Молотов. Наше дело правое [Книга 2]

Миротворец

Молотов с нескрываемым удовольствием и умноженной энергией взялся за знакомую работу. Уже на новом месте — в достроенной новенькой мидовской высотке на Смоленской площади. Олег Трояновский был приглашен в его кабинет на 7-м этаже — там будут работать и Громыко, и Шеварднадзе, и Лавров. Молотов «встретил меня весьма приветливо, с улыбкой на лице, что случалось с ним не так-то часто. Видно было, что он находился в хорошем расположении духа. И было с чего… Он был снова на коне, снова на первых ролях в высшем руководстве. И снова после ссылки рядом с ним была его жена Полина Семеновна Жемчужина, к которой он искренне был привязан»[1240].

Над ним уже не висела угроза плахи. И на Молотове лично, как никогда раньше, в полной мере лежала ответственность за внешнюю политику сверхдержавы. Он вновь становился одним из самых влиятельных людей на планете. Тем более что других членов Президиума ЦК в тот момент за пределами нашей страны не различали ни по именам, ни по лицам.

Молотов быстро собирал свою команду и избавлялся от ненужных людей. Трояновский был одним из многочисленных прежних помощников и сотрудников Молотова, потерявший работу в предшествовавшие годы, после которых вновь возвращался на службу. Постепенно Молотов поменял первых заместителей, которых ему назначили. Вышинский был отправлен представителем в ООН, а Малик — послом в Лондон. Напротив, Кузнецов, которого планировали отправить в Китай, остался первым замом в Москве. Другим своим заместителем Молотов сделал Громыко. Появлялись и новые сотрудники. Одному из них предстояло сыграть важную роль в советской истории — Юрию Андропову. «Его ко мне из ЦК направили, учраспред, распределительный отдел, или кто-то из секретарей. Он произвел на меня неплохое впечатление». Первым местом работы Андропова в МИДе было руководство 4-м европейским отделом, который занимался Польшей и Чехословакией. Оттуда спустя короткое время он был отправлен в Венгрию советником-посланником, чтобы через год стать послом[1241].

«Исторические хроники постсталинской разрядки обычно отводят Маленкову героическую роль проповедника духа Женевы, — писал поработавший в архивах многих стран Джеффри Робертс. — Другая популярная фигура — Никита Хрущев, преемник Сталина на посту лидера партии, которому воздается должное как сильному стороннику разрядки… А противником мира изображался, конечно же, Молотов, который, как говорят, продолжал негибкую и неуступчивую политику эры Сталина. На самом деле архитектором разрядки был Молотов»[1242]. У такой точки зрения есть основание. Разворот в советской внешней политике произошел резко, инициатором его выступал МИД во главе с Молотовым, этот курс пользовался поддержкой всего состава Президиума ЦК и был реализован до того, как Хрущев стал интересоваться вопросами внешней политики. Если кто-то из руководителей страны помимо Молотова и пытался в 1953 году повлиять на внешнюю политику, то это был Берия. Но у него это плохо получалось. Авторитет Молотова в этой области был непререкаемым.

Отправной точкой послесталинской внешней политики принято считать «мирное наступление», начатое на похоронах Сталина 9 марта 1953 года. При этом традиционно цитируют слова Маленкова, который заявил о возможности «длительного сосуществования и мирного соревнования двух систем — капиталистической и социалистической»[1243]. Но при этом обходят произнесенные тогда же слова Молотова:

— Наше Советское государство не имеет никаких агрессивных целей и со своей стороны не допускает вмешательства в дела других государств. Наша внешняя политика, которая известна во всем мире как сталинская миролюбивая внешняя политика, является политикой защиты мира между народами, является незыблемой политикой сохранения и упрочения мира, борьбы против подготовки и развязывания новой войны, политика международного сотрудничества и развития деловых связей со всеми странами, которые сами также стремятся к этому[1244].

Изменения коснулись всех без исключения аспектов советской внешней политики. Соцстранам, которых, конечно, не предполагали спускать с короткого поводка, был рекомендован резкий политический маневр, который должен был повторить шедшие в Москве перемены. Ракоши свидетельствовал, что весной 1953 года у него состоялся подробный разговор с советскими руководителями, среди которых был и Молотов, и Хрущев. «Будет всеми средствами наращиваться производство товаров массового потребления, есть намерение резко повысить жизненный уровень трудящихся, снизить в этих целях темпы капиталовложений в тяжелую промышленность… Они рассказали о проведении широкой амнистии. И предложили осуществить то же самое и у нас… Предложили, чтобы генеральный секретарь партии и председатель Совета министров не являлись одним и тем же лицом, поскольку неправильно сосредоточивать слишком большую власть в одних руках… Они сказали, что будут предлагать все это и остальным партиям»[1245].

19 марта Москва обратилась к руководителям и Северной, и Южной Кореи с предложением возобновить переговоры о перемирии. Пхеньян и Пекин ответили согласием, как и на предложение об обмене больными и ранеными военнопленными. 2 апреля Молотов выразил «свою полную солидарность с этим благородным актом правительства КНР и правительства КНДР» и заявил о поддержке любых шагов, направленных на «установление перемирия и прекращение войны в Корее»[1246].

Неожиданным сторонником ослабления напряженности с западной стороны оказался Черчилль, ставший в том году ры царем, кавалером ордена Подвязки и лауреатом Нобелевской премии по литературе за свои военные мемуары (единственным из политиков за всю историю премии). 12 марта британский посол Гайскон нанес визит Молотову и передал готовность премьер-министра «оказать помощь в деле ослабления напряженности отношений между странами». Иден, вновь возглавлявший Форин оффис, обратился к Молотову с просьбой помочь в освобождении англичан, интернированных в КНДР. Отреагировали немедленно, и вскоре все британцы оказались в Москве, среди них и будущий знаменитый советский разведчик Джордж Блейк. 11 апреля Гайскон передал Молотову послание Идена, где говорилось о стремлении Лондона «к улучшению отношений с Советским Союзом, которое, по его мнению, также наблюдается и с Вашей стороны». Иден просил также разрешения вывезти интернированных на самолете королевских ВВС, что означало разрешение на посадку в Москве британского военного самолета. Молотов дал согласие не задумываясь[1247].

Вышинский 9 апреля озвучил в ООН мидовскую инициативу по заключению пакта мира между Великобританией, Китаем, Францией, СССР и США. Это было одно из последних его выступлений: вскоре он скончается от сердечного приступа.

В поддержку идеи такого пакта Молотовым была развернута кампания движения сторонников мира, под петицией с призывом к его заключению было собрано 600 миллионов подписей[1248].

Только что вступивший в должность президента Эйзенхауэр ответил речью «Шанс для мира», где назвал условиями нормализации отношений «почетное перемирие» в Корее, подписание договора с Австрией и единой Германией, освобождение немецких военнопленных, начало переговоров по контролю над вооружениями, «прекращение прямых и косвенных посягательств на безопасность Индокитая и Малайи», а также обеспечение «полной независимости народов Восточной Европы». Это нельзя было назвать настроем на партнерство. Чарлз Болен, ставший послом в Москве, не получил никаких инструкций от Вашингтона по налаживанию более тесных отношений, более того, новый государственный секретарь Джон Фостер Даллес, «похоже, испытывал встроенный страх пред официальными связями с советскими официальными лицами»[1249].

За ответ президенту Молотов сел лично, пригласив в соавторы отличавшихся хорошим пером главного редактора «Правды» Шепилова и политобозревателя Георгия Жукова. «Осмотрительность Молотова, тщательность продумывания и подготовки им любой внешнеполитической акции после смерти Сталина даже умножились, — подтверждал Шепилов. — Он гораздо чаще, чем прежде, стал созывать у себя совещания ученых и журналистов-международников. На таких совещаниях и в самом аппарате МИДа после определения позиции по данному вопросу по существу тщательно взвешивалось, в какой форме осуществить данную акцию: заявление посла, интервью заместителя министра или министра иностранных дел, заявление Министерства иностранных дел, нота и какой тип ее (памятная записка, вербальная нота и т. д.), интервью или заявление главы правительства или заявление правительства и т. д.»[1250]. Ответ Молотова вышел вполне конструктивным.

22 апреля были опубликованы традиционные первомайские призывы, среди которых второе место — после обязательной здравицы в честь КПСС — занимал пункт: «Нет такого спорного или нерешенного вопроса, который не мог быть разрешен мирным путем на основе взаимной договоренности заинтересованных сторон». 25 апреля «Правда» без малейших купюр опубликовала речь Эйзенхауэра «Шанс для мира», несмотря на все содержавшиеся в ней антисоветские выпады. Болен был более чем удивлен, отмечая и заметное ослабление антиамериканской кампании в советской прессе[1251]. Чего нельзя было сказать об американской. «The New York Times» 29 апреля вышла с передовицей: «США по сути отвергают мирное предложение Молотова»[1252].

26 апреля в Паньмыньчжоне возобновились переговоры по Корее. 18 мая Госдеп просил помощи Молотова, чтобы уговорить Пекин и Пхеньян принять «окончательное предложение», которое США внесли от имени ООН[1253]. 3 июня Молотов сообщил Болену, что «намечен путь к успешному завершению переговоров по прекращению военных действий». 8 июня было подписано соглашение об обмене военнопленными, а 27 июля — о перемирии. Войска двух коалиций отошли от линии боевого соприкосновения, образовав демилитаризованную зону[1254]. Молотов скажет:

— Заключение перемирия в Корее знаменовало собою провал политики агрессивных кругов, развязавших войну в Корее. Три года войны и исключительных жертв не сломили героический корейский народ и китайских народных добровольцев, славный подвиг которых войдет в историю национально-освободительной борьбы народов[1255].

Множество новых инициатив было предложено на немецком направлении. В истории российского МИДа, вышедшей из-под пера самих мидовцев, сказано: «В последнее время получила распространение версия, связывающая прогрессивные новшества в советском планировании по германскому вопросу после смерти Сталина с именем Берии, тогда как Молотову и вообще МИД приписывается роль реакционной, антиреформистской силы. Документы этого не подтверждают. Особых противоречий между МИД и МВД не было, а оппозиция быстрому и решительному повороту в политике, по крайней мере, в германских делах, исходила от партийного аппарата, руководимого Н. С. Хрущевым». Причины этого: «Характерное для него идеологизированное представление о мире, неопытность в дипломатии и личная симпатия к В. Ульбрихту — наиболее консервативному деятелю в тогдашнем руководстве ГДР»[1256].

Одной из первых мер Молотова стало категорическое указание руководству СКК в лице генерала Чуйкова и политсоветника Семенова отказаться от планов «введения пограничной охраны на секторной границе Восточного Берлина с Западным Берлином». Эти планы были названы «по политическим соображениям неприемлемыми и, к тому же, грубо упрощенческими»[1257].

Немедленно были реанимированы наработки времен «ноты Сталина» (она же «нота Молотова»). Суть советской позиции по-прежнему сводилась к формуле «объединения Германии в качестве миролюбивого и демократического государства», что предполагалось достичь путем переговоров о заключении мирного договора, который гарантировал бы нейтралитет Германии. Но появлялись и смелые новые идеи, которые отталкивались от сообщений разведки о сильной оппозиции ратификации договора о ЕОС во Франции и Западной Германии. Начиная с 18 апреля Молотов проработал серию предложений с общей идеей создания временного общегерманского правительства при временном сохранении правительств обоих немецких государств, дополненной инициативой немедленного вывода оккупационных войск сразу после его формирования. В то же время пункты, нацеленные на интеграцию ГДР в соцлагерь, как, например, предложение заключить с ней договор о дружбе и взаимопомощи, были министром сняты. 8 мая он направил на имя Маленкова и Хрущева записку с резкой критикой тезиса о ГДР как государстве «диктатуры пролетариата», с которым незадолго до этого выступил Ульбрихт, призывал переговорить с руководителями Восточной Германии о прекращении кампании создания сельхозкооперативов, которая смахивала на коллективизацию[1258].

Ситуация в ГДР обострялась. На заседании Президиума СМ 27 мая анализировались причины массового бегства из ГДР в Западную Германию (почти 450 тысяч человек с начала 1950 года). Молотов резко схлестнулся с Берией. «Мы внесли проект от МИДа, что Ульбрихт и другие руководители проводят форсированную политику наступления на капиталистический элемент, что неправильно. А Берия предложил выбросить слово “форсированная”. Получалось: “не проводить политику строительства социализма в ГДР”. “Почему так?” А он отвечает: “Потому что нам нужна только мирная Германия, а будет там социализм или нет, нам все равно”»[1259]. Нельзя же совсем отказываться от социализма, так даже социал-демократы не делают.

Вспоминал этот эпизод Хрущев: «Я полностью был согласен с Молотовым и тотчас тоже попросил слова, поддержав Молотова… В тот же день я увиделся с Молотовым, и он сказал мне: “Я очень доволен, что вы заняли такую позицию. Я этого, признаюсь, не ожидал, потому что видел вас всегда втроем и считал, что вы занимаете единую позицию с Маленковым и Берией, думал, что Хрущев уже, наверное, заавансировался по этому вопросу. Твердая, резкая позиция, которую вы заняли, мне очень понравилась”. И тут же предложил мне перейти с ним на “ты”»[1260].

Создали комиссию. Вспоминал Молотов: «Звонит ко мне в этот вечер Берия, говорит: “Зачем нам собираться? Давай просто по телефону сговоримся, примем резолюцию. Откажись ты от своего предложения!”… Ну, он пытался мне: “Не надо социализма в Германии!” — “Нет, я буду стоять на своем, это принципиальный вопрос, связанный при этом с вопросом, как будет в случае войны”. — “Ну, черт с тобой, давай не будем собираться, я согласен с твоим предложением”»[1261].

Произошла демилитаризация системы советского управления в Восточной Германии и Австрии. 29 мая ликвидировалась Советская контрольная комиссия в Германии, главнокомандующий группой войск был избавлен от гражданских дел, которые перешли к Семенову, ставшему верховным комиссаром. 5 июня то же произошло в Австрии, где верховным комиссаром стал Ильичев, возведенный вскоре в ранг посла. 26 июня СССР объявил о досрочном освобождении германских военнопленных. В заключении оставались только лица, виновные в военных преступлениях. Однако 16 июня в Восточной Германии вспыхнуло восстание. Семенов в своем дневнике запишет, что «события 17 июня были использованы Западом в качестве “дня икс” для прощупывания штыком прочности режимов в СССР и ГДР после смерти Сталина. “День икс” сорвался, но мы отчетливо понимали необходимость тщательного исследования причин и характера путча. Молотов многократно требовал доложить об обстановке и наших выводах»[1262]. 20 августа в Москву прибыла делегация ГДР, и через три дня было выпущено коммюнике: с января 1954 года отменялись репатриационные выплаты, советские предприятия в Германии передавались правительству ГДР, аннулировался его долг Советскому Союзу, Восточная Германия получала советские займы.

