ноября 1940 года в 18.30. В делегацию входили 65 человек, ее сопровождали Шуленбург, его советник фон Вальтер и Шнурре. «Но не успел поезд отойти и десятка метров, как вдруг с резким толчком остановился, — вспоминал известный авиаконструктор Яковлев. — Что такое! Это Шуленбург дважды останавливал состав стоп-краном только потому, что к моменту отхода поезда из посольства ему не доставили… парадный мундир, в котором он собирался выйти из вагона в Берлине. В конце концов, поезд ушел, не дождавшись мундира. Позже мы узнали, что посольскую машину с чемоданами фон Шуленбурга не пропустили на привокзальную площадь, так как она не имела специального пропуска… Кажется, в Вязьме посольские чемоданы благополучно доставили вконец изнервничавшемуся графу»[243].

«Вечером 10 ноября поезд прибыл на советскую границу, — запомнил маршал Василевский. — На приграничной немецкой станции Эйдкунен местные железнодорожные власти долго настаивали на том, чтобы делегация перешла в “специально подготовленный” ими железнодорожный состав. Советская делегация через начальника своего поезда категорически отказалась от этого, так как наш поезд на последней советской станции был уже поставлен на тележки западноевропейского образца»[244]. Немцы отступили.

Молотов вспоминал: «Почетный караул стоял по всей железной дороге от самой границы до Берлина»[245]. Этот караул был не столько почетным, сколько обеспечивающим меры безопасности, за которые отвечал начальник немецкой разведки Вальтер Шелленберг. Он напишет: «Меня особенно не беспокоило обеспечение безопасного пребывания Молотова в Берлине, но охрана железнодорожной линии по всей Польше представляла собой трудную проблему. Со стороны поляков всегда можно было ожидать неприятных сюрпризов. Мы знали, что они питали такую же “симпатию” к русским, как и к нам… Был установлен также строгий контроль на границе, а по всей Германии введен тщательный осмотр всех грузов и помещений в гостиницах. Кроме того, мы установили наблюдение за всеми лицами, сопровождавшими Молотова, так как русские неоднократно использовали официальные визиты, чтобы провезти в страну агентов своей секретной службы»[246].

Поезд прибыл в Берлин в 11 утра 12 ноября. «К прибытию поезда на Ангальтском вокзале собралось много встречающих, среди которых находились министр иностранных дел гитлеровского рейха Риббентроп и фельдмаршал Кейтель. Был выстроен почетный караул, и оркестр исполнил “Интернационал”»[247]. Из поезда отправились в резиденцию — замок Бельвю. Переговоры не обещали быть легкими. В тот момент, когда Молотов выходил из поезда, Гитлер подписал Директиву ОКБ № 18, в которой рассматривались ближайшие военные мероприятия в районе Средиземного моря. В ее пятом пункте говорилось: «Политические переговоры с целью выяснить позицию России на ближайшее время начаты. Независимо от того, какие результаты будут иметь эти переговоры, продолжать все приготовления в отношении Востока, приказ о которых уже был отдан ранее устно»[248].

Каковы же были цели фюрера, когда он пригласил Молотова? Главное — постараться максимально изолировать СССР накануне нападения на него. Для этого извлекалась не новая идея антианглийского «континентального блока», которая популяризировалась видными немецкими геополитиками: Науманом, Екшем, Хаусхофером. 4 октября на Бреннерском перевале Гитлер излагал ее Муссолини: «Россию надо направить на Индию или, по меньшей мере, к Индийскому океану, на Балканы, Турцию, чтобы гарантированно спровоцировать конфликт между Москвой и Лондоном»[249].

В полдень официальная часть визита началась с беседы с Риббентропом.

— По нашему мнению, — начал Риббентроп, — Германия уже выиграла войну. Никакое государство в мире не в состоянии изменить положения, создавшегося в результате побед Германии. Теперь мы переживаем начало конца Британской империи. Я думаю, фюрер выскажет свои принципиальные соображения о целесообразности обмена мнениями о сферах интересов в широких чертах между Японией, Италией, СССР и Германией. Аспирации СССР могут лежать в тех частях Азии, в которых Германия не заинтересована.

Пространно повторив свое письмо к Сталину, он добавил, что интересы Германии лежат в Восточной и Западной Африке, Италии — в Северо-Восточной Африке, Японии — на юге, а у СССР также на юге — к Персидскому заливу и Аравийскому морю. Кроме того, он высказался за пересмотр при участии Турции, СССР, Германии и Италии конвенции Монтрё о статусе Черноморских проливов с обеспечением преимущественного положения СССР, не затрагивающего, по возможности, «лица» Турции. Риббентроп говорил еще о желательности договориться СССР, Германии, Италии и Японии в виде декларации против расширения войны, а также о желательности компромисса между Японией и Чан Кайши[250].

Гитлер принимал Молотова в 3 часа дня в новой, мраморной канцелярии, построенной придворным зодчим Альбертом Шпеером именно для того, чтобы поражать зарубежных посетителей. «Гитлеру было по душе, когда гостям и дипломатам приходилось долго брести до его приемной», — писал Шпеер. По пути к рейхсканцлеру Молотову пришлось миновать мраморную галерею, которая была вдвое длиннее Зеркальной залы Версаля. Особое впечатление должна была производить инкрустация на столе: наполовину вынутый из ножен меч: «Пусть дипломаты, сидящие передо мной за этим столом, увидят, поймут и задрожат от страха и почтения»[251].

«Когда мы вошли, Гитлер был один в кабинете, — вспоминал Бережков, которого фюрер принял за немца из-за его блестящего немецкого языка. — Он сидел за огромным письменным столом над какими-то бумагами. Но тут же поднял голову, стремительно встал и мелкими шагами направился к нам. Мы встретились в середине комнаты. Мы — это Молотов и его заместитель Деканозов, а также Павлов и я — оба в роли переводчиков. Фюрер подал каждому руку. Его ладонь была холодной и влажной, что вызывало неприятное ощущение… Обратившись к Молотову, он пригласил его к низкому круглому столу, вокруг которого стояли диван и кресла»[252].

Трудно себе вообразить более разных собеседников, чем Гитлер и Молотов. «Лед и пламень». Генри Киссинджер в своей классической «Дипломатии» пишет: «Невозможно представить себе двух людей, которые могли бы хуже общаться друг с другом, чем Гитлер и Молотов… Разговаривая с зарубежными лидерами, Гитлер обычно ограничивался страстными заявлениями об общих принципах. В тех немногих случаях, когда он участвовал в реальных переговорах — с австрийским канцлером фон Шушингом или Невилем Чемберленом — он прибегал к задиристой манере и выдвигал непомерные требования, от которых редко отказывался. Молотов, с другой стороны, интересовался принципами меньше, чем их воплощением. И у него не было простора для компромисса»[253].

Вспоминал Молотов: «Гитлер… Внешне ничего такого особенного не было, что бросалось бы в глаза. Но очень самодовольный, можно сказать, самовлюбленный человек. Конечно, не такой, каким его изображают в книгах и кинофильмах. Там бьют на внешнюю сторону, показывают его сумасшедшим, маньяком, а это не так. Он был очень умен, но ограничен и туп в силу самовлюбленности и нелепости своей изначальной идеи. Однако со мной он не психовал. Во время первой беседы он почти все время говорил один, а я его подталкивал, чтобы он еще чего-нибудь добавил»[254]. Переводчик Гитлера — Шмидт напишет: «Этот коренастый, среднего роста русский, с живыми глазами за старомодным пенсне, все время напоминал мне профессора математики. Причем не только внешне. И в аргументации Молотова, и в его манере говорить присутствовала математическая точность и безукоризненная логика»[255].

«Беседа началась с длинного монолога Гитлера, — расскажет Молотов через три дня на заседании Политбюро. — И надо отдать должное Гитлеру — говорить он умеет. Возможно, что у него даже был приготовлен какой-то текст, но фюрер им не пользовался. Речь его текла гладко, без запинок. Подобно актеру, отлично знающему роль, он четко произносил фразу за фразой, делая паузы для перевода»[256].

— Хочу попробовать, поскольку это возможно и доступно человеческому разумению, определить на длительный срок будущее наций, чтобы были устранены трения и исключены конфликты, — делился своими идеями фюрер.

«Гитлер: “Вот вам надо иметь выход к теплым морям. Иран, Индия — вот ваша перспектива”. Я ему: “А что, это интересная мысль, как вы это себе представляете?” Втягиваю его в разговор, чтобы дать ему возможность выговориться. Для меня это несерьезный разговор, а он с пафосом доказывает, как нужно ликвидировать Англию, и толкает нас в Индию через Иран»[257]. Молотов в течение почти часа выслушивал монолог Гитлера, иногда поддакивая, а затем тоже взял слово:

— Германия в результате соглашений 1939 года получила надежный тыл, что имело большое значение для развития военных событий на Западе, включая поражение Франции. Правильно были также решены вопросы о Литве и Восточной Польше. Советская сторона считает, что Германия выполнила свои обязательства по этому соглашению, кроме одного — Финляндии. В связи с этим хотел бы узнать, остается ли германское правительство на точке зрения имеющегося соглашения? Если говорить о взаимоотношениях на будущее, то нельзя не упомянуть о Тройственном пакте. Хотелось бы знать, что этот пакт собой представляет, что он означает для Советского Союза. В этой связи можно будет также поставить вопрос о Черном море и о Балканах, о Румынии, Болгарии и также о Турции. Далее хотелось бы знать, что понимается под новым порядком в Европе и Азии и где границы восточноазиатского пространства?