Летом 1953 года были сделаны первые шаги к нормализации отношений с Югославией. Нет, с Тито мириться никто еще не собирался. Однако, как заметил Молотов на июльском пленуме, где убирали Берию (о чем ниже), «мы решили, что надо установить с Югославией такие же отношения, как и с другими буржуазными государствами: послы, обмен телеграммами, деловые встречи и прочее»[1263]. 30 июля совпосол Вальков вручил верительные грамоты Тито, посол ФНРЮ Видич сделал это 1 октября. В июле восстанавливались дипотношения с Грецией. Тогда же в своеобразной форме МИДом было заявлено о прекращении давления на Турцию: «Правительства Армянской ССР и Грузинской ССР сочли возможным отказаться от своих территориальных претензий к Турции. Что же касается вопроса о проливах, то советское правительство пересмотрело свое прежнее мнение по этому вопросу».

Молотов решительно менял стиль общения с дипломатическим корпусом. Сотрудники посольств получили большую возможность выезжать за пределы Москвы. Был разрешен выезд из СССР советских женщин, вышедших замуж за иностранцев[1264]. 14 июля Молотов — впервые за несколько лет — появился на посольском приеме по случаю национального праздника Франции. Представители дипкорпуса оценили прием, который Молотов устроил вечером 7 ноября. Молотов не отказал себе в удовольствии разыграть небольшой спектакль. После концерта с аперитивом он пригласил основных гостей, включая послов трех западных держав, за стол, где председательствовал в компании Булганина, Кагановича и Микояна. Болен был посажен рядом с человеком, с которым начал оживленно беседовать, прежде чем понял, что это глава непризнанной ГДР Ульбрихт. Скандал? Молотов заявил, что все гости достойны уважения, а потому предложил такую формулу. Если за предложенный тост выпить неудобно по дипломатическим причинам, то можно просто встать и не пить. Именно так поступили западные послы, когда хозяин провозгласил тосты за китайского посла и за Ульбрихта. Затем Молотов предложил тосты за США, Британию и Францию — Ульбрихт и Лю вставали, но не пили[1265].

Болен нашел поведение Молотова весьма дипломатичным, как и новый британский посол Хейтер: «Были предприняты все усилия, чтобы вечер прошел весело, с речами и тостами, и Молотов, как обычно, проявил себя прекрасным хозяином. Это был первый из многих случаев, когда иностранные послы имели привилегию наблюдать Булганина — министра обороны в состоянии интоксикации; в тот раз он напился так, что его вывели и заменили за столом маршалом Жуковым». Несколько лет пообщавшись с Молотовым, Хейтер напишет: «Боюсь прозвучать старомодно, но у него были инстинкты джентльмена. Он мог быть жестким или холодным, но когда он общался с иностранным послом, он это делал с достоинством и проявлял осторожность, чтобы не обидеть его публичной атакой на его правительство или просьбой выпить за тост, под которым посол не мог подписаться»[1266].

Восток и Запад двигались на встречных курсах. 11 ноября Черчилль направил Молотову письмо с предложением обсудить возможность встречи представителей великих держав. Молотов провел пресс-конференцию для иностранных журналистов, в ходе которой употребил словосочетание «уменьшение напряженности в международных отношениях» 24 раза. На конференции на Бермудах с участием Эйзенхауэра, Черчилля и Жозефа Ланьеля в начале декабря родилось согласие на проведение совещания министров иностранных дел четырех держав в Берлине. Молотов ответил выдвижением новой прорывной идеи: «СССР начал переходить от позиции, что разрешение германского вопроса является ключом к европейской безопасности, к той точке зрения, что европейская безопасность является ключом к разрешению германского вопроса. Когда Молотов прибыл на совещание министров иностранных дел в Берлин в январе 1954 г., все уже было готово к запуску нового грандиозного советского проекта, который получил предпочтение по сравнению с продолжением мирного договора с Германией: создания общеевропейской системы коллективной безопасности»[1267].

В Берлине Молотову впервые пришлось столкнуться с республиканской администрацией, обвинявшей Трумэна в мягкости по отношению к коммунизму. Госсекретарь Даллес — строгий моралист и глубоко религиозный человек — «трактовал окружающий мир как арену борьбы двух начал — добра и зла. И он намеревался не просто сдерживать врагов (понимай: силы зла), а нанести им сокрушительное поражение. Идея простого сдерживания коммунизма не удовлетворяла Даллеса, он мечтал полностью “низложить” коммунизм и “освободить” порабощенные народы»[1268]. Преимущество в ядерном вооружении и средствах его доставки легло в основу новой доктрины «массированного возмездия», которая предписывала «полагаться главным образом на большую способность к мгновенному ответному удару средствами и в местах по нашему собственному выбору»[1269]. Картину «возмездия» в случае плохого поведения СССР представило командование стратегической авиации: одновременное нападение на СССР 150 бомбардировщиков В-36 и 585 — В-47 с европейских, азиатских и американских баз, которые могли бы пустить в ход 600–750 бомб. «В результате этих двухчасовых операций Россия стала бы грудой дымящихся и зараженных радиацией руин»[1270].

Бромадж зафиксировал: «Кружащий снег из русских степей ударял по городу, когда Молотов уселся в старом дворце Гогенцоллернов в комнате, потолок которой украшал трубящий Архангел Гавриил. Вновь вежливая, спокойная манера; члены делегации с лицами, похожими на восковые маски, следующие за ним на почтительном расстоянии; костюм из превосходной черной ткани и синий галстук, изысканная рубашка и тщательно выбритый подбородок. Было ясно, что у него были развязаны руки: до пятого дня никто из подчиненных не передал ему даже записку»[1271].

— Мы собрались не для того, чтобы делать категорические заявления, а для того, чтобы выслушать друг друга и найти возможность договориться по тем вопросам, по которым можно договориться сегодня, — заявил Молотов на открытии[1272].

Двадцать семь публичных заседаний, обсуждения по всему спектру острейших вопросов. Молотов в отличной форме. «Американский государственный секретарь восхищался, как и другие, блестящей техникой Молотова за столом переговоров. Он говорил без конца, но всегда по теме и точно. Он мастерски вкладывал в уста других слова, которые те никогда не произносили. Он вновь вбрасывал отвергнутые аргументы оппонентов, как будто они были его собственными«[1273]. Джексон — помощник Эйзенхауэра по вопросам психологической войны — писал: «Советская делегация была, безусловно, первоклассной… Атмосфера внутри нее кажется весьма расслабленной. Передача записок и советы шепотом во время конференции были спонтанными, и советники давали информацию и советы Молотову так же легко, как он консультировался с ними… Молотов был наиболее интересным участником советской группы. По сравнению с другими, его юмор был острым, точным и быстрым, и, казалось, он получал истинное удовольствие от возможности пикироваться и перебрасываться словами»[1274].

Трояновский записал: «Даллес тоже не скупился на комплименты в адрес советского министра. На одном из обедов он сказал, что считает его дипломатом с выдающимися способностями и опытом. И в шутку предположил, что Молотову с его выдающимися умственными способностями место на Уолл-стрит. А на замечание последнего, что у него нет для этого денег, заметил, что Уолл-стрит для того и существует, чтобы делать там деньги. Молотов поскромничал, сказав, что считает себя во внешней политике новичком, поскольку начал заниматься ею только в 1939 году. Однако добавил, что сорокалетний опыт внутриполитической деятельности очень пригодился ему в дипломатии»[1275].

В центре — германский вопрос. Западные представители требовали свободных общегерманских выборов в качестве предварительного условия переговоров о мирном договоре, СССР настаивал на формировании временного правительства Германии, которое эти выборы организует. Публично западные представители охарактеризуют позицию Молотова как догматическую и негативистскую, за что ухватятся и некоторые историки. Но это не так. Он говорил о референдуме в Германии, чтобы немцы сами решили, хотят они присоединения к ЕОС или заключения мирного договора, который приведет к созданию единой Германии. Он предлагал вывод почти всех оккупационных войск еще до выборов. Говорил, что Москва согласна на формулу ограниченной немецкой армии, не направленной против какой-либо из четырех держав. Гибкости не хватило Западу. Как и в вопросе о мирном договоре с Австрией. Молотов выдвигал два условия: Вена не будет вступать в военные союзы или создавать у себя иностранные военные базы; советские войска выйдут после подписания мирного договора с Германией[1276]. Болен утверждал, что конференция остановилась в «дюйме от договоренности по Австрии»[1277].

10 февраля Молотов выложил на стол козырь: проект Общеевропейского договора о коллективной безопасности, цель которого «обеспечение мира и безопасности всех европейских государств независимо от их общественного устройства». Министр выступал и отвечал на вопросы западных делегаций до позднего вечера. Им не нравилось, что предлагавшаяся система безопасности была альтернативой ЕОС, а Соединенным Штатам в ней отводилась роль наблюдателей. Джонсон утверждал, что Молотов совершил ошибку: «И тут последовал взрыв бомбы: США исключаются из пакта о коллективной безопасности… И тут мы все громко расхохотались, и наша реакция застала русских полностью врасплох. Молотов сделал над собой усилие и, наконец, смог улыбнуться, но российский драйв сошел на нет»[1278]. Этот хохот стал классикой историографии холодной войны. Только авторы забывают, что Молотов, во-первых, следовал одобренной ЦК переговорной позиции, а во-вторых, не делал ее догмой.

Первоисточники подтверждают: «Молотов выразил готовность исключить из представленного им проекта договора о европейской безопасности пункт об особом статусе США и даже не исключил участия в нем Канады… Что касается НАТО, то он в принципе не исключил возможности ее параллельного существования наряду с предлагавшейся им системой европейской безопасности. Несовместимость он усматривал лишь между этой системой и проектом ЕОС (тогда еще не провалившимся, а, наоборот, усиленно проталкиваемым)»[1279].

— Североатлантический блок уже существует, а Европейское оборонительное сообщество пока еще на бумаге, — говорил Молотов. — Североатлантический блок создан без восстановления германского милитаризма, а Европейское оборонительное сообщество создается для возрождения германского милитаризма. Вывод простой: что касается отношения к Североатлантическому блоку, то у нас имеются существенные разногласия.

Если будет образовано Европейское оборонительное сообщество, наши разногласия будут возведены в квадрат[1280].

Столь гибкий подход Молотова застал врасплох западных партнеров, и Иден даже готов был рассмотреть шаги навстречу Москве. Однако это не встретило поддержку Даллеса и даже Бидо, со стороны которого прозвучало требование к СССР отвергнуть все прежние официальные заявления о НАТО. Вероятно, французский министр был уязвлен фактом исключения Франции из планировавшихся советско-американских переговоров по атомным делам. Да-да, в ходе частных бесед Молотову удалось добиться согласия Даллеса на начало секретных двусторонних переговоров по ядерной проблематике. Госсекретарь, как расскажет Молотов на пленуме ЦК, выразил мнение, что «на более поздней стадии» к этим переговорам могли бы подключиться Англия и Франция, но «период двусторонних переговоров должен быть настолько длительным, насколько это возможно», против чего Молотов не возражал[1281].

Даллес по итогам берлинской встречи 24 февраля выступил с радио- и телеобращением к нации, в котором назвал намерения Молотова советским планом создания Германии, контролируемой коммунистами, и Европы, контролируемой Советами. Его предложение о системе коллективной безопасности было «настолько нелепым, что, когда он его зачитывал, с западной стороны стола раздался смех, к явному недовольству коммунистической делегации»[1282]. Однако секретный отчет о переговорах, который Даллес тогда же направил в СНБ, был выдержан в совершенно ином тоне. «Советский министр иностранных дел уже не представлялся просто подчиненным, как при жизни Сталина. Казалось, он был свободен в принятии решений при минимальных отчетах в Москву для получения инструкций». В Берлине Молотов был «очень умен и мастерски вел себя на протяжении всей встречи. Он — один из самых проницательных и одаренных дипломатов этого столетия или, воистину, любого столетия»[1283].

Молотов отчитывался по итогам конференции на пленуме ЦК. Он не склонен был переоценивать достижений, заявив, что она привела к укреплению международных позиций СССР и нанесла действенный удар по планам ЕОС. Слова Маленкова о том, что делегация была на высоте, были встречены бурными и продолжительными аплодисментами. А Хрущев, не сказав ни слова, поставил на голосование резолюцию с одобрением деятельности советской делегации в Берлине, которая была единогласно принята.

Из Берлинского совещания Молотов сделал вывод о необходимости выдвижения новых смелых инициатив. Многочисленные проекты МИДа, подвергшиеся строгой молотовской редактуре, имели результатом новую формулу вполне революционного содержания: США могут участвовать в организации европейской коллективной безопасности, но Советский Союз должен иметь право… вступить в НАТО. 26 марта Молотов направил Маленкову и Хрущеву пространную записку с обоснованием позиции СССР: «Скорее всего, организаторы Североатлантического блока отреагируют негативно на этот шаг советского правительства и выдвинут множество различных возражений. В таком случае правительства трех держав снова покажут себя организаторами военного блока против других государств, а это укрепит позиции социалистических сил, ведущих борьбу против формирования Европейского оборонного сообщества… Разумеется, если заявление советского правительства встретит положительное отношение со стороны трех западных держав, это будет означать большой успех Советского Союза, поскольку СССР, присоединяющийся к Североатлантическому пакту на определенных условиях, кардинально изменит характер этого пакта. Вступление СССР в Североатлантический пакт одновременно с заключением Общеевропейского соглашения о системе коллективной безопасности в Европе подорвет планы по созданию Европейского оборонного сообщества и перевооружению Западной Германии»[1284].

31 марта Молотов пригласил послов трех западных держав и зачитал им ноту с проектом договора о коллективной безопасности, в котором могли участвовать и Соединенные Штаты. Отметив, что «Североатлантический договор не может рассматриваться советским правительством как агрессивный», Молотов добавил: «Совершенно очевидно, что Организация Североатлантического договора могла бы при соответствующих условиях утратить свой агрессивный характер, если бы ее участниками стали все великие державы, входившие в антигитлеровскую коалицию. В соответствии с этим, руководствуясь неизменными принципами своей миролюбивой политики, советское правительство выражает готовность рассмотреть совместно с заинтересованными правительствами вопрос об участии СССР в Североатлантическом договоре». В западных столицах повисла пауза.

Советская дипломатия становилась все более глобальной. Значительно расширялась сеть загранучреждений, СССР имел дипотношения с 68 государствами, в 62 из них находились посольства[1285]. За один 1953 год были заключены торговые договоры с тринадцатью странами, среди которых были не только Швеция, Норвегия, Дания и Франция, но также Иран и, куда важнее, обретшая независимость Индия, становившаяся важным партнером Москвы. Молотов активно поддерживал инициативы, которые в итоге приведут к созданию Движения неприсоединения, у истоков которого стояли индийский премьер Джавахарлал Неру и индонезийский президент Сукарно. На Бандунгской конференции в основу решений легла идея совместной борьбы стран Азии, Африки и Латинской Америки против западного империализма и колониализма на основе идеологии «панчасила» — пяти принципов мирного существования. Молотов приветствовал эти решения, отметив, что принципы, «на которых всегда основывал свою внешнюю политику Советский Союз, теперь нашли столь дружественную поддержку во всем мире[1286].