«Эти замечания подействовали на Гитлера, словно холодный душ, — рассказывал Молотов. — Он даже весь как-то съежился, и на лице его на какое-то мгновение появилось выражение растерянности. Но актерские способности все же взяли верх, и он, драматически сплетя руки и запрокинув голову, вперил взгляд в потолок»[258].

— Тройственный пакт предусматривает руководящую роль в Европе для двух государств в областях их естественных интересов. Советскому Союзу предоставляется указать те области, в которых он заинтересован. То же в отношении Великого восточноазиатского пространства — Советский Союз должен сам сказать, что его интересует. Я предлагаю Советскому Союзу участвовать как четвертому партнеру в этом пакте. Те вопросы, которые Советский Союз имеет по отношению к Румынии, Болгарии и Турции, нельзя решить здесь за десять минут, и это должно быть предметом дипломатических переговоров.

— Советский Союз может принять участие в широком соглашении четырех держав, но только как партнер, а не как объект, — заметил Молотов. — А между тем только в качестве такого объекта СССР упоминается в Тройственном пакте.

«Гитлер (явно повеселевший в конце беседы) предлагает на этом прервать беседу и перенести ее на завтра после завтрака в связи с необходимостью осуществить намеченную на сегодня программу приема до возможной воздушной тревоги»[259] — так заканчивается советская запись беседы. Вечером в отеле «Кайзерхоф» Риббентроп устроил прием в честь Молотова. «Мы приехали в роскошный отель, вестибюль которого представлял собой жужжащий улей, — вспоминал Яковлев. — Множество немцев во фраках, смокингах, военных мундирах с орденами и медалями заполняли зал… Хозяин банкета, мистер Риббентроп, любезно улыбался направо и налево»[260]. Риббентроп и Молотов обменялись тостами. Владимир Семенов, сидевший за столом рядом с начальником канцелярии Гитлера Мейснером, записал в дневник: «По словам Мейснера, Гитлер очень доволен визитом, и личность Молотова произвела на Гитлера большое впечатление. Через некоторое время для продолжения переговоров предвидится визит Риббентропа в Москву»[261].

После приема Молотов вернулся в замок Бельвю, где неопытный Бережков приготовился диктовать машинистке запись беседы с Гитлером. Начать не успел.

— Ваше счастье. Представьте, сколько ушей хотело бы услышать, о чем мы с Гитлером говорили с глазу на глаз?

Молотов обвел взглядом стены, потолок, задержался на огромной китайской вазе со свежесрезанными благоухающими розами…

— Я начну составлять телеграмму и передавать вам листки для сверки с вашим текстом. Если будут замечания, прямо вносите в листки или пишите мне записку. Работать будем молча. Понятно?[262]

На бумагу ложился плотный текст, который Молотов завершил словами: «Наше предварительное обсуждение в Москве правильно осветило вопросы, с которыми я здесь столкнулся. Пока я стараюсь получить информацию и прощупать партнеров»[263].

В 10 утра 13 ноября Молотов беседовал с рейхсмаршалом Герингом. Речь шла в основном о взаимных поставках[264]. Следующим по списку был Гесс — заместитель Гитлера по партии. «Я у Гесса тоже был в кабинете с визитом. В центральном комитете партии. Гесс очень скромно себя внешне держал. Скромный такой кабинет, больничный. В геринговском, наоборот, были развешаны большие картины, гобелены… Спрашиваю у Гесса: “Есть ли у вас программа партии?” Знаю, что нет. Как это — партия без программы? “Есть ли у вас устав партии?” Я знаю, что у них нет устава партии. Но я все-таки решил его немного пощупать… Я дальше подкалываю: “А есть ли конституция?” Тоже нет. Но какая высокая степень организации!»[265]

Вскоре ТАСС сообщил: «Сегодня в 14 часов дня по берлинскому времени рейхсканцлер Германии Гитлер устроил завтрак в честь Председателя Совнаркома СССР и Народного комиссара иностранных дел т. В. М. Молотова. Тов. В. М. Молотов выехал в 13 ч. 45 м. из дворца Бельвю в имперскую канцелярию в сопровождении заведующего протокольным отделом германского министерства иностранных дел г-на Дернберга. Части германской армии и отряды личной охраны Гитлера, выстроенные у подъезда имперской канцелярии, оказали т. Молотову воинские почести»[266].

Молотов вспоминал о застольной беседе с Гитлером: «Он говорит: “Идет война, я сейчас кофе не пью, потому что мой народ не пьет кофе. Мяса не ем, только вегетарианскую пищу, не курю, не пью». Я смотрю, со мной кролик сидит, травкой питается, идеальный мужчина. Я, разумеется, ни от чего не отказывался. Гитлеровское начальство тоже ело и пило. Надо сказать, они не производили впечатление сумасшедших… Когда пили кофе, шел салонный разговор, как полагается дипломатам. Риббентроп, бывший виноторговец, говорил о марках вин, расспрашивал о Массандре… Гитлер играл и пытался произвести впечатление на меня. Когда нас фотографировали, Гитлер меня обнял одной рукой…»[267]

Затем состоялась беседа. Молотов описывал логику переговоров: «А во второй нашей беседе я перешел к своим делам. Вот вы, мол, нам хорошие страны предлагаете, но, когда в 1939 году к нам приезжал Риббентроп, мы достигли договоренности, что наши границы должны быть спокойными и ни в Финляндии, ни в Румынии никаких чужих воинских подразделений не должно быть, а вы держите там войска! Он: “Это мелочи”… “Как же мы с вами можем говорить о крупных вопросах, когда по второстепенным не можем договориться действовать согласованно?” Он — свое, я — свое. Начал нервничать. Я — настойчиво, в общем, я его допек»[268].

Переводчик Шмидт отметил, что во второй беседе Молотов стал «очень активным. Вопросы обрушивались на Гитлера один за другим. При мне никто из иностранцев с ним так не говорил». Шмидт считал, что, если бы кто-то другой заговорил с Гитлером подобным образом, фюрер вскочил бы с места и хлопнул бы дверью. Но тут Гитлер был «сама кротость и вежливость», говорил тоном чуть ли не извиняющимся[269].

Гитлер:

— Для меня ясно, что эти вопросы ничтожны и смешны в сравнении с той огромной работой в будущем, которая предстоит. Я не вижу, чтобы Финляндия могла причинить большое беспокойство Советскому Союзу. Мы сейчас говорим о теоретической проблеме, в то время как начинает разрушаться огромная империя в 40 миллионов квадратных километров. Когда она разрушится, то останется «конкурсная масса», и она сможет удовлетворить всех, кто имеет потребность в свободном выходе к океану. Нужно будет создать мировую коалицию из стран: Испании, Франции, Италии, Германии, Советского Союза и Японии. Все они будут удовлетворены этой «конкурсной массой».

Молотов:

— Вы коснулись больших вопросов, которые имеют не только европейское значение. Мне же хочется остановиться прежде на более близких к Европе делах. Без консультации с нами Германия и Италия гарантировали неприкосновенность румынской территории. Эти гарантии были направлены против интересов Советского Союза. В отношении Черноморских проливов нужно сказать, что они не раз являлись воротами для нападения на Россию. Хотел бы знать, что скажет германское правительство, если советское правительство даст гарантии Болгарии на таких же основаниях, как их дала Германия и Италия Румынии, причем с полным сохранением существующего в Болгарии внутреннего режима. Турция знает, что Советский Союз не удовлетворен конвенцией Монтрё в отношении проливов, следовательно, этот вопрос очень актуальный.

Гитлер:

— Я считаю, что вопрос о проливах должен быть решен в пользу Советского Союза. Румыния сама обратилась с просьбой о гарантии, так как в противном случае она не могла уступить части своей территории без войны. Однако как только окончится война, германские войска покинут Румынию. В отношении Болгарии: нужно узнать, желает ли Болгария иметь эти гарантии от Советского Союза и каково будет к этому отношение Италии, так как она наиболее заинтересована в этом вопросе? Я хотел бы лично встретиться со Сталиным, это значительно облегчило бы ведение переговоров. Но надеюсь, что вы все ему передадите.

— С удовольствием передам Сталину[270].

«Когда мы прощались, — вспоминал Молотов, — он меня провожал до самой передней, к вешалке… Говорит мне, когда я одевался: “Я уверен, что история навеки запомнит Сталина!” — “Я в этом не сомневаюсь”, — ответил я ему. “Но я надеюсь, что она запомнит и меня”, — сказал Гитлер. “Я и в этом не сомневаюсь”»[271].

Генри Киссинджер, оценивая эту беседу, приходил к выводу: «Никто и никогда не вел беседу с Гитлером в такой манере, подвергая его перекрестному допросу». И добавлял: «Молотов обладал способностью выводить из себя и куда более стабильных персонажей, нежели Гитлер»[272]. Вероятно, это объясняет тот факт, что Гитлер не появился на приеме в советском полпредстве, который Молотов дал в 7 часов вечера.

Риббентроп напишет, что прием «был прерван первым серьезным налетом английской авиации на Берлин, и я воспользовался этим, чтобы пригласить Молотова в мое бомбоубежище на Вильгельмштрассе, где мы просидели вместе довольно долго»[273]. Черчиллю тоже был памятен этот момент: «Нам заранее стало известно об этом совещании, и, хотя нас и не пригласили принять в нем участие, мы все же не хотели оставаться в стороне»[274].

Бережков запомнил, что позднее «Сталин, шутя, пожурит за это Черчилля:

— Зачем вы бомбили моего Вячеслава?

Но нам, разумеется, было тогда не до шуток.

— Оставаться здесь небезопасно, — произнес Риббентроп. — Давайте спустимся в бункер, там спокойнее…

Он повел нас по длинному коридору к лифту. Спустившись глубоко под землю, прошли в просторный кабинет, тоже убранный достаточно богато. Когда Риббентроп принялся снова развивать мысль о скором крушении Англии и необходимости распорядиться ее имуществом, Молотов прервал его своей знаменитой фразой:

— Если Англия разбита, то почему мы сидим в этом убежище? И чьи это бомбы падают так близко, что разрывы их слышны даже здесь?

Молотов… порой был очень остр на язык»[275].

Именно в бомбоубежище, что придавало двусмысленность всей ситуации, Риббентроп зачитал предложение о «пакте четырех», назвав его «мыслями в сыром виде»: правительства государств-участников Тройственного пакта объявят о своем желании привлечь к сотрудничеству другие народы, а СССР — о решении со своей стороны политически сотрудничать с участниками пакта трех. Германия, Италия, СССР, Япония обязуются уважать сферы взаимных интересов, не будут поддерживать группировки, направленные против одной из них, взаимодействовать экономически. К соглашению, заключаемому на десять лет, Риббентроп предлагал добавить секретное приложение, фиксирующее центры тяжести территориальных аспираций договаривающихся сторон:

— Предполагаю, что центр тяжести аспираций СССР лежит в направлении на Юг, то есть к Индийскому океану.

Вновь обратив внимание на проблемы проливов, Болгарии, Румынии, Финляндии, безопасности в Балтийском море как первостепенные, Молотов перешел к «большой сделке».

— Я отвечаю на этот вопрос положительно, но надо договориться. Это большие вопросы завтрашнего дня. С моей точки зрения, их не следует отрывать от вопросов сегодняшнего дня[276].

В ночь на четырнадцатое Сталину ушла телеграмма: «Сегодня, 13 ноября, состоялись беседа с Гитлером три с половиной часа и после обеда, сверх программных бесед, трехчасовая беседа с Риббентропом… Похвастаться нечем, но, по крайней мере, выяснил теперешние настроения Гитлера, с которыми придется считаться»[277]. Утром 14 ноября Молотов покинул Берлин и вечером 15-го прибыл в Москву. Маршал Василевский скажет: «После этой поездки, после приемов, разговоров там ни у кого из нас не было ни малейших сомнений в том, что Гитлер держит камень за пазухой»[278]. «На перроне собрались почти все наркомы, большое число дипломатов… Выстроился почетный караул… Сняв шляпу, Молотов поздоровался с Микояном, Булганиным, Кагановичем, со своей семьей, наркомами, дипломатами и направился к выходу»[279], — записал Чадаев, за несколько дней до этого назначенный Молотовым управляющим делами Совнаркома.

Молотов доложил Сталину личные впечатления от разговора с Гитлером. «Как он терпел тебя, когда ты ему все это говорил?!»[280] Состоялось заседание Политбюро с обсуждением итогов визита. Чадаев, записавший ход заседания, обладал такими несомненными достоинствами, как безупречное владение стенографией и умение хранить записи. Рассказав о переговорах, Молотов сделал вывод:

— Главные события лежат впереди. Сорвав попытку поставить СССР в условия, которые связали бы нас на международной арене, изолировали бы от Запада и развязали бы действия Германии для заключения перемирия с Англией, наша делегация сделала максимум возможного. Общей для всех членов делегации являлась также уверенность в том, что неизбежность агрессии Германии против СССР неимоверно возрастет, причем в недалеком будущем[281].

Затем слово взял Сталин:

— Ясно одно: Гитлер ведет двойную игру. Готовя агрессию против СССР, он вместе с тем старается выиграть время, пытаясь создать у советского правительства впечатление, будто готов обсудить вопрос о дальнейшем мирном развитии советско-германских отношений… Он был связан договорами с Австрией, Польшей, Чехословакией, Бельгией и Голландией. И ни одному из них он не придал значения и не собирался соблюдать и при первой необходимости вероломно их нарушил. Такую же участь готовит Гитлер и договору с нами. Но, заключив договор о ненападении с Германией, мы уже выиграли больше года для подготовки к решительной и смертельной борьбе с гитлеризмом[282].

Вместе с тем Сталин предпочел не переносить свой пессимизм в публичную плоскость и в проекте коммюнике по итогам визита дописал: «Обмен мнений протекал в атмосфере взаимного доверия и установил взаимное понимание по всем важнейшим вопросам, интересующим СССР и Германию»[283].

В Берлине тоже сочли переговоры разочаровывающими. Риббентроп утверждал: «Беседа пошла по не очень-то удовлетворяющему пути и закончилась без всяких решений. От этих бесед с Молотовым у Гитлера окончательно сложилось впечатление о серьезном русском стремлении на Запад»[284]. В узком кругу Гитлер признал безуспешность его усилий, нацеленных на то, чтобы «привлечь Россию к участию в большой комбинации против Англии». Он объяснил это «исключительно благоприятным международным положением России», так как Германия воевала, а Москва оставалась вне войны, сохраняя нейтралитет[285].

Не прошло и недели со дня отъезда Молотова из Берлина, как началось демонстративное расширение Тройственного пакта: 20 ноября Венгрия, 23 ноября Румыния, а 24-го Словакия присоединились к Оси. Численность вермахта на румынской территории неуклонно возрастала. От вступления в Тройственный пакт теперь надо было попытаться удержать Болгарию. 19 ноября Молотов через посла Стаменова предложил пакт о взаимной помощи, включающий гарантии нынешнего режима и удовлетворение территориальных претензий Болгарии к Турции в Восточной Фракии. Об инициативе Молотова стало моментально известно в Берлине. Царь был приглашен Гитлером, который предложил Болгарии присоединиться к расширившемуся Берлинскому альянсу[286]. София отдала предпочтение Германии. В ноябре СССР занял мелкие острова в рукавах Килия и Старый Стамбул в устье Дуная, ставя целью поставить под свой контроль навигацию в Килийском гирле — главном русле дельты Дуная. На протест со стороны Румынии последовал совет не омрачать свои отношения с Москвой[287].

Сделав ряд демонстративных шагов в сторону Германии, Москва выглядела преисполненной дружелюбия. 20 ноября новым полпредом в Берлине был назначен Деканозов, известный близостью к Сталину. На следующий день в Большом театре состоялась торжественная премьера оперы Рихарда Вагнера «Валькирия» в постановке Сергея Эйзенштейна. Молотов дал согласие удовлетворить заявку Германии на 2,5 миллиона тонн зерна и увеличить размеры компенсации за собственность, потерянную немцами в Прибалтике[288]. 25 ноября Молотов встретился с Шуленбургом и Шнурре для обсуждения экономических вопросов, а затем предсовнаркома попросил посла остаться и подтвердил ему готовность принять проект соглашения четырех в духе предложений, которые сформулировал Риббентроп в своем бомбоубежище. Но при следующих условиях: вывод немецких войск из Финляндии как сферы влияния СССР; поддержка Берлином заключения советско-болгарского пакта о взаимопомощи и организации военно-морской базы СССР в районе проливов на основе долгосрочной аренды; признание «центром тяжести аспираций СССР» района к югу от Батума и Баку в общем направлении к Персидскому заливу; отказ Японии от концессионных прав по углю и нефти на Северном Сахалине[289].

Следует ли из этого, что Сталин и Молотов предложили Гитлеру союз? Конечно же нет. Условия были неприемлемы для Германии. Гитлер воспринял предложения Молотова как свидетельство стремления СССР «добиваться своих целей и сопротивляться немецким намерениям» (Хильгер), после чего запретил Риббентропу даже отвечать[290]. На неоднократные напоминания полпредства давался неизменный ответ: Гитлер готовит важные и далекоидущие предложения на документ советского правительства. 19 декабря после месячной демонстративной задержки Гитлер принял верительные грамоты Деканозова, заметив, что «переговоры, которые проходили здесь с В. М. Молотовым, теперь, вероятно, будут продолжены в служебном порядке»[291]. Фюрер только не поведал о том, что накануне, 18 декабря 1940 года, подписал директиву № 21 — план, названный почему-то «Барбаросса» (прозвище императора Фридриха I, который в XII веке бесславно погиб в ходе Третьего крестового похода). План гласил: «Германские вооруженные силы должны быть готовы разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии». Готовность — к 15 мая 1941 года[292]. В течение двух недель после его подписания план «Барбаросса» стал добычей всех разведок мира, даже тех, которые не были заинтересованы в его получении[293].

Никаких дальнейших переговоров не будет. Решение Гитлера напасть на СССР никак не было связано с дипломатией, которая в данном случае являлась лишь прикрытием. Гальдер записал в своем дневнике 5 декабря 1940 года установку Гитлера: «Русский человек — неполноценен. Весной мы будем иметь явное превосходство в командном составе, материальной части, войсках. У русских все это будет, несомненно, более низкого качества. Если по такой армии нанести мощнейший удар, ее разгром неминуем»[294]’. Поворот Гитлера на Восток во многом объяснялся тупиком в англо-германской войне, который охарактеризовал в ноябре в беседе с Майским многоопытный Ллойд Джордж: «Война между Англией и Германией — это все равно, что война между акулой и тигром. Им негде сойтись и встретиться в решающей схватке»[295]. Эта решающая схватка откладывалась до разгрома СССР.