В конце апреля 1954 года началось Женевское совещание по вопросам урегулирования в Индокитае с участием министров иностранных дел СССР, США, Великобритании, Франции и Китая, представителей обеих сторон в Корее, Вьетнаме, Лаосе и Камбодже. «Молотов и Иден поочередно вели заседания и неплохо ладили между собой»[1287], — припоминал Трояновский. Одной из главных задач Молотова было вовлечение в круг великих держав КНР. Но Даллес заявил, что США не намерены признавать Китай, что встреча между ним и Чжоу Эньлаем исключена, даже если их автомобили столкнутся на женевской улице. Иден не мог проявлять инициативу в установлении контактов с Чжоу, этому поспособствовал Молотов, устроив завтрак, на который пригласил обоих. Англо-китайский контакт был установлен, и КНР сделала первый шаг к международному признанию.

Китайский премьер, как и глава МИДа, проявил себя в Женеве блестящим политиком. Трояновский вспоминал его приезд в советскую резиденцию: «После длительной беседы с Молотовым он попросил просмотреть проект его речи при открытии конференции. Советский министр высказал ряд замечаний (отношения между двумя странами в то время были такими, что позволяли это сделать), после чего Чжоу Эньлай еще долго оставался в здании советского представительства, дорабатывая свою речь»[1288]. Молотов оценивал его очень высоко: «Воспитанный, начитанный. Он не теоретик, он практик. Но очень умный… Дипломат, безусловно»[1289].

Вопрос китайско-американских отношений становился предметом неформальных консультаций Молотова и Даллеса. Госсекретарь писал Эйзенхауэру: «Поговорил наедине с Молотовым о китайской ситуации. Я сказал, что мы оказываем влияние на китайских националистов, а они должны оказать сопоставимое влияние на китайских коммунистов. Там нужны решения, как в Германии, Корее или Вьетнаме, где договорились не добиваться воссоединения силовым путем. Молотов сказал, что они хотят мира… Он сказал, что китайские коммунисты не будут встречаться с националистами. Я ответил, что мы не будем встречаться с коммунистами без националистов… Не чувствую, что достиг большого прогресса, но, думаю, Советы могут в результате наших переговоров усилить давление на китайцев, чтобы избежать войны«[1290]. Молотов свою часть дела сделал. Чжоу подтвердил намерение Пекина решать проблему освобождения Тайваня мирным путем. 22 мая было объявлено о неформальном прекращении огня в районе Тайваньского пролива.

В веренице приемов и обедов в Женеве Николаю Федоренко запомнился завтрак, на который Молотов пригласил своих западных коллег. «В тот день не было недостатка и в остроумных, шуточных историях, которыми охотно делились и гости, и хозяева.

Антони Иден, сидящий за столом напротив Молотова, не без иронии спросил:

— Глядя на вас, господин Молотов, нельзя не заметить очень развитой мускулатуры на ваших руках…

— В самом деле, у вас атлетические данные боксера, — добавил Даллес.

— Когда только вы успеваете тренироваться, и к чему это вам? — ехидно произнес Жорж Видо.

— А разве вы не видите: вас сколько, а я один… — мгновенно парировал Молотов. Раздался веселый смех гостей. Шутка тоже способна отражать нападки«[1291].

Ближе к концу Женевской конференции подъехала Полина Семеновна, поделившаяся свежими новостями из первых рук о рождении у них второй внучки, которую назвали Любой.

Конференция завершилась 20 июля. Советская сторона высоко оценила ее результаты. Верховному Совету Молотов расскажет:

— Женевское совещание не полностью выполнило свою задачу, поскольку оно не продвинуло вперед решение корейского вопроса. Но на этом совещании было достигнуто соглашение о прекращении огня во Вьетнаме, продолжавшегося в течение восьми лет, а также соглашения о прекращении военных действий в Лаосе и Камбодже.

Под соглашением подписались все участники, кроме одного — Соединенных Штатов. Даллес демонстративно покинул конференцию и заявил, что США будут «уважать» ее итоги, но не более того. Вскоре в Маниле состоялась сепаратная конференция, которая должна была, словами Эйзенхауэра, «дать понять миру, что Женевская конференция не могла быть использована как инструмент, обеспечивающий бездействие западного мира в Индокитае»[1292]. Молотов охарактеризовал американскую позицию как крайне неконструктивную:

— Они носились с планами «интернационализации» войны против вьетнамского народа, имея в виду втянуть в эту войну, кроме Франции, и Соединенные Штаты, и стремились во что бы то ни стало помешать достижению соглашения в Женеве. Однако продемонстрировав свою агрессивность, Соединенные Штаты ничего не достигли, оказавшись в положении изоляции. На даллесовской конференции в Маниле был подписан договор о так называемой «коллективной обороне Юго-Восточной Азии (СЕАТО), представляющий собой военный блок таких колониальных держав, как США, Англия и Франция, и некоторых зависимых от них азиатских государств, как Филиппины, Таиланд, Пакистан. Этот договор проникнут стремлением к удушению национально-освободительного движения в Азии и явно заострен против Китайской Народной Республики, международный авторитет которой так поднялся в период Женевского совещания[1293].

По приезде из Женевы Молотов организовал загородный обед Президиума ЦК с дипломатическим корпусом на природе — в Успенском, причем уже с участием и Маленкова, и Хрущева. Послам было интересно прежде всего поведение первых лиц. «Маленков был по большей части молчалив, улыбался и играл с цветком… Молотов был щедрым хозяином-отцом. Основные разговоры вел Хрущев. Никто раньше не сталкивался с ним в этом качестве, и первое впечатление было настораживающим. Он казался импульсивным, сыпал ошибками и демонстрировал ужасающую безграмотность во внешней политике»[1294], —записал Хейтер.

…Женева выявила очевидные противоречия между западными державами, что расширяло границы дипломатического маневра. Гарольд Макмиллан писал: «Из-за очевидной непреклонности Даллеса и махровости сенатора Джозефа Маккарти и остальных антикоммунистических экстремистов даже умеренное общественное мнение в Британии становилось все более антиамериканским»[1295]. Черчилль направил теплое послание Молотову с предложением провести советско-британскую встречу на высшем уровне. Тот ответил не менее тепло, подчеркнув, что личный контакт может послужить подготовкой к встрече в более широком формате. Однако Эйзенхауэр и Даллес были не в восторге от инициативы Черчилля, и он передумал ехать в Москву. В сентябре в Москву пришло послание от трех держав: они готовы на саммит, если СССР согласится на подписание договора с Австрией и на проведение свободных выборов на всей территории Германии[1296].

Теперь уже Москва брала паузу, во время которой Молотов развернул мирное наступление на французском направлении. Он увидел возможность предотвратить образование ЕОС, рассматривая Париж в качестве наиболее настроенной на партнерство западной столицы, где к тому же оценили его женевские труды по разрешению индокитайского конфликта. «В основном благодаря усилиям Молотова и его супруги труппа парижского Комеди Франсез приехала в Москву в 1954 году, чтобы исполнить Тартюфа и другие драматические шедевры. Никогда на памяти более молодого поколения труппа с Запада не выступала в Москве». Было подписано соглашение об обмене студентами между МГУ и Сорбонной. Устанавливалась воздушная связь между Москвой и Парижем — с посадкой в Праге[1297]. И эти усилия были не напрасными. В августе французский парламент отклонил ратификацию договора о создании ЕОС.

— Этот договор провалился во французском парламенте, потому что обнаружились слишком большие расхождения между волей французского народа и намерениями французского правительства[1298], — заметил Молотов.

Увы, дело на этом не закончилось, Запад всегда демонстрировал чудеса изобретательности, чтобы обойти волю народов и парламентов. 23 октября 1954 года были подписаны уже новые Парижские соглашения, которые Молотов расценил как «вторую попытку протащить ремилитаризацию Западной Германии». Москва выступила с новой инициативой, увязав общегерманские выборы, вывод всех оккупационных войск из Германии и созыв общеевропейской конференции по безопасности. Отклика не было. Тем временем после острейших дебатов французский парламент небольшим большинством ратифицировал Парижский договор. Молотов счел, что это противоречило решениям Потсдамской конференции и советско-французскому договору 1944 года:

— Как в отвергнутом проекте Европейского оборонительного сообщества, так и в Парижских соглашениях дело сводится, в конце концов, к одному и тому же: как первый, так и второй проект открывают ворота возрождению германского милитаризма в Западной Германии и включению ремилитаризированной Западной Германии в агрессивные военные группировки западных государств. Не велико различие между ними: раньше предполагалось включить западногерманскую армию в так называемую «европейскую армию», а по Парижским соглашениям — в «западноевропейскую армию». На это можно сказать одно: «Хрен редьки не слаще, уголь сажи не белей»[1299].

К концу 1954 года наметилась перспектива первых шагов по контролю над ядерной сферой. 4 декабря Генассамблея ООН единогласно приняла резолюцию об учреждении Международного агентства по контролю за атомной энергией (МАГАТЭ). Молотов предложил «правительству Соединенных Штатов безотлагательно заключить соглашение об отказе от использования атомного оружия» и «соревноваться не в производстве атомного оружия, а в деле использования атомной энергии в мирных целях»[1300]. При этом, конечно, Москва прилагала неимоверные усилия, чтобы приблизиться к состоянию паритета с США по ядерным вооружениям, и даже опередила их с созданием водородной бомбы.

— Агрессивные круги США еще раз просчитались, — заявил Молотов. — Еще недавно они полагали, что у них имеется безусловная монополия на атомное оружие. Дело дошло до того, что в производстве водородного оружия советские люди добились такого успеха, что в положении отсталых оказался не Советский Союз, а Соединенные Штаты Америки.

Основные итоги нового внешнеполитического курса Молотов подводил на заседании Верховного Совета 8 февраля 1955 года:

— Из всего примерно 600-миллионного населения Европы около половины этого населения, немногим меньше 300 миллионов, уже твердо вступили в лагерь социализма и демократии. Население Азии достигает примерно 1 миллиарда 400 миллионов человек, что составляет больше, чем половину населения всего земного шара. Теперь и в Азии лишь немногим меньше половины населения живут в странах народной демократии, которые ушли из лагеря капитализма и поставили своей целью строительство социализма. Национально-освободительное движение народов Африки скоро нельзя будет душить безнаказанно, как это все еще делается захватившими африканские территории империалистическими государствами. Можно ли отрицать, что по сравнению с довоенным временем произошло серьезное ослабление позиций капитализма, капиталистических классов? Нет, нельзя[1301].

Молотов не был против мирного сосуществования, в чем его будут обвинять. Для разрядки напряженности в мире он сделал в постсталинские годы больше, чем кто-либо другой. «Внешняя политика Советского Союза основана на принципах сосуществования различных общественных систем, — говорил Молотов. — Мы отстаиваем эти принципы, желая, чтобы народы жили в мире и спокойствии»[1302]. Но он был против того, чтобы мирное сосуществование со страной, которая собиралась стереть СССР в радиоактивную пыль и вовсе не намеревалась сделать мирное сосуществование собственным принципом, было главным и единственным внешнеполитическим принципом. Особенно в условиях, когда Запад укреплял систему военных альянсов.

В результате «пактомании Даллеса» США оказались во главе четырех военно-политических блоков — «Пакт Рио-де-Жанейро», НАТО, АНЗЮС, СЕАТО, включающих 40 стран мира, не считая множества двусторонних военных договоров. СССР не собирались оставить в покое. Принятый в декабре 1954 года документ СНБ-5412 разъяснял методы ЦРУ для создания «трудноразрешимых проблем для международного коммунизма», предлагая использовать: «пропаганду; политические действия; экономическую войну; превентивные прямые действия, включая саботаж и контрсаботаж, меры по разрушению и поощрению к эмиграции; подрывную деятельность против враждебных государств или групп, включая помощь подпольному сопротивлению, партизанским и эмигрантским группам; поддержку националистических и антикоммунистических элементов;…планы и операции клеветы»[1303].

Молотов полагал, что «коммунисты, как и все советские люди, не должны рассчитывать на любовь и сочувствие империалистов». И определял свое кредо так: «Советский Союз видит свою главную задачу в том, чтобы укреплять силы мира и содействовать уменьшению напряженности в международных отношениях». Но этого «нельзя достичь иначе, как настойчивой борьбой против наиболее агрессивных сил и их козней»[1304]. С 29 ноября по 2 декабря 1954 года в Москве прошло Совещание европейских стран по сохранению мира и безопасности в Европе, в котором приняли участие все европейские союзники СССР. Молотов на нем подчеркнул:

— Мы не можем игнорировать или недооценивать того факта, что ратификация Парижских соглашений повлечет необходимость принятия новых весомых мер с целью надлежащей защиты миролюбивых государств.

После совещания началась подготовка концепции договора о коллективной обороне, включая создание объединенного военного командования. 22 февраля 1955 года Молотов представил в ЦК проект, предложив приступить к его обсуждению с лидерами союзных государств[1305]. Вторая конференция восточноевропейских стран прошла в Варшаве 11–14 мая, после того, как боннский парламент ратифицировал соглашение о вступлении Западной Германии в НАТО. Была создана Организация Варшавского договора. Заключительная статья договора гласила, что он утратит свою силу в случае создания в Европе системы коллективной безопасности.

«Саврас без узды»

Среди наследников Сталина не было противников десталинизации. «Пережив многочисленные унижения и страх за свою судьбу при жизни Сталина, все они отвергали саму возможность новой диктатуры сталинского типа, были заинтересованы в формировании нового баланса власти, основанного на относительном равноправии членов Политбюро»[1306], — считает Хлевнюк. 10 марта на Президиуме ЦК Маленков призвал «прекратить политику культа личности». Поспелову — секретарю ЦК по пропаганде — было поручено соответственным образом контролировать прессу, а Хрущеву — проверять публикации о Сталине. Но о распределении власти единогласия точно не существовало. И российская традиция с ее тягой к единоначалию работала против коллективного руководства. Теоретически на первую роль могли претендовать четверо — Маленков, Берия, Хрущев и Молотов.

Шепилов, один из самых проницательных и информированных свидетелей эпохи, считал, что «по всенародному и всепартийному мнению, единственным достойным преемником И. Сталина был В. Молотов. Но Молотов сам не проявлял ни малейших намерений встать у руля государственного корабля. С непревзойденной дисциплинированностью и воспитанностью он ждал, как решится вопрос о его роли, статусе “коллективным разумом” — в Президиуме ЦК»[1307].

Оставшийся триумвират поначалу действовал как команда. «Тот факт, что эта тройка — Маленков, Берия, Хрущев — как будто веревкой между собой связана, производил на меня тяжелое впечатление, втроем они могли навязать свою волю всему Президиуму ЦК, что могло бы привести к непредвиденным последствиям»[1308], — считал Микоян. Покладистый Маленков формально располагал наибольшим набором властных полномочий, однако не сильно стремился их приумножить. «Но были в составе руководящего ядра два человека, которые смотрели на вещи гораздо более практично, без всякой романтики и сентиментальности, — замечал Шепилов. — Это были Никита Хрущев и Лаврентий Берия. Оба жаждали власти. Оба хорошо понимали, что после смерти Сталина механизм единоличной власти не был сломан и сдан в музей древностей»[1309].

Уже 14 марта 1953 года пленум ЦК по предложению Хрущева освободил Маленкова от обязанностей секретаря ЦК из-за нецелесообразности совмещения этой должности с руководством правительства. Премьер председательствовал на заседаниях Президиума ЦК, Хрущев — на заседаниях Секретариата. Но затем Хрущев добился и отмены «ленинской традиции». Шепилов вспоминал: «На этом заседании Хрущев вел себя раздраженно. Правая ноздря у него подрагивалась, угол рта отходил к уху, лицо приобретало злобное, бульдожье выражение.

— Почему это Маленков должен был председательствовать на Президиуме? Почему это я и все мы должны подчиняться Маленкову? У нас коллективное руководство. У нас должно быть разделение функций. У меня свои обязанности, у Георгия — свои. Ну и пусть занимается своим делом»[1310]. Теперь и в Президиуме ЦК председательствовал Хрущев.

Берия меж тем упивался своим новым положением едва ли не полного всевластия. Он мог все. Даже надеть на себя тогу поборника законности. 10 марта в МВД были созданы группы для проверки и пересмотра громких дел. Берия потребовал запретить применение к арестованным мер физического воздействия. 24 марта он направил в Президиум ЦК записку, где привел цифру заключенных в исправительно-трудовых лагерях и колониях — 2 526 402 человека. «Из общего числа заключенных количество особо опасных государственных преступников (шпионы, диверсанты, террористы, троцкисты, эсеры, националисты и др.), содержащихся в особых лагерях МВД СССР, составляет всего 221 435 человек». Берия предложил рассмотреть Указ об амнистии, который был принят уже 27 марта — освобождались 1 181 264 человека[1311]. Впереди было «холодное лето 1953-го», когда резко возросло число убийств, грабежей. Все решения по реабилитации — и тогда, и в последующем — принимались в Президиуме ЦК единогласно.

При этом претензии Берии на первенство ни для кого не были секретом и вызывали беспокойство коллег. Заговор против него вызрел быстро, в дни июньского кризиса в ГДР, куда Берию отправили для наведения порядка. «Организаторами переговоров выступали Маленков и Хрущев. В необходимых случаях, в частности, для беседы с К. Е. Ворошиловым, подключался В. М. Молотов. Не все члены Президиума ЦК согласились с доводами Маленкова и Хрущева, и поэтому мнение старейшего члена Президиума ЦК Молотова было очень важно»[1312], — замечает историк Владимир Наумов. Хрущев вспоминал: «Когда Молотов еще пользовался у Сталина доверием, я лично слышал, как он очень резко высказывался против Берии… Поэтому, как только я заговорил с Молотовым, он полностью со мной согласился. “Правильно, что вы поднимаете этот вопрос. Я полностью согласен и поддерживаю вас. А что вы станете делать дальше и к чему это должно привести?” — “Прежде всего нужно освободить Берию от обязанностей члена Президиума ЦК, заместителя Председателя Совета министров СССР и от поста министра внутренних дел”. Но Молотов сказал, что этого недостаточно: “Берия очень опасен, и я считаю, что надо пойти на более крайние меры”. — “Может быть, задержать его для следствия?”»[1313].

Подготовку ареста взял на себя Булганин как министр обороны. На своей машине он привез в Кремль пять офицеров во главе с Москаленко. На другой прибыли Жуков, Брежнев, Неделин и др. «Всех нас Булганин провел в комнату ожидания при кабинете Маленкова, затем оставил нас и ушел в кабинет к Маленкову. Через несколько минут вышли к нам Хрущев, Булганин, Маленков и Молотов… В приемной все время находилось 15–17 людей в штатской и военной одежде. Это порученцы и лица, охраняющие и прикрепленные. И больше всего это люди от Берия»[1314], — свидетельствовал Москаленко.

Заседание Президиума ЦК 26 июня открыл Маленков. «Враги хотели поставить органы МВД над партией и Правительством. Задача состоит в том, чтобы органы МВД поставить на службу партии и Правительству, взять эти органы под контроль партии»[1315]. Молотов выступал вторым: «Я считаю, что Берия перерожденец, это человек, чуждый партии»[1316]. Рука Берии писала на листе бумаги: «Тревога! Тревога! Тревога!» Молотов на пленуме скажет, что Берию «песочили» 2,5 часа[1317]. Выступали все члены Президиума, наиболее мягко Ворошилов и Микоян. Условный сигнал Маленкова прозвучал около часа дня. Арестовывали Жуков, Москаленко, генералы Батицкий и Баксов, полковник Зуб и майор Юферов.

Ночью военные заменили охрану и вывезли Берию из Кремля. Содержали в подземном бункере штаба ПВО. Берия писал в Президиум письма, уверял в вечной любви и дружбе. 1 июля он клялся: «Вячеслав Михайлович! У меня всегда было прекрасное, ровное отношение с Вами. Работая в Закавказье, мы все высоко ценили Вас, считали верным учеником Ленина и верным соратником Сталина, вторым лицом после товарища Сталина… Если спросить мою семью, то Вам могут рассказать очень много хорошего о Вас, с моих слов». На следующий день Берия молил Президиум ЦК «назначить самую ответственную и строгую комиссию для строгого расследования моего дела, возглавив т. Молотовым или т. Ворошиловым»[1318].

На пленуме ЦК, который проходил 2–7 июля, основной доклад делал Маленков. Помимо прочего, именно на Берию он возложил ответственность за негативные оценки, которые Сталин дал Молотову и Микояну.

— Все его проделки через аппарат сводились к тому, чтобы создать такое положение, что он имеет реальную власть в руках, он контролирует ЦК и Правительство, он следит за каждым шагом нашим, он подслушивает нас, — говорил Молотов. — Этот человек дышит не нашим духом, он чуждый нашей партии, он от другого корня, он чужой человек. В нашей среде, в руководящем ядре, теперь, наконец, честные отношения, мы не боимся теперь говорить друг с другом, как недели полторы тому назад было, а так было[1319].

Пленум решил исключить Берию как врага партии и советского народа из рядов КПСС и предать суду. По итогам пленума Молотов выступил на партсобрании в МИДе. «Он заявил, что однопартийная система при всех ее преимуществах имеет и существенные недостатки. Различного рода сомнительные элементы, подобные Берии, которые в ином случае оказались бы в других партиях, в карьеристских целях вступают в КПСС, засоряя и дискредитируя ее. Ни до, ни после я больше ничего подобного от него не слышал»[1320], — вспоминал Трояновский.

Молотов внимательно следил за процессом Берии, слушая трансляцию по внутреннему радио. Он был одним из первых читателей протоколов допросов и показаний свидетелей. Он видел слова Поскребышева о том, что Берия на встречах со Сталиным «со свойственной ему хитростью начинал говорить о недостатках работы того или иного руководящего работника… Особенно он старался оклеветать работу т. Молотова как в МИДе, так и в Совмине». Читал Молотов и письмо бывшего следователя Ю. Визеля, который свидетельствовал: «В 1938 году, работая в органах МВД, я был включен Кобуловым и Берия в агентурно-следственную работу, результатом которой явились материалы, компрометирующие товарищей Ворошилова К. Е., Калинина М. И. и Жемчужину… Позднее мне стало известно, что следственный отдел по особо важным делам вел “расследование” дореволюционной деятельности товарища Молотова В. М. с целью компрометации его».

Молотов описал свои чувства: «Было большим плюсом для партии разоблачение Берия и ликвидация этой язвы (полубандита — чуждого ленинизму пройдохи)»[1321]. 23 декабря его расстрелял генерал Батицкий.

Главным же выигравшим оказался Хрущев. «Одержав верх над Берия, Хрущев сразу вырвался вперед, обеспечивал себе приоритетное положение в партийной иерархии, — подтверждал его зять Аджубей. — После расстрела Берия Хрущев даже внешне очень изменился, стал более уверенным, динамичным»[1322].

Оценки Хрущева я слышал из уст Молотова неоднократно. Он считал его человеком не без способностей, «бывалым» руководителем, хорошим тактиком. «Хрущев не дурак — сумел сколотить свой ЦК». Отмечал его стиль, связанный с поездками на места, за что его считали народным лидером. Главная претензия: он не считал Хрущева коммунистом. Младше Молотова лишь на четыре года, он в партию вступил только в 1918 году, когда, как говорил Молотов, «все уже стало ясно и многие примазались». На пенсии Молотов не жалел эпитетов в адрес Хрущева: «Прасол мелкого типа», «Человек малокультурный, безусловно», «Не по Сеньке шапка», «Недоразумение для партии»[1323]. Молотова возмущал стиль Хрущева, который принимал решения, не утруждая себя их проработкой. «Для стиля Хрущева характерна была удивительная легкость на всякие обещания, посулы, сногсшибательные сроки, единственным основанием которых была собственная интуиция Хрущева, его “нюх”»[1324], — подтверждал Шепилов. Позднее на этот управленческий стиль будет поставлено клеймо «волюнтаризма».

Хрущев прекрасно чувствовал механизмы властвования, настроения аппарата, который становился его главным козырем. Созданная в начале 1920-х годов Молотовым и Кагановичем система номенклатуры оказалась теперь в его руках. Шаг за шагом он максимизировал свои полномочия. На пленуме ЦК неожиданно и как бы мимоходом отказались от принципа коллективного руководства. В последние минуты его работы, констатировав исчерпание повестки дня, Маленков вдруг заявил:

— Президиум ЦК предлагает, товарищи, утвердить первым секретарем Центрального комитета товарища Хрущева. Требуются ли пояснения этого дела?

— Нет.

— Нет. Голосую. Кто за то, чтобы утвердить товарища Хрущева первым секретарем, прошу поднять руки. Прошу опустить. Возражающих нет? Заседание объявляю закрытым[1325].

С этого момента любой существенный вопрос до его постановки в правительстве должен был быть рассмотрен в ЦК. «Сделавшись первым секретарем ЦК, Хрущев просто надел уже разношенные и удобно подогнанные Сталиным валенки и потопал в них дальше»[1326]. Николай Байбаков объяснял: «Не числилось за Никитой Сергеевичем ни громких всенародных деяний и заслуг, ни теоретических работ… Зато бытовало мнение — крепок, ухватист, хороший хозяйственник, то есть типичный партийный практик, умеет вызывать к себе симпатию простой речью и обхождением, располагал к себе и внешний облик: простецкое лицо и жесты, простодушие как знак добропорядочности… Может быть, и хватит с нас непреклонности и суровости вождей, постоянного, почти на пределе напряжения сил»[1327].

Хрущев быстро выдвигал на партийные и государственные посты «своих людей». Взял на вооружение метод ублажения коллег и подчиненных, заметно повысив зарплату аппарата и расширив привилегии. С 1 сентября 1953 года устанавливался строго нормированный рабочий день: для центральных учреждений — с 9 до 18, для местных — с 10 до 19 часов. Категорически запрещалось вызывать сотрудников на работу в неурочное время или удлинять рабочий день. «На Воробьевых горах недалеко от смотровой площадки были построены особняки, получившие в народе название “Заветы Ильича”. Сделаны они были по одному проекту: двухэтажные, в каждом примерно восемь комнат, отдельный гараж. Даже мебель там была одинаковая — сделанная на фабрике “Люкс”. Первым туда переехал Хрущев, у него был особняк рядом с бассейном (бассейн был общий)»[1328], — вспоминал племянник Молотова Влад. Остальным скоро не оставили выбора. Жилые корпуса в Кремле были снесены — на их месте начиналось строительство стеклянной коробки Дворца съездов.

Огромным преимуществом Хрущева окажется его участие в тройке Президиума ЦК по «приведению в должный порядок» бумаг Сталина. Маленков покинул пост секретаря ЦК, Берия был репрессирован, а его бумаги, как и архив Сталина, оказались в руках Хрущева. Его люди работали с документами денно и нощно, собирая, помимо прочего, пространные досье на каждого из коллег: дело Берии показало высокую эффективность обвинений, связанных с участием в репрессиях. В 1955 году Хрущев подпишет акт об уничтожении 11 мешков с протоколами Политбюро и отчетами ЦК Компартии Украины об арестах врагов народа во времена его руководства республикой[1329]. Как подчеркивал научный директор Российского военно-исторического общества Михаил Мягков, «ни до него, ни после архивы не подвергались такой люстрации, которая была при Хрущеве»[1330]. С этого момента он мог смело разоблачать преступления Сталина и других его соратников.

«Хрущев распространял свое влияние на все новые сферы политики постепенно. Поначалу он был сама скромность.

“Вот вздумали: Сталин — Хрущев… Да Хрущев говна Сталина не стоит”.

Ему, видимо, так понравилась эта образность, что он несколько раз повторял эту фразу и в личных беседах, и на различных официальных заседаниях… Не допускал никаких резкостей и личных выпадов, предоставлял каждому широкую инициативу в своей сфере:

— Смотрите сами. Решайте сами. Вы лучше меня знаете это дело. Не мне вас учить»[1331], — вспоминал Шепилов.

Все знали, что, обладая большим практическим опытом, Хрущев был не очень образован. «Никита Сергеевич сам никогда не писал: у него были трудности с орфографией, и он это знал. Я видел всего одну его надпись на документе в таком варианте: “Азнакомица”»[1332]. Но говорить Хрущев умел бойко, выделяясь живостью, образностью речей. Готовя доклад, вызывал стенографистку и надиктовывал свои мысли. Но он был и мастером импровизаций, которые оперативно редактировались многочисленным штатом спичрайтеров и литературных редакторов. Речи звучали по 5-12 часов, занимая на следующий день 5-10 газетных полос[1333]. Анекдот тех лет. Вопрос армянскому радио: «Можно ли завернуть в газету слона?» Ответ: «Можно, если в газете опубликовано выступление Хрущева».

Была и группа вопросов, по которым поначалу Хрущев импровизаций не допускал, поскольку в них не разбирался. К их числу относилась и внешняя политика. Вспоминали обсуждение международной тематики в Политбюро при Сталине:

«Вдруг он остановился против Хрущева и, пытливо глядя на него, сказал:

— Ну-ка, пускай наш Микита что-нибудь шарахнет…

Одни заулыбались, другие хихикнули. Всем казалось невероятным и смешным предложение Хрущеву высказаться по международному вопросу»[1334].

В 1953 году, пишет Трояновский, Хрущев и Молотов «достаточно продуктивно координировали свои действия на внешнеполитическом поприще. Во всяком случае мы, работники секретариата Министерства иностранных дел, тогда еще не замечали между ними каких-либо серьезных споров, а тем более конфликтов»[1335]. Шепилов подтверждал, что «в течение сравнительно долгого времени Хрущев не вмешивался в вопросы внешней политики и не высказывался по ним. Он признавал абсолютный приоритет в этой сфере В. М. Молотова и испытывал даже чувство своеобразного почтительного страха перед сложностью международных проблем…

— Удивляюсь я на Вячеслава. Какую голову надо иметь. Ведь весь мир надо в голове держать. Это хорошо, что он у нас на этом деле сидит. Надежно. Он не сплошает. И осторожный. А тут и нельзя с бухты-барахты. Да, Вячеслав — голова»[1336].