На этом фоне заметными стали усилия со стороны как Москвы, так и Нью-Йорка и Лондона к налаживанию отношений друг с другом. 16 ноября компартия США — не без подсказки из СССР — заявила о том, что прекращает связи с Коминтерном, что должно было хоть немного снизить градус антикоммунистических настроений в стране. 26 декабря на вопрос Штейнгардта, желает ли Москва установления хороших, дружественных отношений с США, Молотов дал «утвердительный ответ». Посол телеграфировал в Вашингтон, что был встречен Молотовым «исключительно сердечно»[296]. 21 января 1941 года Соединенные Штаты отменили введенное в начале советско-финляндской войны «моральное эмбарго». 27 декабря 1940 года Иден, ставший министром иностранных дел после отставки Галифакса, пригласил Майского и заявил, что между двумя странами нет непреодолимых противоречий в сфере внешней политики[297].

После переизбрания Рузвельта на третий срок администрация США в отношении Англии переходила от дружественного нейтралитета к позиции «невоюющего союзника». 17 декабря на пресс-конференции американского президента прозвучало его ставшее широко известным заявление: «Если горит дом соседа, а у тебя есть садовый шланг, одолжи его соседу, пока не загорелся и твой дом»[298]. 11 марта американский конгресс принял закон о ленд-лизе, позволявший предоставлять помощь любой стране, защита которой жизненно важна для безопасности США. При этом Белый дом отбил попытки исключить СССР из числа возможных стран-реципиентов[299].

Напряженность в отношениях с Германией нарастала. 17 января 1941 года Молотов в резкой форме выразил Шуленбургу недовольство отсутствием ответа на его ноту от 25 ноября[300]. 23 января Шуленбург передал ответ, в котором выражал надежду на возобновление переговоров «в недалеком будущем»[301]. После этого Берлин замолчал. 26 января Молотов получил информацию о предстоящем вступлении немцев в Болгарию. Шуленбург представил это как временную меру для остановки англичан в Греции. Молотов резко выговорил послу. 1 марта, после вступления вермахта в Болгарию, председатель Совнаркома вручил Шуленбургу ноту: «Очень жаль, что… германское правительство сочло возможным стать на путь нарушения интересов безопасности СССР»[302].

Далее на первое место вышла Югославия, которая тоже качнулась в сторону Германии, присоединившись к Тройственному пакту. Это вызвало в стране массовое возмущение, и 27 марта генерал Душан Симович — командующий ВВС Югославии произвел военный переворот, которым дирижировал британский Отдел особых операций[303]. Но не только. Судоплатов подтверждал, что «военная разведка и НКВД через свои резидентуры активно поддержали заговор против прогерманского правительства в Белграде. Тем самым Молотов и Сталин надеялись укрепить стратегические позиции СССР на Балканах. Новое антигерманское правительство, по их мнению, могло бы затянуть итальянскую и германскую операции в Греции»[304].

Придя в ярость, Гитлер в тот же день подписал директиву № 25 о нападении на Югославию с одновременным вторжением в Грецию. Меж тем в Белграде шли организованные Йосипом Броз Тито демонстрации под лозунгами «За Советский Союз!», «Да здравствуют Сталин и Молотов!». В новых обстоятельствах срочно были приняты меры, чтобы приглушить народный энтузиазм. Молотов немедленно дал инструкции Димитрову… прекратить уличные демонстрации, «иначе англичане воспользуются этим, внутренняя реакция тоже»[305]. Симовичу было предложено прислать делегацию в Москву для подписания пакта. Она прибыла вечером 4 апреля. В ходе переговоров Сталин и Молотов выступили против военного союза, который немцы обязательно сочли бы откровенной провокацией, и предложили договор о дружбе и ненападении. В ночь на 6 апреля в кабинете главы советского правительства договор (даже без перевода на сербохорватский язык) был подписан Молотовым и послом Гавриловичем.

Импровизированный фуршет завершился к семи утра. Когда довольные югославы покидали Кремль, Гитлер предпринял жесточайшую бомбардировку Белграда[306]. Шуленбургу были даны инструкции сообщить об операции против Югославии, не упоминая советско-югославское соглашение и объясняя ее мерой по предотвращению сотрудничества Белграда с Лондоном. С этим в 16.00 Шуленбург был у Молотова. Немецкая кампания против Югославии и Греции была стремительной: 10 апреля вермахт занял Загреб, а 13 апреля — Белград. Германия, Италия, Венгрия, Болгария и Албания были награждены югославскими землями, из оставшейся части страны были созданы независимые государства Хорватия и Черногория. «Хотя балканская кампания развивалась сравнительно быстро и переброски войск, принимавших участие в этой кампании и предназначавшихся теперь для кампании в России, проходили также в быстром темпе, начало нашего наступления на Россию пришлось отложить»[307], — сетовал Гудериан. Задержка с реализацией плана «Барбаросса» больше чем на месяц оказалась одним из факторов провала блицкрига. Более того, необходимость перебросить на советские границы войска из Югославии до полной ее зачистки создала условия возникновения постоянного очага войны в тылу у немцев.

Самой серьезной реакцией Москвы на балканские победы Гитлера стало заключение пакта о нейтралитете с Японией. Переговоры о нем Молотов вел с лета 1940 года. После прихода к власти правительства Коноэ новый посол, отставной генерал-лейтенант Татекава, 30 октября встретился с Молотовым и заявил, что Япония желает «сделать прыжок для улучшения отношений», заключив с СССР пакт о ненападении, аналогичный советско-германскому[308]. Заметим, что пакт с Китаем прямо запрещал Москве это делать. 18 ноября в беседе с японским послом Молотов связал заключение пакта о ненападении с возвращением утерянных Россией после войны 1904–1905 годов Южного Сахалина и Курильских островов. В противном случае речь может идти только о договоре о нейтралитете, и то лишь при условии ликвидации японских концессий на Северном Сахалине[309]. Татекава же, напротив, предложил Советскому Союзу продать Японии Северный Сахалин. В ответ Молотов отослал посла к своей речи в Верховном Совете 29 марта, выдержанной в жестких тонах. Вот что говорил тогда премьер:

— На днях один из депутатов японского парламента задал своему правительству такой вопрос: «Не следует ли обдумать, как коренным образом покончить с конфликтами между СССР и Японией, например, посредством покупки Приморья и других территорий». (Взрыв смеха.) Задавший этот вопрос японский депутат, интересующийся покупкой советских территорий, которые не продаются (смех), по меньшей мере, веселый человек. (Смех, аплодисменты.) Но своими глупыми вопросами он, по-моему, не поднимает авторитета своего парламента. (Смех.) Однако если в японском парламенте так сильно увлекаются торговлей, не заняться ли депутатам этого парламента продажей Южного Сахалина. (Смех, продолжительные аплодисменты.) Я не сомневаюсь, что в СССР нашлись бы покупатели. (Смех, аплодисменты.)[310]

На этом все встало. Министр иностранных дел Японии Мацуока следовал из Токио в Берлин и 24 марта 1941 года сделал остановку в Москве, попросив встретиться со Сталиным и Молотовым. Мацуока заверил их в своем стремлении улучшить отношения с СССР и предложил заключить пакт о ненападении. Но в Кремле продолжали настаивать на договоре о нейтралитете. В Берлине Гитлер не посвятил Мацуоку в планы нападения на СССР, но не скрыли их от него Риббентроп и Геринг. Токио счел важным обеспечить себе большую свободу маневра. На обратном пути Мацуока вновь остановился в Москве. Последовала неделя войны нервов и жестких переговоров с Молотовым. Вечером 12 апреля после чеховских «Трех сестер» Мацуока прямо из театра был доставлен в Кремль, где его ждал Сталин, который желал заключить договор любой ценой. Того же хотел и Мацуока. Были приложены чрезвычайные усилия, чтобы немедленно получить добро императора. 13 апреля Молотов и Мацуока подписали акт о нейтралитете, декларацию о взаимном уважении территориальной целостности и неприкосновенности границ Монгольской Народной Республики и Маньчжоу-Го, а также письмо по вопросам торгового и рыболовного соглашений и ликвидации концессий на Северном Сахалине[311].

Отмечали это дело прямо в кабинете Молотова, который припоминал: «В завершение его визита Сталин сделал один жест, на который весь мир обратил внимание: сам приехал на вокзал проводить японского министра. Этого не ожидал никто, потому что Сталин никогда никого не встречал и не провожал. Японцы, да и немцы, были потрясены. Поезд задержали на час. Мы со Сталиным сильно напоили Мацуоку и чуть ли не внесли его в вагон. Эти проводы стоили того, что Япония не стала с нами воевать. Мацуока у себя потом поплатился за этот визит к нам»[312]. Но для СССР это был крупный дипломатический успех, позволивший избежать войны на два фронта.

Подготовиться к войне

На заседании Политбюро 17 января 1941 года обсуждался народно-хозяйственный план на предстоящий год. Неожиданно Сталин резко обрушился на возглавляемый Молотовым Экономический совет за его «парламентаризм» — слишком частые заседания с большим количеством вопросов — и потребовал передать узкие проблемы в отраслевые хозяйственные советы, а Экономсовет собирать раз в месяц (заметим, что ежедневные заседания Экономсовета были предусмотрены постановлением ПБ от 10 сентября 1939 года[313]).

— Вот мы в ЦК уже 4–5 месяцев не собирали Политбюро. Все вопросы подготавливают Жданов, Маленков и другие в порядке отдельных совещаний со знающими товарищами, и дело руководства от этого не ухудшилось, а улучшилось.

Накануне XVIII партийной конференции докладчиком по экономическим вопросам — итогам 1940-го и плану на 1941 год — впервые за десять лет был назначен не Молотов. Теперь это был Вознесенский. После конференции состоялся пленум ЦК, на котором если не главным, то самым громким стал вопрос о Полине Жемчужиной. «Накал эмоций тогда был так силен, что с отлученной от партийного синклита Жемчужиной случился нервный припадок, и Молотову пришлось тут же, в зале заседаний, в окружении любопытствующих делегатов разжимать упавшей в обморок жене зубы, чтобы влить в рот лекарства»[314]. Димитров 20 февраля занес в свой дневник: «Вчерашнее заседание закрытое. (Участвуют только делегаты с решающим и совещательным голосом.) Вывели из состава членов и кандидатов ЦК и ревизионной комиссии ряд людей и пополнили новыми. (Выведены — Литвинов, Меркулов — б. нарком черной металлургии, Жемчужина и др.)… Особое впечатление произвел случай с Жемчужиной. Она выступала неплохо. “Партия меня награждала, поощряла за хорошую работу. Но я увлеклась, мой заместитель (как наркома рыбной промышленности) оказался шпионом, моя приятельница — шпионка. Не проявила элементарной бдительности. Извлекла урок из всего этого. Заявляю, что буду работать до последних своих дней честно, по-большевистски…” При голосовании — один воздержавшийся (Молотов). Быть может, потому, что является ее мужем, вряд ли, однако, правильно это было»[315].

Хрущев вспоминал этот эпизод: «С конкретными обвинениями в ее адрес выступил Шкирятов — председатель Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б)… Жемчужина выступила на пленуме в свою защиту. Я восхищался ею внутренне, хотя и верил тогда, что Сталин прав, и был на стороне Сталина. Но она мужественно защищала свое партийное достоинство и показала очень сильный характер… И все, конечно, голосовали единогласно за предложение, которое было сделано докладчиком. Воздержался один Молотов. Позднее я часто слышал упреки Молотову и прямо в лицо, и за глаза: осуждали его как члена Политбюро и члена ЦК, который не поднялся выше семейных отношений, до высоты настоящего члена партии, не смог осудить ошибки близкого ему человека. Полагаю, Сталин воспринял это как нелояльность».

Этим дело не кончилось. «Посыпались всяческие “материалы”, — продолжал Хрущев. — Сталин применял низменные приемы, стремясь ущемить мужское самолюбие Молотова.

Чекисты сочинили связь Жемчужиной с каким-то директором, близким Молотову человеком. Тот бывал на квартире Молотова. Вытащили на свет постельные отношения, и Сталин разослал этот материал членам Политбюро. Он хотел опозорить Жемчужину и уколоть, задеть мужское самолюбие Молотова. Молотов же проявил твердость, не поддался на провокацию и сказал: “Я просто не верю этому, это клевета”»[316]. Генпрокурор СССР Руденко в 1954 году, определив дело против Жемчужиной как «подлую провокацию, совершенную Берия», скажет, что судьба всех арестованных по нему в 1939 году была трагична. «В результате избиений и пыток Юлия Канель умерла в тюрьме, а Белахов и Слезберг были без суда расстреляны по преступному распоряжению Берия. В 1939 году Надежда Канель была заключена в лагерь»[317].

В последние минуты работы февральского пленума Сталин предложил расширить состав кандидатов в члены Политбюро: «Теперь в Политбюро стариков немало набралось, людей уходящих, а надо, чтобы кто-либо помоложе был бы подобран, чтобы они подучились и были, в случае чего, готовы занять их место». К Берии и Швернику добавились Вознесенский, Щербаков и Маленков[318]. 10 марта Политбюро назначило Вознесенского первым заместителем председателя СНК по Экономсовету. «Было нетрудно заметить, что важнейшие вопросы внутренней политики Сталин все чаще поручает Вознесенскому, отодвигая на второй план Молотова. Молотов чувствовал это, нервничал, раздражался по каждому поводу», — поведал Чадаев[319].

В это время Молотов стал инициатором очередной крупной реорганизации, целью которой стало повышение оперативности принятия решений. 21 марта были приняты два постановления ЦК и СНК. Одно — «Об организации работы в Совнаркоме СССР» — предусматривало увеличение количества заместителей Молотова с тем, чтобы каждый из них курировал два-три наркомата, обладая при этом правом самостоятельно решать оперативные вопросы по каждому из них. Решения зампредов издавались как распоряжения СНК. Молотов и его первый зам получали новые полномочия: утверждать квартальные планы распределения фондов, кредитные и кассовые планы, месячные планы производства и перевозок. Созданные годом ранее хозяйственные советы упразднялись как ненужное «средостенье между народными комиссарами и Совнаркомом СССР».

Вторым постановлением создавалось Бюро Совнаркома — новый орган, наделенный «всеми правами Совнаркома СССР», который должен был собираться каждую неделю или чаще, тогда как СНК в полном составе заседал бы раз в месяц. Решения Бюро издавались как постановления Совнаркома. Председателем Бюро стал Молотов, членами — Вознесенский, Микоян, Булганин, Берия, Каганович, Андреев. На Бюро была возложена большая доля обязанностей и Комитета Обороны, состав и функции которого сужались, и Экономического совета, который вообще упразднялся[320]. В Совнарком перемещался центр принятия важнейших решений, которые по факту уже не требовали утверждения в Политбюро. Очевидно, что все это делалось не для того, чтобы укрепить властные позиции Молотова, а в целях подготовки кресла главы правительства для занятия его самим Сталиным.

28 апреля Сталин направил разгромное письмо, в котором клеймил Бюро СНК за неспособность положить конец тому хаосу, который порождала практика «решения важнейших вопросов хозяйственного строительства путем так называемого “опроса”» (на чем еще недавно сам настаивал). В качестве примера фигурировала виза Молотова на записке Берии по поводу строительства нефтепровода на Сахалине, которая не рассматривалась на Бюро. «Предлагаю обсудить этот вопрос в Политбюро ЦК. А пока что считаю необходимым заявить, что отказываюсь принимать участие в голосовании в порядке опроса по какому бы то ни было проекту, касающемуся более или менее серьезного хозяйственного вопроса, если не будет там визы Бюро СНК, говорящей о том, что проект обсужден и одобрен Бюро СНК СССР»[321]. Еще один удар по Молотову: в январе ему досталось за прямо обратное — «парламентаризм» и чрезмерное количество заседаний.

Записка имела результат, который Молотов, полагаю, уже мог предсказать. Решением Политбюро от 4 мая он перестал быть главой правительства. В соответствии с первым пунктом председателем Совнаркома назначался Сталин. Второй пункт гласил: «Тов. Молотова В. М. назначить заместителем Председателя СНК СССР и руководителем внешней политики СССР с оставлением его на посту Народного Комиссара по иностранным делам». Заместителем Сталина по Секретариату ЦК становился Жданов. Это решение ПБ выносилось на утверждение пленума ЦК опросом[322]. Сталин брал в свои руки все нити власти в предвидении надвигавшейся войны, но представил дело так, как будто был недоволен управленческим стилем Молотова.

Джеффри Робертс подводил итоги его премьерства: «Согласно официальной статистике, промышленное производство в 1930-е годы выросло на 850 процентов. Настоящие цифры, вероятно, были несколько ниже, но нет никаких оснований сомневаться в огромных масштабах индустриализации, результатом которой стало строительство тысяч заводов, новых плотин, каналов, шоссейных и железных дорог, рост городского населения на 30 миллионов человек. В значительной мере индустриализацией двигало военное производство, и произошло семидесятикратное увеличение производства вооружения за десятилетие, предшествовавшее началу Второй мировой войны»[323].

7 мая Политбюро утвердило новый состав Бюро Совнаркома под председательством Сталина. Его первым заместителем становился Вознесенский, заместителями Молотов, Микоян, Булганин, Берия, Каганович, Мехлис и Андреев. 15 мая в Бюро добавились Ворошилов и Шверник, 30 мая — Жданов и Маленков. Был ликвидирован Комитет Обороны при СНК, теперь само Бюро Совнаркома выглядело как Комитет Обороны. Таким образом, менее чем за месяц (и непосредственно перед началом войны) Молотов из главы правительства превратился в одного из дюжины его заместителей. Сталин в это время действительно сам занялся повседневными делами правительства, лично проводил заседания. Чадаев, сохранивший свою должность и при новом премьере, подтверждал, что «накануне войны заседания Бюро Совнаркома под председательством Сталина проводились регулярно в установленные дни и часы… В дальнейшем он установил порядок, по которому по очереди некоторые из его заместителей вели заседания Бюро Совнаркома. В частности, это поручалось Вознесенскому, Косыгину, Маленкову и Берии»[324]. Не Молотову.