Хрущев начал с экономики, с упором на аграрный сектор. На августовской сессии Верховного Совета 1953 года Маленков провозгласил новую экономическую программу: выровнить темпы развития легкой и тяжелой промышленности, уменьшить налоги с сельских жителей, увеличить заготовительные цены на мясо, молоко, шерсть, картофель, овощи, поощрять развитие подсобных хозяйств[1337]. Это закреплялось решениями сентябрьского пленума ЦК, на котором Хрущев делал свой первый основной доклад — по сельскому хозяйству, с которого, собственно, и стартовали его реформы. За ним последуют десятки пленумов, совещаний работников и передовиков сельского хозяйства, заседаний по отраслям аграрного производства и его региональным аспектам с многочасовыми речами Хрущева и очередными «прорывными» идеями, которые нередко противоречили предыдущим. Так, в сентябре ставилась задача увеличения продукции путем интенсификации сельского хозяйства, повышения урожайности полей и продуктивности животноводства: «Брать больше с каждого гектара земли».

7 декабря при Совмине создавалось Бюро по сельскому хозяйству и заготовкам, которое возглавил Хрущев, добавивший через это к высшему партийному посту членство в президиуме Совмина и должность зампреда правительства. В конце января 1954 года он подал в президиум ЦК записку, в которой констатировал глубокий кризис деревни. Предлагалось, во-первых, резко увеличить посевы кукурузы, во-вторых, расширить площадь пашни за счет освоения целинных и залежных земель — в полном противоречии с сентябрьскими решениями. Постановление на этот счет было принято на февральско-мартовском (1954 года) пленуме, на котором Хрущев выступил с восьмичасовым докладом.

Единственным членом ЦК, высказывавшим сомнения, оказался Молотов: «Целину начали осваивать преждевременно. Безусловно, это была нелепость. В таком размере — авантюра. Я никогда не был против освоения целины, хотя Хрущев меня объявил главным противником целины. Но я с самого начала был сторонником освоения целины в ограниченных масштабах, а не в таких громадных, которые нас заставили огромные средства вложить, нести колоссальные расходы вместо того, чтобы в обжитых районах поднимать то, что уже готово… Я предлагал вложить эти деньги в наше Нечерноземье, а целину поднимать постепенно. А Хрущев нашел идею и несется, как саврас без узды!.. Сумей рассчитать, прикинь, посоветуйся, что люди скажут. Нет — давай, давай»[1338].

Ценой героических усилий в засушливых районах, главным образом Казахстана, было распахано около 40 миллионов гектаров. Только в 1954–1958 годах на это было потрачено 30,7 миллиарда рублей, или 31,6 процента всех средств, выделенных на сельское хозяйство. В первые годы после начала освоения целина давала зерно. Но дальше отсутствие севооборотов, низкая агротехника привели к быстрой эрозии плодородного слоя, который уносили пылевые бури. Было уничтожено овцеводство, причем не только в Казахстане, но и в Центральной России. Старопахотные районы Центральной России оказались в забвении. Из-за острой нехватки техники, которая вся была брошена в Казахстан, хлеборобы по всей стране несли огромные потери, вынуждены были возвращаться к простейшим машинам и ручному труду[1339]. Решающими звеньями подъема сельского хозяйства объявлялись то удобрения, то увеличение посевов кукурузы и гороха, то поливное земледелие с рисоводством. Егор Гайдар писал: «Государственные запасы зерна в 1953–1960 гг. постоянно сокращаются, используемые ресурсы превышают государственные закупки»[1340]. Не случайно, что в годы правления Хрущева наша страна стала импортером зерна.

Важной вехой на пути к единовластию Хрущева стало празднование его 60-летия. Многоопытный Чарлз Болен подметил, что после статей, воспевших по этому поводу «славного сына рабочего класса», он как минимум сравнялся по влиянию с Маленковым и Молотовым[1341]. Празднование 300-летия воссоединения Украины с Россией Хрущев также превратил в едва ли не личное триумфальное мероприятие: провел юбилейные сессии Верховных Советов РСФСР и УССР, наградил Украину и Киев орденами Ленина. Торжества завершались 30 мая 1954 года военным парадом, демонстрацией на Красной площади и грандиозным приемом в Кремлевском дворце. «Безраздельным героем приема был Хрущев, — зафиксировал Шепилов. — Провозглашая тост за тостом, опрокидывая рюмку за рюмкой, он весь сверкал от удовольствия… Весь зал заполнял теперь голос, жесты, лоснящиеся от жирных блюд улыбки того, кого именовали теперь Первым секретарем ЦК. И все растущий круг фаворитов уже услужливо называл его тем отвратительным и зловещим именем, которое перекочевало из сталинской эпохи — “хозяин”»[1342].

Но Хрущеву не терпелось преподнести Украине еще и подарок с царского плеча. В перерыве одного из многочисленных совещаний по сельскому хозяйству в комнате Президиума он неожиданно предложил передать Крым из РСФСР Украине. «Я думаю, возражений не будет?» Н. Булганин, А. Микоян, А. Кириченко, Л. Каганович и другие откликнулись возгласами: «Правильно! Принять! Передать!» И только стоявший у дверей в соседнюю комнату в ожидании какого-то телефонного разговора В. Молотов сказал, ни к кому не обращаясь:

— Конечно, такое предложение является неправильным. Но, по-видимому, придется его принимать[1343].

Одна сомнительная инициатива за другой проходила в Президиуме ЦК. «И у Хрущева с каждым разом постепенно нарастала уверенность в себе, в голосе усиливался металл, в тоне начали преобладать повелительные нотки»[1344]. Первый секретарь позволял теперь высказываться по любой проблеме. Импровизации на внешнеполитические темы стали настоящим кошмаром для МИДа, особенно когда на выступлении присутствовали иностранные корреспонденты, немедленно передававшие на ленты все более новые и все более смелые внешнеполитические инициативы с использованием все более залихватской лексики. Представьте себе ощущения Молотова, который мог порой часами сидеть с экспертами над одной фразой или словом. Поскольку остальные члены Президиума не имели привычки возражать первому секретарю, роль единственного оппонента по принципиальным вопросам вновь пришлось взять на себя Молотову. При этом поначалу еще можно было предположить, что Хрущев проявит большую терпимость к чужому мнению, чем его предшественник…

Повод для личного вступления Хрущева на международную арену появился в связи с контактами по партийной линии. В августе 1954 года в Москву прибыла делегация лейбористской партии во главе с Эттли и Бивеном. Маленков пригласил их к себе на дачу. Посольство устроило прием, на который пришли Маленков, Молотов, Хрущев. Англичане дали высокие оценки Маленкову. Но Хрущев вызвал, мягко говоря, недоумение. На Хейтера он произвел впечатление человека «невоспитанного, нахального, болтливого, невыдержанного, ужасающе невежественного в вопросах внешней политики». Он постоянно перебивал других, при этом Трояновскому приходилось при переводе постоянно поправлять сказанное, а Маленкову — еще и объяснять. «Быстрый, но не умный, — суммировал британский посол, — как молодой бычок, который, если ему указать направление, непременно достигнет своей цели, снося все на своем пути»[1345].

При Сталине за рубеж из высшего руководства выезжали Молотов и Микоян. Теперь уже Хрущев и его коллеги с азартом неофитов бросились осваивать новую для себя сферу, не испытывая необходимости в профессиональной поддержке. 29 сентября Хрущев — естественно, без Молотова — прибыл в Китай на торжества по случаю пятой годовщины образования республики. Знающий китаист Александр Панцов замечал: «Роковую ошибку он совершил с самого начала: ему ни в коем случае нельзя было первым наносить визит Мао. Следовало добиваться, чтобы Мао Цзэдун вначале приехал к нему. Но Хрущев, поняв, что может увидеть Китай, радовался, как ребенок… Не соблюдая протокола, лез обниматься и целоваться с Мао, что повергало китайцев в шок, балагурил, рассказывал о любовных похождениях Берии, много обещал и по-купечески много давал»[1346].

Все, что Молотов и Сталин в течение многих лет добивались у Чан Кайши, Рузвельта, Трумэна, Черчилля, Мао, было сдано в один момент. Хрущев отказался от долей в четырех совместных предприятиях, аренды военно-морской базы в Люйшуне, секретных соглашений, предоставлявших Москве привилегии в Маньчжурии и Синьцзяне. Первый секретарь обещал также передать Китаю секрет атомной бомбы, построить подводный флот и 141 предприятие. Но все эти жесты возымели далеко не тот эффект, которого добивался Хрущев, не удосужившийся изучить партнера по переговорам и нравы страны. Мао воспринял хрущевское радушие «как признак слабости. Встреча на высшем уровне убедила Председателя, что новый советский лидер “большой дурак”» [1347].

20 декабря 1954 года Хрущев поставил на Президиуме вопрос о создании Верховного Совета обороны — в формате ГКО или Ставки военного времени, — подотчетного ЦК КПСС. За этим стоял центральный вопрос — кто будет Верховным главнокомандующим. Молотов выступил против нового органа, доказывая, что в мирное время достаточным был бы Совет обороны из членов Президиума ЦК. Его поддержал Маленков. Хрущев с ним, естественно, не согласился. Вопрос отложили[1348].

Итак, на пути к вершине у Хрущева оставалось досадное препятствие в лице Маленкова. И Молотова. Первый секретарь сумел найти действенную форму атаки на Маленкова: курс на борьбу с проявлениями бюрократизма в правительственных и советских органах. «Эта политика оформлялась постановлениями ЦК КПСС “О серьезных недостатках в работе государственного аппарата” (январь 1954 г.) и “О существенных недостатках в структуре министерств и ведомств и мерах по улучшению работы государственного аппарата” (октябрь 1954 г.). Конечная цель широко проводимой антибюрократической кампании становится понятной из итогов январского (1955 г.) пленума ЦК КПСС»[1349].

Январский пленум рассмотрел два разноплановых вопроса: «Об увеличении производства продуктов животноводства» и «О тов. Маленкове Г. М.». По второму вопросу Хрущев размашисто раскритиковал премьера за приоритет развития легкой промышленности, за претензии на руководство не только правительством, но и ЦК, за стремление «к дешевой популярности», за некомпетентность и безынициативность. Симптоматично, что теперь и против Маленкова прозвучали обвинения в организации репрессий. Присоединился к критикам Маленкова и Молотов. Вспоминая этот эпизод на пенсии, он скажет: «Я его критиковал за то, как он вел себя после Сталина. Его первый недостаток заключался в том, что он сразу попал в руки правых по политическим вопросам, а во-вторых, он вел себя не как настоящий член ЦК, когда сделался Председателем Совмина… Без теоретического понимания социализма нельзя долго держаться на ногах». Вместе с тем Молотов сожалел, что ангажировался в борьбе против Маленкова, считал это скорее своей ошибкой и признавал, что у того после пленума были основания для личной обиды[1350].

Маленков потерял пост главы правительства. Каганович писал: «Председателем Совета министров Хрущев предложил Булганина, хотя более естественной кандидатурой должен был быть Молотов»[1351]. Сам Молотов предлагал кандидатуру Хрущева[1352]. Полагаю, тем самым он считал возможным отодвинуть его от руководства партией, лишая главного аппаратного козыря. Но большинство согласилось с кандидатурой Булганина. Хрущев не хотел ни уходить с поста первого секретаря, ни пускать столь сильную фигуру, как Молотов, на пост председателя правительства. 7 февраля было принято окончательное решение о создании Совета обороны как постоянно действующего органа. Вопрос о председателе теперь решился однозначно — Хрущев. Молотов тоже оказался в его составе — вместе с Булганиным, Ворошиловым, Кагановичем, Жуковым и Василевским.

Теперь наступила очередь Молотова. Жесткая атака, начавшаяся с весны 1955 года, имела исходной целью подорвать его авторитет в двух областях, где он казался неколебимым: марксистско-ленинская теория и внешняя политика.

5 мая ведущие работники идеологического фронта ЦК КПСС пишут записку (ясно, не по собственной инициативе) о наличии в докладе Молотова на Верховном Совете 8 февраля (вспомнили!) грубейшей политической ошибки. Там он сказал, что в СССР «уже построены основы социалистического общества», тогда как правильная формулировка должна была говорить о «построении в основном социалистического общества». Хрущев, который стоял за этой запиской и ранее не был замечен в каком-либо интересе к теории, ставил под сомнение его (Молотова!) большевистскую грамотность. Молотов действительно считал, что до полной победы социализма в стране еще далеко, и в ответной записке 18 мая уверял: «Разумеется, дело завершения строительства социалистического общества и перехода от социализма к коммунизму достаточно длительный процесс и связано с достижением значительно более высокого экономического уровня, с дальнейшим повышением уровня коммунистического воспитания людей, а также с соответствующими международными условиями»[1353]. Но Президиум ЦК был непреклонен: основы социализма были построены еще в 30-е годы, а теперь его победа была безусловной. Молотова обязали написать опровержение, которое появится в «Коммунисте» в начале октября: «Считаю свою формулировку по вопросу о построении социалистического общества в СССР, данную на сессии Верховного Совета СССР 8 февраля 1955 года, из которой можно сделать вывод, что в Советском Союзе построены лишь основы социалистического общества, теоретически ошибочной и политически вредной». Редакционная статья в том же номере журнала доказывала «теоретическое банкротство» тех, кто использовал устаревшие формулы[1354].

Одновременно под сомнение ставилась компетентность Молотова в международных вопросах. Как только Франция депонировала в Западноевропейский союз документ с ратификацией Парижских соглашений, Хрущев объявил об аннулировании Верховным Советом советско-французского договора 1944 года в связи с несовместимостью с ним Парижских соглашений. С той же мотивировкой был аннулирован и договор 1942 года между Советским Союзом и Великобританией. Нетрудно представить, насколько Молотов был недоволен отправкой в корзину добытых потом и кровью боев Великой Отечественной соглашений. Его помощник Ерофеев писал, что аннулирование договоров «было серьезной ошибкой, одной из тех, которые не раз допускал Хрущев»[1355].

Стандартным обвинением Молотова со стороны Хрущева и его соратников станет противодействие заключению мирного договора с Австрией. Более того, Хрущев это сделает одной из своих любимых баек. Он будет ее рассказывать даже Джону Кеннеди в мае 1961 года[1356]. На самом деле Молотов и возглавляемый им МИД предложил триединую формулу решения австрийской проблемы. Первое: «урегулирование австрийского вопроса нельзя рассматривать вне связи с германским вопросом, особенно ввиду имеющихся планов ремилитаризации Западной Германии, что усиливает опасность поглощения (аншлюса) Австрии». Второе: «Австрия должна взять на себя обязательство не вступать в какие-либо коалиции или военные союзы, направленные против любой державы» антигитлеровской коалиции. Третье: необходим «безотлагательный созыв совещания четырех держав» для рассмотрения германского вопроса и заключения мирного договора с Австрией[1357].

Молотов не спешил, понимая, что вывод войск из части советской зоны оккупации, в которую входила и Австрия как регион Германии к моменту завершения войны, и мирный договор с ней, означавший ее независимость, были крупными политическими козырями в руках Москвы, которые можно было серьезно разыграть. Напротив, Президиум ЦК постоянно торопил МИД с односторонними уступками, причем не только по этому вопросу. «Кто-то в Министерстве иностранных дел называл такую политику уступок игрой в поддавки»[1358], — писал Трояновский. Молотов в эту игру не играл никогда. Весной 1955 года пять представленных МИДом проектов решений австрийского вопроса были Хрущевым отвергнуты[1359]. Но разногласия не носили принципиальный характер. Максимум, что инкриминировали Молотову на июньском пленуме 1955 года, — промедление[1360]. В ходе советско-австрийских переговоров в Москве были сняты спорные вопросы о правах СССР на бывшую германскую собственность в Австрии, а Кремль дал добро на вывод оккупационных войск и подписание государственного договора. Австрийский премьер вспоминал слова Хрущева: «Вы знаете, господин Рааб, это первый раз в моей жизни, когда я сижу рядом с настоящим капиталистом»[1361].