В своем фактически инаугурационном выступлении 5 мая Сталин прибег к сравнению тогдашней обстановки с эпохой Наполеоновских войн, говорил о Германии как основном источнике опасности и призвал отказаться от «настроения благодушия и успокоенности, мобилизоваться, проникнуться боевым духом». Свидетели зафиксировали и не попавшее в официальное изложение замечание о неизбежности военного столкновения с Гитлером, а если нарком по иностранным делам и его аппарат «сумеют оттянуть начало войны на два-три месяца — это наше счастье»[325]. Речь Сталина, всячески подчеркивавшего наступательную мощь Красной Армии, была и приглашением Берлину за стол переговоров, и вдохновляющим призывом к своим вооруженным силам. Несколько дней спустя в Красной Армии была возвращена фактически дореволюционная форма одежды. Были восстановлены традиционные дипломатические ранги послов и посланников, вместо полпредств появились посольства. 30 мая взамен упраздненного Комитета Обороны была организована постоянная Комиссия по военным и военно-морским делам при Бюро Совнаркома СССР в составе председателя Сталина, его заместителя Вознесенского и членов — Ворошилова, Жданова и Маленкова. Без Молотова, который более десяти лет КО возглавлял.

…Молотову неоднократно приходилось отвечать на вопрос о готовности СССР к войне.

Экономика страны в предвоенные годы делала рывок в рамках третьего пятилетнего плана. По утверждению Байбакова, за 3,5 года он был реализован по валовой продукции промышленности на 85 процентов (в том числе производство продукции группы «А» составило 90 процентов, группы «Б» — 80 процентов). По сравнению с 1913 годом национальный доход СССР в 1940 году вырос в 5,3 раза, объем произведенной промышленной продукции — в 7,7 раза, в том числе в машиностроении — в 30 раз, в электроэнергетике — в 24 раза, в химической промышленности — в 169 раз[326]. «Страна представляла гигантскую строительную площадку, где в среднем каждые сутки вступали в строй по два крупных промышленных предприятия. К началу войны возникло более 360 новых городов, ставших опорными базами индустрии, было введено в действие более 11 тыс. новых крупных заводов и других предприятий, которые давали три четверти всей промышленной продукции страны»[327]. Советская экономика уже не была маленькой по любым меркам. Один из самых известных современных теоретиков геополитики Джон Миршаймер оперирует таким показателем, как сравнительное богатство государств. Если принять за 100 процентов богатство пяти европейских держав, то в 1920 году на Великобританию приходилось 44 процента, Германию — 38 процентов, Францию — 13 процентов, Италию — 3 процента, Советскую Россию — 2 процента. К 1940 году соотношение заметно поменялось: доля Германии составляла 36 процентов, СССР — 28 процентов, Великобритании — 24 процента, Франции — 9 процентов, Италии — 4 процента[328].

Разработка нового мобилизационного плана шла с апреля 1940 года, он был утвержден правительством 12 февраля 1941 года. Количество частей и соединений постепенно доводилось до уровня военного времени. За два предвоенных года численность Красной Армии — без учета частей вне норм — выросла почти в три раза[329]. «Что касается профессионального обучения командиров всех степеней, то сотни тысяч их проходили хорошую школу более чем в двухстах военных училищах Красной Армии и Военно-Морского флота, в девятнадцати академиях, на десяти военных факультетах при гражданских вузах, семи высших военно-морских училищах… Накануне войны на военных кафедрах слушателям преподносилась современная военная теория, в значительной степени учитывающая опыт начавшейся Второй мировой войны»[330], — писал Георгий Жуков. Как отмечал Мерецков, «вновь назначенные командующие, командиры и начальники штабов в своем абсолютном большинстве обладали высокими качествами; многие из них приобрели опыт в боевых действиях в Испании, на Халхин-Голе и в Финской кампании»[331]. Насколько лучше справились бы с управлением войсками репрессированные военачальники времен Гражданской войны — проверить невозможно.

Ассигнования на оборону выросли с 40 миллиардов рублей и 25,6 процента от бюджета страны в 1939 году до 56 мил лиардов (32,6 процента) в 1940-м и 71 миллиарда (43,4 процента) — в 1941 году[332]. «Перед войной ежегодный прирост продукции всей промышленности равнялся в среднем 13 процентам, а оборонной индустрии — 39 процентам»[333], — отмечал маршал Тимошенко. К лету 1941 года на Урале, в Поволжье, Западной и Восточной Сибири была размещена почти шестая часть всех военных заводов страны. По некоторым видам вооружения и боеприпасов они производили свыше трети продукции всей оборонной промышленности[334]. К 1 июня 1941 года на вооружении у Советского Союза находилось 23 106 танков, из них 18 691, или 80,9 процента, были новыми либо не нуждались в ремонте. «В последние годы широко обсуждалась проблема “устарелости” советских танков в тактико-техническом отношении. При этом, как правило, преувеличивалось качество немецких танков (Т-3), тогда как качество советских танков серии БТ преуменьшалось»[335], —пишет Самуэльсон. Проблема заключалась в другом. Как объяснял Георгий Жуков, «для полного укомплектования новых мехкорпусов требовалось 16,6 тысячи танков только новых типов, а всего — около 32 тысяч танков. Такого количества машин в течение одного года практически взять было неоткуда, недоставало и технических, командных кадров»[336]. Да и проблемы с качеством тоже были.

Артиллерийские системы ставились на поток в ускоренном порядке. На вооружение была принята БМ-13 — «катюша», что ликвидировало немецкую монополию на системы залпового огня. Мельтюхов считает, что «говорить о превосходстве немцев в качестве артиллерии нет никаких оснований. Другое дело, что артиллерийские части вермахта имели боевой опыт и отработанное взаимодействие с другими родами войск на поле боя»[337]. В 1940 году производство боеприпасов скачкообразно выросло, составив 43 миллиона снарядов, мин и авиационных бомб, с января по июнь 1941 года рост их производства составил 66 процентов[338].

К началу войны «Советский Союз по мощности авиазаводов превосходил Германию»[339]. В СССР были известны все новинки германского авиапрома. А вот немцы о наших знали далеко не всё. Авиаконструктор Яковлев утверждал: «Для Германии многие наши самолеты были полной неожиданностью. Немцы и не подозревали о наличии у нас таких истребителей, как МиГи, “Лавочкины” и Яки и тем более штурмовиков Ильюшина… В результате решительных, целеустремленных усилий за короткий промежуток времени, всего за полтора года, наша авиация была качественно обновлена. Теперь дело оставалось за количеством… Пока что в Военно-Воздушных Силах подавляющее большинство боевых самолетов было старых марок. Но таких машин имелось у нас много, и это успокаивало»[340]. У СССР был достойный флот. «Мы имели к 1941 году около 600 боевых кораблей, — писал адмирал Кузнецов. — На разных морях плавало 3 линкора, 7 крейсеров, 59 эсминцев, 218 подводных лодок… На Севере и Дальнем Востоке наш флот был численно невелик, но на Черном и Балтийском морях советские подводные и надводные силы значительно превосходили по своей ударной мощи флоты других государств на этих же театрах»[341]. Существенного качественного превосходства ни по одному из компонентов вооружений у Германии и пришедшей с ней объединенной Европы не было. «Период же с 1939 до середины 1941 года характеризовался в целом такими преобразованиями, которые дали Советской стране блестящую армию и подготовили ее к обороне»[342], — полагал Георгий Жуков.

Создавалась система оборонительных сооружений на новых рубежах, которую называли «линией Молотова», — она протянулась примерно на 300 километров западнее прежней границы. На строительстве двадцати новых укрепрайонов трудилось ежедневно 140 тысяч человек. Первые УРы на 45 тысяч человек должны были быть готовы к 1 июля, остальные — на 73 тысячи — в октябре. Строительные организации сталкивались с целым букетом проблем: безумные темпы в условиях изначального отсутствия там складского и подсобного хозяйства, баз горючего, жилья для строителей и советских денег в обращении, при нехватке бетона, леса, колючей проволоки. Отсюда — решение демонтировать старую линию и передвинуть орудия на новую, которое принял Сталин. «К сожалению, хотя чисто строительные работы к началу Великой Отечественной войны были в основном завершены, артиллерийское и инженерное оборудование построенных укреплений не было закончено. Например, только в 35 процентах дотов удалось установить орудия и пулеметы»[343].

Профилактирование «пятой колонны» продолжилось. «20 августа 1940 года Рамон Меркадер ликвидировал Троцкого… Нам удалось не просто обезглавить троцкистское движение, но и предопределить его полный крах»[344], — писал Судоплатов. В Западной Украине и Западной Белоруссии, прибалтийских государствах, Молдавии шла ускоренная и жесткая унификация государственного устройства по советским лекалам. С присоединенных территорий шли депортации по классовому признаку, направленные против представителей бывшей элиты.

Могли бы сделать больше для подготовки к войне? Молотов отвечал: «Мы же отменили 7-часовой рабочий день за два года до войны! Отменили переход с предприятия на предприятие рабочих в поисках лучших условий, а жили многие очень плохо, искали, где бы получше пожить, а мы отменили. Никакого жилищного строительства не было, а строительство заводов колоссальное, создание новых частей армии, вооруженных танками, самолетами… Перед войной мы требовали колоссальных жертв — от рабочих и от крестьян. Крестьянам мало платили за хлеб, за хлопок и за труды — да нечем платить-то было!.. На пушки денег не хватало!.. Ну, может быть, на пять процентов больше можно было сделать, но никак не больше пяти процентов. Из кожи лезли, чтобы подготовить страну к обороне, воодушевляли народ: если завтра война, если завтра в поход, мы сегодня к походу готовы!»[345]

Шла активная морально-политическая подготовка. Литература обратилась к теме защиты Отечества. Кинематограф выдал серию историко-патриотических кинолент, прямо готовивших народ к схватке с беспощадным врагом. С февраля 1939 года Всесоюзное радио регулярно передавало «Военно-исторический календарь», включавший рассказы о полководцах, репортажи из музеев, беседы на исторические темы. Миллионы прошли подготовку в Обществе содействия обороне и авиационно-химическому строительству (Осоавиахим). Широкое распространение получили массовые движения по сдаче норм на оборонные значки.

«Так почему же прозевали немецкое нападение?» — не унимались собеседники Молотова. Разведывательная информация поступала на стол руководства по пяти основным линиям — Разведуправления НКО, Наркомата ВМФ, 1-го управления НКГБ, Наркомата иностранных дел и Коминтерна. Кроме того, перехватом и дешифровкой документов иностранных посольств в Москве занимался НКВД. Ручеек развединформации в марте превратился в поток. Но при этом донесения напоминали меню, из которого Сталин и Молотов должны были сами делать выводы. Рапорты начальника Разведуправления НКО Голикова фиксировали массовое перемещение войск к советским границам. В них говорилось, что наиболее вероятным сроком начала действий против СССР будет момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира. Было много информации о наличии в Берлине влиятельных кругов, выступающих против войны, которые заставляли Гитлера склониться к идее долговременного сотрудничества с СССР.

А как же насчет предупреждений будущих союзников? Уоллес сообщил Уманскому 1 марта, что германские военные планы заключаются в том, чтобы «после достижения победы над Англией» напасть на СССР. Знаменитое предупреждение Черчилля, о котором так много шума, звучало так: «Я располагаю достоверными сведениями от надежного агента, что, когда немцы сочли Югославию пойманной в свою сеть, то есть после 20 марта, они начали перебрасывать из Румынии в Южную Польшу три из своих пяти танковых дивизий. Как только они узнали о сербской революции, это передвижение было отменено. Ваше превосходительство легко поймет значение этих фактов»[346]. И что нового узнали из этого Сталин и Молотов? Когда Черчилль заговорит об этом письме Сталину во время их первой личной встречи в августе 1942 года, советский лидер с трудом его вспомнит, а потом скажет: «Мне не нужно было никаких предупреждений. Я знал, что война начнется, но я думал, что мне удастся выиграть еще месяцев шесть или около того»[347].

Даже самый надежный источник — «Красная капелла» — неоднократно сообщал противоречивые данные о намерениях гитлеровского руководства и сроках начала войны. «Старшина» — старший лейтенант штаба германской авиации Харро Шульце-Бойзен и «Корсиканец» — старший советник Министерства хозяйства Германии Арвид Харнак 4 апреля утверждали, что до начала войны нужно ожидать германского ультиматума. 24 апреля — акция против СССР уступила место удару на Ближнем Востоке. 30 апреля — окончательно решено напасть на СССР. 1 мая — надо ждать ультиматума, который поможет немцам прояснить перспективы их кампании на Ближнем Востоке. 11 мая — предъявлению ультиматума будет предшествовать война нервов. 14 мая — нападение на СССР отложено. 9 июня — будет ультиматум, нападение отложено до середины июня. 11 июня — решение о нападении принято. 16 июня — все готово к нападению[348]. «Можете послать ваш источник к е… матери. Это не источник, а дезинформатор»[349], — не без оснований начертал Сталин 17 июня Меркулову. Столь же противоречивой была и информация от двойного агента Рихарда Зорге, работавшего в германском посольстве в Японии. Советской разведке не удалось раздобыть ни одного документа о намерениях Германии в отношении СССР. Информация во многом строилась на слухах и отражала реальные колебания в настроениях разных кругов берлинского руководства и распространяемую им дезинформацию.

Развертывание немецких войск было произведено в последние предвоенные недели. Разведуправление НКО еще 1 июня располагало сведениями о сосредоточении 42,6 процента германских дивизий против Англии и 41,6 процента — на Востоке, что оставляло поле для интерпретаций немецких намерений (к 22 июня против СССР будут развернуты 62 процента дивизий вермахта). В последний месяц перед нападением на границу было переброшено больше половины группировки, пехотные подразделения начали выдвигаться за 12 дней, танковые и моторизованные — за 4 дня до нападения, а все подготовительные мероприятия завершились в ночь на 22 июня[350]. О начале войны и сроке нападения (а он неоднократно менялся) невозможно было знать раньше Гитлера, который, как свидетельствовал Кейтель, «окончательную дату перехода границы всегда откладывал на самый последний момент»[351]. Только 17 июня Гитлер подписал окончательный приказ о нападении на СССР — 22 июня в 3.15 по берлинскому времени, а 18 июня информация была доведена до командного состава. Муссолини узнал, что он тоже участвует в войне, лишь 22 июня из письма фюрера.

Разведка показала, что Германия интенсивно, планомерно и всесторонне осуществляла подготовку к нападению на СССР. Но стратегический замысел германского командования средствами разведки не был выявлен, оперативные планы остались неизвестными. Состав вооруженных сил Германии и ее группировки на Востоке достоверно установить тоже не получилось. Реальных оснований для принятия безошибочных решений у Сталина и Молотова не было.

— Оттягивали, а в конце концов и прозевали, получилось неожиданно, — говорил Молотов. — Я считаю, что на разведчиков положиться нельзя. Надо их слушать, но надо их и проверять. Когда я был предсовнаркома, у меня полдня ежедневно уходило на чтение донесений разведки. Чего там только не было, какие только сроки не назывались! И если бы мы поддались, война могла начаться гораздо раньше[352].

Просчет Кремля заключался и в том, что там Гитлера и его команду считали высокопрофессиональными руководителями, просчитывающими все последствия своих действий. В Москве не могли, например, предположить, что можно начать войну с СССР, не производя машинного масла, пригодного для использования в холодном климате, или теплой зимней одежды. Советская разведка сбилась с ног, добывая по всей Европе сведения о начале производства такого масла или овчинных тулупов. Но их не производили! Вообще не могли понять, как Гитлер собирался выигрывать войну. Похоже, он и сам был не в курсе. «Мы не знаем, какая сила стоит за теми дверями, которые мы собираемся распахнуть на Востоке»[353], — сказал он Риббентропу. Разведкой фюрер вообще не заморачивался. Он не воспринимал СССР как серьезную силу, что само по себе опровергает его версию о «превентивном ударе». Как обычно бывало в истории, Россию и ее руководство недооценили. Решение Гитлера напасть на СССР стало его самой роковой ошибкой.

Просчет по срокам, неполная отмобилизованность? «Да, просчет, — признавал Молотов. — Но июнь один уже прошел. Июнь 40-го прошел, и это настраивало на то, что пройдет и июнь 41-го… Мы делали все, чтобы оттянуть войну. И нам это удалось — на год и десять месяцев. Хотелось бы, конечно, больше. Сталин еще перед войной считал, что только к 1943 году мы сможем встретить немца на равных»[354]. Однако все понимали, что этот срок для подготовки стране не был отпущен. Степень мобилизационной готовности войск была высокой. 8 марта Политбюро утвердило постановление о призыве на военные сборы 975 тысяч человек под видом «больших учебных сборов». 12 мая Жуков и Тимошенко были приглашены на встречу со Сталиным и Молотовым. После нее началось выдвижение к западной границе 16, 19, 21 и 22-й армий, готовилось выдвижение 20, 24 и 28-й армий. Всего на Западный театр военных действий из Северо-Кавказского, Приволжского, Уральского, Харьковского, Забайкальского военных округов выдвигалась 71 дивизия. 19 июня был дан приказ вывести полевые командные пункты фронтовых управлений Прибалтийского, Западного и Киевского особых военных округов, маскировать аэродромы, воинские части, парки, склады и базы, рассредоточить самолеты на аэродромах[355].

Так, может, Москва действительно готовилась первой начать войну?

— Такой план мы не разрабатывали, — утверждал Молотов.

— Но тогдашняя официальная доктрина была: воевать будем на чужой территории, малой кровью.

— Кто же может готовить такую доктрину, что, пожалуйста, приходите на нашу территорию и, пожалуйста, у нас воюйте?[356]

Мнение о том, что СССР готовил превентивную войну против Германии, первым высказал Гитлер в обращении к армии 22 июня 1941 года. Но в немецком Генштабе не только не предсказывали превентивного удара, но даже сожалели, что «русские не окажут нам услугу наступления»[357]. Гитлер в принципе не мог превентивно отвечать на опасность, о существовании которой ни он, ни его военные даже не подозревали. Фельдмаршал Манштейн подтверждал: «22 июня 1941 года советские войска были, бесспорно, так глубоко эшелонированы, что при таком их расположении они были готовы только для ведения обороны»[358].

— Мы знали, что война не за горами, что мы слабей Германии, что нам придется отступать, — рассказывал Молотов. — Весь вопрос в том, докуда нам придется отступать — до Смоленска или до Москвы, это перед войной мы обсуждали. Мы знали, что придется отступать, и нам нужно иметь как можно больше территории[359].

Сталин и Молотов не готовили превентивную войну. Может быть, зря. К июню советские вооруженные силы обладали огромным потенциалом. В них служило 5 миллионов 774 тысячи человек. В сухопутных войсках имелось 303 дивизии, на вооружении находились 117 581 орудие и миномет, 25 786 танков и 24 488 самолетов. Из этих войск в пяти западных приграничных округах на 22 июня были размещены 174 расчетные дивизии, составлявшие 56,1 процента сухопутных войск (3 миллиона 262 тысячи человек), 59 787 орудий и минометов, 15 687 танков и 10 743 самолета[360].