14 мая в Вене был прекрасный солнечный день, улицы заполнены людьми, с восторгом приветствовавшими машины глав делегаций. В 16.30 западные министры встретились с Молотовым. Даллес предложил ему занять председательское место, чем он не преминул воспользоваться. Согласование окончательного текста договора уже не заняло много времени. Но Молотов не был бы самим собой, если бы даже в этот момент не попытался добиться чего-нибудь еще. Он зачитал тест проекта декларации об австрийском нейтралитете и предложил его подписать. Западные партнеры запротестовали и ограничились обещанием. Молотов не стал упорствовать. Новый глава британского МИДа Гарольд Макмиллан, который первый раз лично с ним встречался, записал: «Он, безусловно, председательствовал на нашем собрании со скрупулезной корректностью, не теряя времени и с опытом профессионального председателя. Этим вечером после ужина в американском посольстве он пребывал в хорошем настроении и позволил себе тяжеловатые шутки, что означало русскую манеру быть расслабленным». После ужина разговоры перешли на саммит «Большой четверки». Даллес и Макмиллан предлагали предварительно провести переговоры министров иностранных дел. Молотов не видел в этом необходимости, считая, что для саммита все готово, и несколько раз повторил, что отношениям между странами необходимо придать «новый импульс». Согласовали время: конец июля — начало августа. В качестве места встречи Молотов предлагал Вену, Даллес возражал: Эйзенхауэр никогда не приедет в страну, где еще находятся советские войска. Так возникла Женева.

На следующий день во дворце Бельведер Молотов вместе с коллегами из США, Англии, Франции и Австрии поставил свою подпись под договором о восстановлении независимой и демократической Австрии. Министры по ходу дела выходили на балкон дворца, чтобы поприветствовать собравшуюся толпу. «Полагаю, Молотов собрал наиболее громкие аплодисменты», — не без зависти заметил Макмиллан. За подписанием последовал обед на две тысячи человек в бальном зале дворца Шенбрунн. Вечером Макмиллан был приглашен Молотовым на его виллу, где они «провели приятный вечер, обсуждая широкий круг вопросов. Среди них была музыка, и он рассказывал о своем глубоком интересе к музыкальным занятиям внучатой племянницы и внучки. Он, конечно, показал в тот вечер мягкую часть своего характера. Его большая круглая голова производила впечатление силы, и его густые черные усы обрамляли любопытно мечтательные глаза. С одной стороны, он казался эффективным оператором, с другой — в чем-то философом»[1362].

Молотов остался в Австрии еще на несколько дней в качестве гостя Рааба. Во время совместного посещения оперы, где давали «Травиату», он поразил австрийских коллег весьма профессиональным знанием деталей игры оркестра и оценками исполнения арий. Съездил Молотов и на нефтяные месторождения в Адерклаа и Матцене, на которые Москва имела виды. «Он оставил то, что, без сомнения, и хотел — хорошее впечатление, — писал Бромадж. — Он был изысканным, понимающим человеком, безусловно, хорошего воспитания и культуры»[1363].

Не Австрия станет предлогом для экзекуции над Молотовым. А Югославия, поставленная вдруг в центр всей внешней политики, исключительно ради этой цели.

Против течения

Молотов полагал, что в советско-югославских отношениях не все зависело от Москвы, но сделал еще в 1953 году шаги к их размораживанию на государственном уровне, не считая нужным развивать их по партийным каналам, коль скоро Югославия давно распрощалась с соцлагерем и сотрудничала с НАТО. «И это, разумеется, полностью ее внутреннее дело. Советский Союз стремится к развитию советско-югославских отношений в экономической, политической и культурной областях»[1364]. Кроме того, Молотов не мог легко забыть тот факт, что Тито вырезал всю просоветскую часть югославской компартии. Формула замирения, предлагавшаяся Хрущевым, была иной и описывалась популярной в те годы народной частушкой:

Молотов напишет: «В 1955 году, весной и летом, Хрущев, Микоян и др. с большим шумом повернули курс политики партии в сторону титовцев, что означало грубо оппортунистическое отступление от ленинских позиций. Уже в 1955 году мне пришлось пойти на прямой разрыв с тогдашним руководством ЦК, прежде всего с Хрущевым… Меня пытались отговаривать от выступления против Хрущева такие старые цекисты, как Каганович, Микоян, но я считал долгом коммуниста не молчать, а выступить с критикой позиций Хрущева не только на п/бюро, но и на Пленуме ЦК. Это было правильным. Может быть, следовало сделать это еще решительнее и шире, но принципиальная позиция, занятая мною по югославскому вопросу, целиком подтвердилась»[1365].

Как это было? 10 марта в «Правде» были опубликованы выдержки из выступления Тито, в которых содержалась прямая критика Молотова. Он промолчал. 8 мая вышла статья Жукова к 10-летию Победы, где, помимо прочего, указывалось на большие заслуги Тито в годы войны и высказывалось сожаление по поводу советско-югославской размолвки. Молотов по этому поводу заявил, что «санкционировал эту статью не ленинец, а обыватель». Эти его слова стали предметом разборки на Президиуме, где были расценены как «антипартийная выходка»[1366].

А Хрущев собрался в Белград. При подготовке директив для встречи с Тито Молотов и МИД предложили поставить вопросы о выходе Югославии из Балканского пакта, присоединении к Варшавскому договору, возобновлении действия советско-югославского договора 1945 года. Мидовский проект вызвал резкие возражения Хрущева, полагавшего, что «неоднократные заявления руководителей Союза коммунистов Югославии о верности марксизму-ленинизму» создают предпосылки для сотрудничества и по партийной линии. Надо посыпать голову пеплом, отмести все наслоения, ответственность за которые предлагал возложить на Берию и Абакумова[1367]. Едва вступив 26 мая на югославскую землю, Хрущев назвал Тито «дорогим товарищем» и повинился за прежнее советское поведение. Ответом было молчание и приглашение к «господам» занять места в машинах.

Тито взял на вооружение шик и пренебрежительный тон. Он лично возил гостей на своем открытом «кадиллаке» в собственных резиденциях в Бриони и на озере Блед, отправил их на мировые курорты Опатия и Риека, катал на своих яхтах по Адриатике. Неприятности для советской делегации следовали одна за другой. «Тито и его главные министры прибыли на вечерний прием в роскошном Белом дворце при полном параде — в вечерних костюмах, с женами в дорогих платьях и драгоценностях, а на Хрущеве и его спутниках были мешковатые летние пиджаки. Во время тура советской делегации по стране ее принимали с явной холодностью. Когда они шли на яхте по Адриатическому морю, у Хрущева на глазах у Тито разыгралась морская болезнь. На приеме в советском посольстве Хрущев умудрился напиться»[1368].

Югославский лидер дождался от Хрущева признания неправоты СССР по всем вопросам. Присоединяться к соцлагерю — в любой форме — Тито отказался. На заключительном ужине, как свидетельствовала выступавшая в роли хозяйки вечера знаменитая певица Галина Вишневская, Хрущев все время поднимал тосты и норовил расцеловаться с Тито. «Йося, да перестань ты сердиться. Ишь, какой обидчивый! Давай лучше выпьем — кто старое помянет, тому глаз вон». Но Тито был непреклонен. «Спокойно, по-хозяйски наблюдал он, как посланники великой державы перед ним шапки ломают. Чувствовалось, что ему хочется продлить удовольствие, что он давно ждал этого часа: нет-нет да и промелькнет в глазах ироническая ухмылка»[1369].

Однако результаты визита были, естественно, названы огромным успехом советской дипломатии. 6 июня Хрущев на Президиуме ЦК восторженно рассказывал о своем югославском турне. При обсуждении проекта постановления Молотов возразил против ключевой фразы о том, что «в процессе переговоров по партийным вопросам, в которых советская делегация последовательно отстаивала принципы марксизма-ленинизма, достигнуты первые результаты». И тут на него началась жесткая атака.

— После выступления товарища Молотова нельзя так теперь оставлять дело, — взорвался Микоян. Его поддержали Булганин, Суслов и Маленков. Ворошилов предлагал не превращать пустяковые вопросы «черт знает во что». Молотов парирует:

— Результаты поездки большие и положительные. Я не согласен с некоторыми положениями. По партийной линии не добились результатов. Наши отношения с Югославией ухудшились из-за националистического уклона, а не из-за Берии. Стоит возразить — говорят: «Мешаете работе».

Хрущев подвел черту, предложив поставить вопрос в принципиальную плоскость и вынести сор из избы — на рассмотрение пленума ЦК и международного комдвижения.

— Записать, что товарищ Молотов имеет свою точку зрения, и мы ее осуждаем. Мне, докладчику, дать сказать, что у нас есть разногласия. Пленум ЦК должен занять свое место в решении внутрипартийных и международных вопросов[1370].

К этому времени разногласия Молотова с Хрущевым перестали быть секретом и для аппарата МИДа, который невольно становился и свидетелем, и участником конфликта. Трояновский вспоминал: «Молотов не мог примириться с тем, что Хрущев, которого он считал дилетантом во внешней политике, захватил инициативу, оттеснив его, признанного мастера дипломатии, на второй план. И при всей своей выдержке наш министр стал нервничать. В некоторых случаях он открыто критиковал Хрущева… Со своей стороны и Хрущев не стеснялся в выражении недовольства позицией министра иностранных дел. Сначала это делалось в закрытом порядке, не публично… Мне пришлось наблюдать, как Хрущев обратился к руководящим работникам МИДа — там присутствовали, если память мне не изменяет, заместители министра Громыко, Зорин и Семенов и член коллегии Ильичев — и принялся их критиковать. Почему так получается, говорил он, что на заседаниях Президиума ЦК один Вячеслав Михайлович всегда выступает по вопросам внешней политики? А где все другие коммунисты Министерства иностранных дел? Почему они молчат? Видимо, ваша ведомственная дисциплина выше партийной. Молотов, кажется, приучил вас держать язык за зубами. И далее в таком же духе»[1371].

Хрущев активно взялся за кадры МИДа, в массовом порядке наводняя его проверенными работниками партийных органов, знавших о дипломатии со страниц центральных газет. Появилось еще одно конфликтное поле: Молотов считал дипломатию сферой деятельности профессионалов. В числе обвинений его со стороны Хрущева прозвучит и такое: «Он тормозил укрепление МИДа партийными кадрами. Но мы послали туда Патоличева, Тевосяна, Пономаренко, Пегова, Гришина, Громова и других партийных работников. Это крупные работники, и многие из них являются членами ЦК и кандидатами в члены ЦК. Это правильный вопрос международной политики. Надо, чтобы это было не в руках чиновников. Это большой политический вопрос, и он должен быть в руках Центрального Комитета»[1372].

Экзекуцию над Молотовым решено было отложить на месяц, дождавшись его возвращения из США, где отмечалось 10-летие создания ООН. В Нью-Йорк добирался на пароходе, а оттуда в Сан-Франциско решил поехать на поезде, чтобы иметь возможность посмотреть всю страну. «Мы проехали по железной дороге три дня и две ночи, — припоминал тогдашний помощник Молотова Анатолий Добрынин. — На станциях собиралось много любопытствующих, желавших увидеть “живого Молотова”. Холодная война была в разгаре, но поездка прошла, к счастью, без всяких эксцессов или инцидентов. Лишь на остановке в Чикаго, где живет много эмигрантов славянского происхождения и где находилось руководство профсоюзов, враждебно настроенных против СССР, собралась довольно большая толпа, которая, когда Молотов выглянул из окна, начала громко кричать: “Бу-у-у…” (но без других проявлений прямой враждебности)»[1373].

В Сан-Франциско, писал Федоренко, «советская делегация во главе с Молотовым неизменно была в центре всеобщего внимания. Он всегда находился в окружении дипломатов и журналистов». Организовали пресс-конференцию. «Конференц-зал был переполнен. Пришли, видимо, не только сотни аккредитованных журналистов. Многим американцам было очень любопытно посмотреть вблизи на “второго человека” в Кремле… Ответы Молотова были хлесткими, но без пренебрежительной иронии. Журналисты порой даже не успевали их осмыслить. Вопросы задавались один другого каверзнее. Однако Молотов отвечал спокойно, убедительно… Мы покинули сцену, где пробыли около часа, под гром аплодисментов. Нет, конечно, это не означало одобрения нашего мировоззрения, которое утверждал Молотов в ответах. Но, думается мне, это была дань человеку, с такой убежденностью излагавшему свои аргументы»[1374].

В выступлении Молотова (время для него пожертвовали делегации всех соцстран) на торжественном заседании в том же Опера-хаусе, что и десятилетием ранее, обратили на себя внимание новые моменты, прежде всего в германском вопросе:

— Советский Союз выступает за воссоединение Германии — воссоединение на миролюбивых и демократических основах. Какой режим должен и будет превалировать в единой Германии — это вопрос, который должен решить сам немецкий народ на свободных общегерманских выборах[1375].

20 июня был устроен грандиозный прием от имени Эйзенхауэра. Подходя к главам делегаций, он удостоил Молотова беседы весьма дружеского свойства. После приема министры иностранных дел направились в известный Юнион Клаб, где провели переговоры о предстоявшем саммите в Женеве. «Молотов был в довольно озорном настроении, он принял почти все процедурные планы, которые мы предложили для июльской встречи, — заметил Гарольд Макмиллан. — Но после этого сказал, что окончательные детали должны согласовать три посла с Государственным департаментом в Вашингтоне»[1376]. В иные времена Молотов мог бы проявить большую самостоятельность. Сейчас же, не имея инструкций Президиума, он был связан. Западным партнерам уже были очевидны признаки ослабления его позиций, о чем напишет Чарлз Болен. И добавит, что внешне это никак не проявлялось: «За десятилетия общения с Молотовым у меня возникло чувство завистливого восхищения его твердым, прямым характером. Эмоции, будь то довольство или гнев, редко меняли выражение его стареющего белого лица с небольшими черными усами»[1377].

Были отдельные переговоры с Даллесом о предстоявшем саммите. Эйзенхауэр напишет: «Молотов делал упор на различные шаги, которые Советы предпринимали якобы для снижения напряженности — шаги, которые, за исключением австрийского договора, имели небольшое значение, как приглашение канцлеру Аденауэру посетить Россию, как переговоры между Советами и Японией или сближение Советов с Югославией. Фостер, со своей стороны, сконцентрировался на нашем желании обсуждать проблемы разоружения, объединения Германии, порабощенных народов и международного коммунистического заговора… Парадоксально, но один инцидент, который омрачил конференцию, дал основания для надежды. 22 июня русские сбили американский самолет морского патрулирования над Беринговым проливом. Когда Фостер выразил протест Молотову, тот высказал недоумение по поводу этого акта, а затем советское правительство действительно выпустило заявление с сожалениями и оплатило половину ущерба — чего никогда не делало ранее в эпизодах подобного рода»[1378].

Макмиллан получил приглашение на виллу советской делегации и описал приятную беседу: «Каждый раз, когда я встречался с Молотовым, меня поражала странная двойственность его характера. Несмотря на его репутацию жесткого, негативистского, брутального человека, при встрече с ним один на один возникала неожиданная притягательность и даже мягкость. Я почувствовал, что русские хотели разрядки, что их действительно пугали американские военные базы в Европе и что они хотели бы сократить расходы и усилия на вооружения. Но заплатят ли они за это цену?»[1379]

Из Нью-Йорка в Европу Молотов возвращался на «Куин Мери». С корабля попадал на «бал». 20 июня в его отсутствие Президиум обсуждал вынесение вопроса о разногласиях по Югославии на пленум. Ворошилов возражал: как бы люди не подумали, что в верхах драка.

— Никакой драки, а побьем одного, чтобы он знал свое место, — ответил Хрущев.

Перед пленумом, проходившим 4-12 июля, некоторые коллеги пытались отговорить Молотова от спора с Хрущевым. Но он был непреклонен и, высказавшись за необходимость «улучшить отношения Советского Союза с Югославией», подчеркнул, что причины для разрыва отношений в конце 1940-х годов были вескими. Прерываемый через фразу членами ЦК, Молотов проявил твердость:

— Во-первых, неправильно бросать вину за разрыв только на нашу партию, умалчивая об ответственности югославской компартии. Во-вторых, и это главное, не следует игнорировать, что в основе расхождений было то, что югославские руководители отошли от принципиальных интернационалистических позиций.

Вопрос заключался не только в делах прошлого — визит Хрущева мало что изменил.

— И после советско-югославской декларации Югославия продолжает развивать и пропагандировать старые взгляды, которые далеки от коммунизма, но близки к правым социал-демократам. Мы должны добиться, чтобы Югославия не вступила в Североатлантический блок, в тот или иной его международный филиал и чтобы Югославия вышла из Балканского союза. С ней надо сближаться на тех же основах, что и с Финляндией или Индией, но не на принципах марксизма-ленинизма[1380].

Молотову устроили показательную порку. В ходе бурного обмена мнениями между Молотовым и Хрущевым первый секретарь возложил на него и Сталина ответственность за разрыв отношений с Югославией, на который они пошли, «не спрашивая ЦК». Булганин начал с Югославии, а продолжил уже целым букетом претензий: «Мы имеем дело с человеком, потерявшим практическую перспективу». Микоян утверждал, что «Молотов живет только прошлым и вдохновляется злобой, которая накопилась у него за время этой советско-югославской драки». Суслов упрекал за «позицию перестраховки и только перестраховки, позицию пассивности, глубоко чуждую марксизму-ленинизму, — сложил руки и сиди, жди неизвестно чего, поглядывая в разные стороны, как бы чего не вышло, бдительность проявляя». Маленков требовал от Молотова «заявления об обязательстве исправить свое поведение, безусловно, отказаться от своих ошибочных взглядов». Сабуров доказывал, что на самом деле Молотова не устраивает фигура Хрущева — и в этом источник разногласий.

Громыко, хорошо почувствовавший, куда дует ветер, поддакивал: позиция его руководителя в югославском вопросе «является неправильной, глубоко ошибочной и несоответствующей интересам нашего государства», а МИД только тогда выполнит свое предназначение, когда будет следовать линии Центрального комитета нашей партии». Хрущев мог торжествовать. За Молотова не заступился ни один участник пленума. Возмутившись его напоминанием о том, что он 34 года сидит в Политбюро, Хрущев заявил о себе как преемнике и продолжателе дел Сталина:

— Товарищем Молотовым много просижено. Так что же теперь, ему за каждый год поклон отвешивать? Пора и давно пора пленуму Центрального комитета занять свое настоящее место как хозяина в партии, как руководителя партии, как руководителя страной, и отвечать. Я — человек, непосредственно которого поднял Сталин. Он поднял, он ухаживал, он растил, он учил[1381].

Пленум осудил «политически неправильную позицию т. Молотова по югославскому вопросу как не соответствующую интересам Советского государства и социалистического лагеря и не отвечающую принципам ленинской политики»[1382]. Было решено издать материалы пленума и обсудить их во всех партийных организациях. Особым иезуитством отдавало партсобрание в МИДе с участием 650 сотрудников. Молотов выступил с часовым докладом, в котором повторил положения своего выступления на пленуме. После чего сотрудники два дня несли по кочкам своего непосредственного руководителя. Партсобрание единогласно разделило «данную пленумом ЦК оценку ошибочной позиции тов. Молотова В. М. по югославскому вопросу». А сам он обещал «приложить все силы для проведения в жизнь линии ленинского Центрального комитета»[1383]. Министром иностранных дел Молотова пока оставили. Впереди был саммит, а опыт личного общения с лидерами стран Запада был только у него.

Советской делегацией на правах премьера руководил Булганин, в ее состав входили Хрущев, Молотов, Громыко и Жуков. После долгих колебаний Эйзенхауэр решил все-таки отправиться в Женеву, заверив, что не допустит «второй Ялты»[1384]. Британскую и французскую делегации возглавили премьеры — Антони Иден и Эдгар Фор. Первая за десятилетие встреча глав великих держав вызвала колоссальный интерес. Улицы Женевы были заполнены зеваками, многие из которых специально приехали ради столь знаменательного события. «Наши руководители демонстративно разъезжали по Женеве в открытых машинах и почти без охраны, показывая, что сталинские времена зашторенных автомобилей ушли в прошлое, — запомнил Трояновский. — …Газеты тут же подметили, что, в отличие от советских делегатов, президент Эйзенхауэр и Даллес передвигались по городу в бронированном автомобиле с многочисленной охраной»[1385].

Сама конференция, открытые заседания которой проходили в здании прежней Лиги Наций, откуда открывался замечательный вид на Женевское озеро и горы, оказалась довольно скучной и свелась к обмену политическими заявлениями. Именно этому был посвящен весь первый день. Булганин, подметил Макмиллан, «был дружески настроен по своим манерам, но жестким по существу. Эйзенхауэр сказал несколько приятных вещей и предложил, чтобы министры иностранных дел встретились на следующий день и обсудили повестку дня». Далее формат конференции напоминал ялтинский или потсдамский. По утрам встречались министры, а делегации в полном составе государств собирались во второй половине дня.

Главы МИДов согласовали повестку: воссоединение Германии, европейская безопасность, разоружение, контакты между странами Востока и Запада. Молотов предлагал добавить проблемы Дальнего Востока, мировой торговли и завершения холодной войны, но после контрпредложения Даллеса обсудить мировую коммунистическую экспансию предпочел не настаивать на расширенной повестке.

Булганин 21 июля произнес длинную речь и предложил текст договора о европейской безопасности между НАТО и Варшавским договором, который предусматривал и отказ от ядерного оружия. В планы западных держав это не входило. Громыко вспоминал, что заметное оживление вызвало напоминание Булганина о молотовской инициативе по вступлению в НАТО: «В течение нескольких минут ни одна из западных делегаций не произнесла ни слова в ответ на поставленный вопрос. Шея у Эйзенхауэра вытянулась и стала еще длиннее. Он наклонился к Даллесу, чтобы приватно с ним обсудить происходящее. С лица президента исчезла характерная для него улыбка… Как бы там ни было, но ни тогда, ни позже какого-либо формального ответа на свое предложение в Женеве мы так и не получили«[1386]. Самым примечательным предложением Эйзенхауэра стал план «открытого неба», предусматривавший взаимные наблюдательные полеты, что Хрущев расценил как схему легализации шпионажа без желания двигаться в сторону сокращения вооружений.

На следующий день министры практически согласовали тексты директив конференции для последующих переговоров по европейской безопасности и германской проблеме. Вечером российская делегация устраивала прием. Макмиллан записал: «Я все сильнее чувствовал, что Булганин, хотя и номинальный глава, имел небольшое значение и что Молотов был уже “больным человеком”. Хрущев — для меня загадка. Как может этот толстый, вульгарный человек с поросячьими глазками и бесконечным потоком речи быть реальным правителем — наследником царей — миллионов людей в этой огромной стране?»[1387]

Заключительный документ был облечен в форму директивы министрам иностранных дел. Трояновский перевел его окончательный текст на русский. «Когда согласование было закончено, я подошел к Молотову и попросил его посмотреть окончательный текст. Однако к тому времени его отношения с Хрущевым, видимо, очень обострились и поэтому он не захотел брать ответственность на себя. Сказал мне, чтобы я показал текст Хрущеву. Я пошел к Никите Сергеевичу, но тот послал меня обратно к Вячеславу Михайловичу. В конечном счете, текст так и остался непросмотренным и пошел в печать без высочайшего утверждения»[1388]. Могло ли такое случиться еще за несколько месяцев до этого?!

Чарлз Болен назвал Женеву «одной из самых бесплодных и разочаровывающих встреч»[1389]. Единственным конкретным решением стало соглашение о том, что здесь же в октябре пройдет конференция министров иностранных дел. Молотов был сдержан в своих оценках Женевского совещания. На XX съезде он скажет: «Оно наглядно показало реальные возможности уменьшения международной напряженности, улучшения отношений СССР с основными державами другого лагеря. Однако дальнейший ход событий выявил, что на пути улучшения отношений между этими странами имеется еще немало препон, которые создаются недальновидными сторонниками политики “с позиции силы”»[1390]. Как выяснится, основным препятствием на пути развития «духа Женевы» окажется Хрущев. Его американский биограф Уильям Таубман пишет: «Хрущев покинул Женеву воодушевленный, обнаружив, что противники, похоже, боятся нас не меньше, чем мы их. Это подтолкнуло его к тактике блефа и угроз ядерной войной как средству давления на американцев»[1391].

Тогда же «дух Женевы» привел на некоторое время к известному смягчению напряженности в мире. Конец лета — начало осени 1955 года были отмечены большим количеством реальных и символических шагов. 7 августа была проведена загородная дипломатическая вечеринка в Семеновском, в 60 километрах к юго-востоку от Москвы, где дипломаты катались на лодках, отдыхали в гамаках, обедали под музыку военного оркестра и смотрели по телевизору футбольный матч между «Спартаком» и английским «Вулфсом». Сесил Пэррот — временный поверенный Великобритании — отмечал исключительно «легкую атмосферу» вечера. «Микоян исполнил короткий армянский танец. Рейзен — бас в стиле Шаляпина — и Иванов — теплый баритон пели “Стеньку Разина”, и весь Президиум, включая Молотова, громко присоединился к хору»[1392].

После этого раута Молотов накоротке заехал к семье в Крым. Побывал и в своем детище — Артеке, где запомнился учительнице артековской школы Валентине Савельевой: «Вячеслав Михайлович только вышел на костровую площадку, как его обступили дети и начали забрасывать вопросами. Каждый пытался дотронуться до него, обратить на себя внимание. Молотов кому-то протянул на память какую-то вещицу — и тут же его стали осаждать такими же просьбами. Он старался никому не отказать — отдал ручку, носовой платок, значок снял, в общем, все содержимое карманов пошло на сувениры. Не исключено, что самые предприимчивые артековцы добрались и до пуговиц»[1393]. И сразу — назад в Москву, где было море дел.

На очереди были шаги к нормализации отношений с Западной Германией. Москву впервые посетил канцлер Аденауэр. В мемуарах он напишет, что за внешним стремлением к ослаблению напряженности «не было никаких признаков того, что русские изменили своей внутренней приверженности идее завоевания коммунизмом господства над миром. Советское руководство хотело передышки прежде всего для того, чтобы усовершенствовать свою собственную государственную машину. Отсюда следовало, что не в интересах Запада было предоставлять Советскому Союзу возможность передышки и возможность преодоления трудностей без соответствующей политической уступки с его стороны»[1394].

8 сентября Аденауэр приземлился в аэропорту Внуково, где его встречали Булганин, Молотов и Громыко в сопровождении роты почетного караула. Официальная часть визита началась рано утром следующего дня посещением Молотова. За этим последовали беседа с Булганиным и переговоры с участием Хрущева в особняке на Спиридоновке. Аденауэру «стала более чем очевидной доминирующая роль Хрущева. Он то и дело вмешивался в разговор, сам говорил подолгу, говорил запальчиво, а Булганин держался очень сдержанно… Молотов, чье “нет” много лет господствовало в международной политике, внешне не играл в истории московских переговоров никакой решающей роли». Не случайно, что «переговоры стали принимать довольно резкий характер, напоминая скорее спор, чем дипломатическую конференцию». Канцлеру не один раз пришлось брать себя в руки, чтобы не покинуть зал после гневных тирад Хрущева о зверствах нацистов и неблагодарности ФРГ[1395].

Москва поставила во главу угла вопрос о восстановлении дипломатических отношений. Аденауэр настаивал на освобождении всех германских военнопленных и добился согласия сделать это немедленно, хотя в СССР удерживались уже только обвиненные за конкретные военные преступления. Другим условием нормализации отношений канцлер называл готовность Москвы обсуждать проблему воссоединения Германии, и о такой готовности было заявлено. Отношения были восстановлены.

Шаги к нормализации отношений были предприняты на скандинавском направлении. В сентябре 1955 года был продлен на 20 лет советско-финляндский Договор о дружбе, сотрудничестве и военной помощи. Москва также отказывалась от аренды территории Порккала-Удд и ликвидировала там свою военно-морскую базу, хотя до окончания срока ее аренды оставалось еще 42 года. Как писал Хрущев, Молотов «не сразу понял полезность идеи, но не настаивал на отказе от нее»[1396]. Позднее последуют официальные визиты в Москву премьер-министра Норвегии Герхардсена, а весной следующего года — главы шведского правительства Эрландера.

Молотов меж тем вновь отправился в США — на 10-летие открытия Генеральной Ассамблеи ООН. По прибытии он пошутил, что «теперь дорога из Москвы в Нью-Йорк стала гораздо лучше и удобнее», чем в 1942 году. Обозреватели обратили внимание прежде всего на прогресс, достигнутый в те дни на переговорах о создании Международного агентства по атомной энергии[1397]. Но произошло и немаловажное событие, которое добавило разногласий с западными коллегами. 27 сентября египетский лидер Насер сделал заявление о сделке на покупку оружия в Советском Союзе. Москва заявляла себя как серьезный игрок на Ближнем Востоке, который рассматривался западными странами как их политическая вотчина.

Жесткий разговор на этот счет состоялся с Даллесом. Молотов заявил, что это чисто коммерческая сделка, но госсекретарь такого объяснения не принял. Макмиллану же он ответил, что «ему мало известно об этом вопросе, но он уточнит, и согласился, что доводить до обострения не стоит». При этом Молотов внес предложение начать обмен информацией по вопросам поставок вооружений. На ужине, который 29 сентября организовала советская делегация, Макмиллан вновь говорил с Молотовым о Ближнем Востоке и вынес для себя явно не устроившие британскую дипломатию выводы: «Они вступают в контакты с Сирией, Саудовской Аравией, Ливией и другими странами. Это действительно начало нового наступления на Ближнем Востоке, пока Европа сдерживается “духом Женевы”, а Дальний Восток временно стабилизирован»[1398].