Вермахт на тот момент справедливо считался сильнейшей военной силой на планете. На 15 июня в нем служили 7 миллионов 329 тысяч человек, и он располагал 208 дивизиями. На его вооружении насчитывалось 88 251 орудие и миномет, 6292 танка и самоходных орудия, 6852 самолета. В состав «Восточной армии» всего были выделены 3 миллиона 300 тысяч человек в составе 155 расчетных дивизий сухопутных войск и войск СС — 73,5 процента от их общего количества, 650 тысяч военнослужащих ВВС и 100 тысяч — ВМФ. Всего — 4 миллиона 50 тысяч человек. Еще 870 тысяч человек выделили союзники Гитлера: Румыния — 380 400, Финляндия — 340 600, Италия — 61 900, Венгрия — 44 500, Словакия — 42 500, Хорватия — 1600. К 22 июня силы Германии и ее союзников, уже развернутые на границе с СССР, насчитывали 4 миллиона 329 тысяч человек, 166 расчетных дивизий, 42 600 орудий и минометов, 4364 танка и самоходных орудия, 4795 самолетов[361].

Заказы вермахта были размещены на 4876 зарубежных предприятиях, в том числе 271 польском, 268 датских, 275 норвежских, 640 голландских, 1980 бельгийских, 1442 французских. Кроме того, в распоряжение вермахта перешло вооружение 30 чехословацких, 34 польских, 92 французских, 12 английских, 22 бельгийских и 9 голландских дивизий, огромные запасы военного снаряжения и боеприпасов. В Германии с Австрией проживали 76 миллионов человек, в союзных ей государствах Европы — 78 миллионов и в оккупированных немцами странах — еще 129 миллионов. Всего — 283 миллиона человек. Население СССР составляло 191 миллион[362].

До последней минуты Сталин и Молотов вели дипломатическую игру, главной целью которой было предотвращение войны, а не ее провоцирование. С целью усадить немцев за стол переговоров или заставить их отказаться от идеи нападения на СССР демонстрировался и кнут, и пряник. В марте — апреле немецким представителям была предоставлена возможность ознакомиться с пятью авиационными заводами в Москве, Рыбинске и Молотове, чтобы произвести на них впечатление масштабами производств и качеством продукции. Москва активно распространяла слухи, что в случае нападения на СССР Берлин будет подвергнут бомбардировке с применением химического и бактериологического оружия.

К числу пряников относилось продолжавшееся торговоэкономическое сотрудничество. В общем объеме германского импорта доля СССР составила в 1940 году 7,6 процента, а в первой половине 1941 года — 6,3 процента, экспорта — 4,5 процента и 6,6 процента соответственно. Среди импортеров в Германию Советский Союз занимал пятое место — после Италии, Дании, Румынии и Голландии. Во много раз больший объем товаров проходил через советскую территорию транзитом, что, помимо прочего, должно было снизить стимулы для нападения на Советский Союз[363]. Бережков, работавший первым секретарем полпредства в Германии, подтверждал: «Мы получили от немцев самый современный для того времени крейсер “Лютцов”, однотипный с крейсером “Принц Евгений” — оба эти корабля германский флот строил для себя. Кроме того, нам передали рабочие чертежи новейшего линкора “Бисмарк”, 30 боевых самолетов, среди них — истребители “Мессершмитт-109” и “Мессершмитт-110”, пикирующие бомбардировщики “Юнкерс-88”, образцы полевой артиллерии, новейшие приборы управления огнем, танки и формулу их брони, взрывные устройства. Наряду с этим Германия обязалась поставлять нам оборудование для нефтяной и электропромышленности, локомотивы, турбины, дизель-моторы, торговые суда, металлорежущие станки, прессы, кузнечное оборудование и другие изделия для тяжелой промышленности»[364]. Заметим, такие товары не продавались в СССР западными странами. Постоянное посещение германских предприятий советскими военно-техническими комиссиями позволили Москве получить весьма адекватные оценки состояния немецкого ВПК. Германия получала сырье, которое быстро расходовала. СССР приобрел станки и оборудование, которые работали на Победу все четыре года войны. Поддержание экономических связей позволяло до конца сохранять и дипломатический диалог.

Свою игру вел Шуленбург, который представлял ту часть германской верхушки, которая в бисмарковской традиции больше желала помешать англосаксонскому блоку захватить власть над Европой, чем воевать с Россией. Он развернул собственное мирное дипломатическое наступление, попытавшись подвигнуть Сталина к установлению в инициативном порядке личного контакта с Гитлером. Поскольку в Москве демарши Шуленбурга восприняли как исходящие от официального руководства, им было уделено повышенное внимание, что только еще больше дезориентировало Кремль в отношении планов фюрера. Шуленбург трижды встречался с Деканозовым — 7, 9 и 12 мая. На последнем завтраке Деканозов заявил о согласии Сталина и Молотова направить личное письмо Гитлеру. Ввиду отъезда Деканозова в тот день в Берлин Молотов и Шуленбург совместно набросали текст письма[365].

Одновременно делались шаги, которые должны были продемонстрировать Берлину нежелание идти на конфронтацию. Были разорваны отношения со всеми эмигрантскими правительствами, разместившимися в Лондоне. В конце апреля произошел обмен послами с вишистской Францией. В середине мая Германию уведомили о желании Сталина приехать в Берлин для переговоров о присоединении к Тройственному пакту[366]. В отчете о встрече с Молотовым 22 мая Шуленбург продолжал внушать Берлину мысль, что «две решающие фигуры в Советском Союзе» проводят политику, которая «прежде всего направлена на то, чтобы избежать конфликта с Германией»[367].

10 июня берлинское радио сообщило о полете Рудольфа Гесса в Англию. Он сам управлял самолетом и, спрыгнув с парашютом, приземлился поблизости от имения герцога Гамильтона, с чьей помощью намеревался свергнуть правительство Черчилля и добиться установления мира[368]. Полет Гесса вызвал в Кремле серьезные опасения англо-германского замирения или даже сговора. Молотов рассказывал известному писателю Ивану Стаднюку:

— Когда мы со Сталиным прочитали об этом, то прямо ошалели! Это же надо! Не только сам сел за управление самолетом, но и выбросился с парашютом, когда кончился бензин. Его задержали близ имения какого-то герцога, и Гесс назвал себя чужим именем. Чем не подвиг разведчика?! Сталин спросил меня, кто бы из наших членов Политбюро мог решиться на такое? Я порекомендовал Маленкова, поскольку он шефствовал от ЦК над авиацией. Смеху было! Сталин предложил сбросить Маленкова на парашюте к Гитлеру, пусть, мол, усовестит его не нападать на СССР! А тут как раз Маленков и зашел в кабинет. И не мог понять, чего так хохочут при его появлении два старших товарища[369].

13 июня Молотов вручил Шуленбургу текст известного сообщения ТАСС, которое опровергало наличие каких-либо агрессивных намерений у Германии в отношении СССР и недвусмысленно намекало на английские источники подобной информации. Этот документ, который порой преподносится как свидетельство полного отрыва Сталина и Молотова от действительности, на деле был еще одним приглашением к переговорам.

— Надо было пробовать. Это было придумано, по-моему, Сталиным. Это дипломатическая игра. Игра, конечно. Не вышло. И это не глупость, это, так сказать, попытка толкнуть на разъяснение вопроса, — объяснял Молотов.

Из Берлина ответа не последовало: там не хотели «дать Сталину возможность с помощью какого-либо любезного жеста спутать нам в последний момент все карты»[370]. Деморализующее влияние документа, на армию точно, отсутствовало. Василевский писал, что «в конце того же дня первый заместитель начальника Генерального штаба генерал Н. Ф. Ватутин разъяснил, что целью сообщения ТАСС являлась проверка истинных намерений гитлеровцев, и оно больше не привлекало нашего внимания»[371]. Более того, именно в тот день нарком обороны отдал приказ вывести фронтовые управления на полевые командные пункты. И именно 13 июня, как заметил Виктор Суворов, стало началом «самого крупного в истории всех цивилизаций перемещения войск»[372]. Красная Армия начала выдвигаться к границе.

18 июня из Москвы в Берлин было передано предложение о новом визите Молотова[373]. 20 июня Гальдер записал в дневнике: «Г-н Молотов хотел 18.6 говорить с фюрером»[374]. Деканозову было дано указание вручить Риббентропу ноту о многочисленных случаях нарушения германскими самолетами советской границы. Риббентроп и Вайцзеккер оказались вне досягаемости.

…Был ли Советский Союз готов к войне? Никто и никогда еще не был полностью готов к любой войне, даже величайшие военные империи в истории планеты. И им случалось терпеть поражения. Но степень готовности страны к войне, как правило, определяется по ее результату. СССР войну выиграл. Да, ценой огромных и порой неоправданных потерь. Но следует заметить, что он противостоял военной мощи не только немецкого вермахта, обученного и закаленного в боях, но почти всей Европы.

Сталин скажет Черчиллю: «Никто из нас никогда не доверял немцам»[375]. А может, все-таки поверил?

— Наивный такой Сталин, — иронизировал на этот счет Молотов. — Нет. Сталин очень хорошо и правильно понимал это дело. Сталин поверил Гитлеру? Он и своим-то далеко не всем доверял! И были на то основания. Гитлер обманул Сталина? Но в результате этого обмана он вынужден был отравиться, а Сталин стал во главе половины земного шара![376]