Не Молотов инициировал поставки вооружений на Ближний Восток. Хрущев поведает Насеру, что Молотов называл его новый политический курс «авантюризмом». На что Хрущев ответил министру: «Лучшая оборона — нападение. Я сказал, что нам необходима новая, активная дипломатия, поскольку невозможность ядерной войны означает, что борьба между нами и капиталистами будет теперь вестись другими средствами. Я не авантюрист… Но мы должны поддержать новые освободительные движения»[1399].

Из Нью-Йорка Молотов ненадолго вернулся в Москву, а затем опять в Женеву — на совещание министров иностранных дел четырех держав. Перед ним стояла непростая задача, которую формулировал Джеффри Робертс: «Как поддерживать переговоры с Западом о европейской коллективной безопасности и одновременно отвечать на давление со стороны хрущевского лагеря о поддержке дальнейшей интеграции ГДР в социалистический блок. МИД решил эту задачу, придумав свежий политический ход: он предложил Восточной и Западной Германии образовать германскую конфедерацию, нацеленную на реализацию сближения двух стран и подготовку почвы для будущего объединения». О форме конфедерации две страны договорятся сами. Президиум ЦК отверг это предложение, заменив этот раздел в инструкциях на формулу «консолидации общественной системы, которая складывается в ГДР, а также укрепление внешнеполитических позиций ГДР как суверенного государства». Мидовские инициативы, связанные с взаимным роспуском НАТО и ОВД, соглашениями о контроле над вооружениями и сокращении ядерных арсеналов, которые пользовались поддержкой большинства европейского общественного мнения, Президиум не поддержал[1400].

«Молотов, выйдя из самолета, выглядел, как всегда, наиболее значимым делегатом в Женеве и, конечно, самым уважаемым, — замечал Бромадж. — Он по-прежнему неутомимый тактик, по-прежнему на защите своих принципов, по-прежнему увещеватель и судья»[1401]. Конференция началась 26 октября 1955 года с представления тремя западными странами собственного плана воссоединения Германии и европейской безопасности. На следующий день Молотов, следуя инструкциям, этот план отверг. 29 октября он уже сам председательствовал и предложил пригласить на конференцию лидеров Восточной и Западной Германий — Гротеволя и Аденауэра, чтобы дать им возможность договориться. Западные партнеры отказались, они не признавали ГДР.

31-го Молотов начал подробно излагать советский план европейской безопасности. В ответ он услышал от Даллеса: «Изучив в двух параллельных колонках предложения, представленные западными странами, и сравнив их с предложениями, которые выдвинул Молотов, я обнаружил значительное сходство в наших мыслях… На мой взгляд, мы достигли точки, когда в результате размышлений обеих сторон у нас есть возможность найти выполнимую концепцию безопасности в Европе»[1402]. Оставался несогласованным только один вопрос: общегерманские выборы.

Это была точка наибольшего сближения позиций Советского Союза и западных держав, начиная с Ялты. Упустить шанс на подписание мирного договора с Германией и создание системы европейской безопасности Молотов не мог. Но столь возможный компромисс выходил за пределы инструкций. Министр попросил сделать паузу в конференции и срочно вылетел в Москву.

Президиум ЦК собрался 6 ноября. Молотов предложил формулу: воссоединение Германии на основе общегерманских свободных выборов, вывод с ее территории в трехмесячный срок всех иностранных войск, за исключением строго ограниченных контингентов четырех держав, создание Общегерманского совета, который содействовал бы практическому решению задач воссоединения Германии. От Запада ожидались отмена Парижских соглашений, обязательства Германии не участвовать в каких-либо коалициях и военных союзах и ее демилитаризация под контролем четырех держав[1403]. Этот размен мог устроить и Запад, и СССР. Слово взял Хрущев (как в неправленом протоколе):

— Ход совещания нормален. Делегация все сделала. Что предлагается — не стоит идти на это. Много подводных камней. Немцев дезориентируем, если уйдем ни с чем; ничего, годик еще поживем.

Один за другим члены партийного ареопага брали слово и отвергали предложение Молотова. Не поддержал никто. Молотов не оставил попыток настоять на своем, и разговор продолжился на следующий день — после парада. Хрущев непреклонен:

— Хотят с позиции силы теперь говорить о выборах. Вопрос о европейской безопасности — общий вопрос, он может быть решен и при двух Германиях. Мы хотим сохранить созданный в ГДР строй[1404].

Молотов ни с чем улетел в Женеву. Макмиллан заметил, что, «вернувшись после поездки в Москву, он начал фонтанировать бескомпромиссной и яростной критикой. Это было жестоким ударом по нашим надеждам»[1405]. Даллес был разочарован: «Происшедшее существенно поколебало то доверие, которое родилось на саммите в Женеве»[1406]. Но Молотов не оставлял надежд на сближение если не на германском, то хотя бы на других направлениях. 13 ноября в конфиденциальном разговоре с Даллесом он предложил заключить советско-американский договор о дружбе и сотрудничестве. Но в планы Эйзенхауэра ничего подобного не входило.

Робертс приходил к однозначному выводу: «Главным действующим лицом с советской стороны, продвигавшим идеи разрядки, коллективной безопасности и компромиссного решения германского вопроса, был Молотов, который был весьма далек от того образа консервативного сторонника жесткой линии… Молотов и возглавляемый им МИД выступали инициаторами, инноваторами и проводниками этой политики. Хрущев, напротив, предпочитал внешнюю политику, в которой акцент делался на идеологическую воинственность и политическую борьбу, а не на дипломатические переговоры. Главным приоритетом Хрущева было укрепление социалистического лагеря, что означало предпочтение коммунистического контроля над Восточной Германией политике коллективной безопасности»[1407]. Шанс на объединение Германии в обмен на договор о европейской безопасности, что могло завершить холодную войну, был упущен.

Перед XX съездом встал вопрос о том, кому выступать с отчетным докладом. «Все, в том числе Молотов (а он как старейший среди нас имел больше всего оснований претендовать на роль докладчика), единогласно высказались за то, чтобы доклад сделал я»[1408], — вспоминал Хрущев. Он направил членам Президиума записку с изложением его основных тезисов, которая рассматривалась 5 ноября 1955 года. В ней говорилось: «Смерть вырвала из наших рядов великого продолжателя дела Ленина И. В. Сталина, под руководством которого партия на протяжении трех десятилетий осуществляла ленинские заветы»[1409]. 30 января 1956 года проект отчетного доклада обсуждался на Президиуме. Наиболее серьезными теоретическими новациями стал отказ от трех ленинских положений: о невозможности прийти к социализму парламентским путем, о необходимости борьбы с мировым империализмом, о диктатуре пролетариата. Для работавших с Лениным это было святотатством, что и зафиксировал протокол заседания.

— Социалисты в Англии, Норвегии, Швеции у власти, но это не путь к социализму, — возмущался Молотов.

— Более четкие формулировки требуются, от ленинских по ложений не отходить, — настаивал Ворошилов.

Остальные, которые в идейных баталиях первой трети XX века не участвовали, а с Хрущевым не спорили в принципе, доклад хвалили как творческое развитие ленинизма.

— Легче всего повторять старое. Это начетничество и духовное убожество, — клеймил большевиков ленинской закалки Кириченко[1410].

Вопрос об отношении к Сталину встал на Президиуме ЦК только 1 февраля, когда Хрущев заговорил о вине Сталина за репрессии в отношении ряда руководителей партии.

— Но Сталина как великого руководителя надо признать, — заявил Молотов.

— Многое пересмотреть можно, но 30 лет Сталин стоял во главе, — поддержал его Каганович.

— Не согласен с товарищем Молотовым, не согласен, что великий продолжатель, — возражал Булганин.

— Мерзости много, правильно говорите, товарищ Хрущев, не можем пройти, но надо продумать, чтобы с водой не выплеснуть ребенка.

С этим мнением Ворошилова Молотов солидаризировался и добавил:

— Правду восстановить. Правда и то, что под руководством Сталина победил социализм. И неправильности надо соразмерить, и позорные дела — тоже факт.

Хрущев подвел итог обсуждению:

— Сталин — преданный делу социализма, но все варварскими способами. Он партию уничтожил. Не марксист он. Все святое стер, что есть в человеке. Все своим капризам подчинял. На съезде не говорить о терроре. Надо наметить линию — отвести Сталину свое место. Усилить обстрел культа личности[1411].

9 февраля в повестку дня Президиума ЦК было поставлено сообщение комиссии Поспелова. В нем впервые прозвучали страшные цифры: в 1935–1940 годы «было арестовано по обвинению в антисоветской деятельности 1 920 635 человек, из них расстреляно 688 503 человека»[1412]. Хрущев заговорил о возможности обсуждения вопроса о культе личности на съезде. Молотов не был против разоблачения эксцессов культа личности. Но как наиболее опытный политик он лучше других понимал все возможные последствия неосторожных шагов в столь взрывоопасной области:

— На съезде надо сказать. Но при этом сказать не только это. По национальному вопросу Сталин продолжатель дела Ленина. Но 30 лет мы жили под руководством Сталина, индустриализацию провели. После Сталина вышли великой партией.

Хрущев суммировал:

— Не быть обывателями, не смаковать. Развенчать до конца роль личности. Кто будет делать доклад, обдумать[1413].

На Президиуме ЦК 13 февраля было решено внести на пленум предложение: на закрытом заседании прозвучит доклад Хрущева. На пленуме обсуждение этого вопроса не заняло и минуты, что было беспрецедентно. Как отмечал Рудольф Пихоя, «нарушалась традиция подготовки не только съезда, но и вообще сколько-нибудь крупного партийного мероприятия: утверждался доклад, текста которого в это время вообще не существовало»[1414].

Съезд начался 14 февраля. Впервые с XVII съезда Молотов не открывал высший партийный форум. В центре доклада Хрущева — идеи повышения жизненного уровня населения. Теоретическими новациями стали идеи, которые Молотов считал весьма сомнительными: возможности длительного мирного сосуществования двух систем, предотвращения войн на планете и перехода к социализму парламентским путем[1415].

Речь Молотова была задвинута аж на девятое заседание. Он выступал после Цой Ен Гена, присланного вместо себя Ким Ир Сеном. Молотов был сама осторожность. Напомнил об американских планах «сдерживания» и «освобождения», «проникнутых духом агрессии против стран социализма… Мы не должны предаваться благодушию, будто империалистов можно убедить хорошими речами и миролюбивыми планами». Вместе с тем он констатировал, что ЦК «твердо выступил против чуждого марксизму-ленинизму культа личности, сыгравшего в определенный период такую отрицательную роль»[1416].

По итогам съезда в составе Президиума ЦК изменений не произошло, зато состав кандидатов в члены Президиума обновился практически полностью: Брежнев, Жуков, Мухитдинов, Фурцева, Шверник, Шепилов. А Секретариат ЦК состоял уже исключительно из людей Хрущева: Аристов, Беляев, Брежнев, Поспелов, Суслов, Фурцева, Шепилов. Было решено «для улучшения партийной и хозяйственной работы по руководству всей деятельностью по Российской Федерации» создать Бюро ЦК по РСФСР, должность председателя которого совмещалась с постом первого секретаря ЦК КПСС, то есть того же Хрущева.

К началу съезда «секретный доклад» еще предстояло написать. 15 февраля Хрущев в перерыве съезда приехал на Старую площадь с Шепиловым и поручил ему готовить текст. «19 февраля он лично надиктовал стенографистке свои дополнения к докладу, менявшие в значительной степени его концепцию. Хрущев многое вспомнил и рассказал о репрессиях 40-х — начала 50-х годов, создал зловеще-карикатурный образ Сталина-палача, растерявшегося и испугавшегося в первые дни войны. Но важно и то, что Хрущев метил не только в Сталина, но и в его ближайшее окружение»[1417].

Секретный доклад не стенографировался. Поэтому что говорил Хрущев делегатам съезда, точно не известно. Но чувства слушателей передал Николай Байбаков. «Как было не верить ему? Конкретные, жуткие факты, имена, названные им, безусловно проверены и точны. И все же что-то настораживало — особенно какая-то неестественная, срывающаяся на выкрик нота, что-то личное, необъяснимая передержка. Вот Хрущев, тяжело дыша, выпил воды из стакана, воспаленный, решительный… Факты замельчили, утрачивая свою значимость и остроту. Изображаемый Хрущевым Сталин все же никак не совмещался с тем живым образом, который мне ясно помнился. Невольно возникала мысль — это не что иное, как месть Сталину за вынужденное многолетнее подобострастие перед ним»[1418]. 5 марта было принято решение ознакомить с докладом «всех коммунистов и комсомольцев, а также беспартийный актив рабочих, служащих и колхозников»[1419].

Немало споров о том, что явилось главным движущим мотивом Хрущева, озвучившего такой секретный доклад, и каково место «фактора Молотова». Наумов утверждает: «Не личные мотивы определяли деятельность Хрущева, хотя они, конечно, присутствовали, а принципиальная позиция, отношение к сталинщине, злоупотреблению власти, к массовому политическому террору»[1420]. Но многие современники и историки объясняли доклад текущими политическими соображениями. Освобождению людей из ГУЛАГа доклад уже не мог способствовать: на начало 1956 года общее число заключенных в СССР составляло 781 тысячу человек (меньше, чем в современной России)[1421]. Уже даже сотрудничавшие с фашистами в годы войны были на свободе и по большей части реабилитированы. Академик Георгий Арбатов считал, что «мотивы борьбы за власть играли большую, а может быть, и очень большую роль в решении Хрущева пойти на разоблачение того, что назвали культом личности Сталина»[1422]. Историк Геннадий Костырченко приходит к выводу, что «главным побудительным мотивом явилось желание свести, что называется, счеты с тем же Молотовым и другими конкурентами в высшей партийногосударственной иерархии»[1423]. Доклад стал средством вброса темы участия в сталинских преступлениях наиболее авторитетных членов Президиума, Молотова — в первую очередь. Сам-то первый секретарь не каялся за свое участие в репрессиях, он обвинял других.

Молотов о мотивах Хрущева напишет так: «Политический смысл этой нередко доходившей до прямой клеветы на партию “антисталинской” кампании не такой простой. Дело тут не в чьих-то ошибках и не в каких-то личных недостатках. Никто не мешал и не может помешать исправить и устранить ошибки, соблюдая при этом интересы партии, не оказывая услуг империалистам и всем их подголоскам в усилении травли нашей партии и Советского государства, чему так помогло вредное выступление Хрущева на XX партийном съезде. Политическая задача Хрущева и его наиболее яростных сторонников была прежде всего в том, чтобы очернить партийное руководство 30-х годов… повернуть партийную политику, сколько удастся, вправо, прикрывая это стремление словесным признанием ленинизма»[1424].

Резонанс от доклада превзошел все ожиданйя. «Секретную речь Хрущева, несомненно, можно назвать самым опрометчивым и самым мужественным поступком в его жизни, — пишет Таубман. — Поступком, после которого советский режим так и не оправился — как и сам Хрущев»[1425]. Пихоя замечает: «Десталинизация общества дополнялась другой важной составляющей: происходит своего рода “десакрализация власти”»[1426]. Взорвалась Грузия. Стреляли: 20 убитых, 60 раненых, 381 арестованный — в основном школьники и студенты. 50-тысячная толпа митинговала в Гори, осаждали горотдел милиции, откуда предпочли отпустить арестованных. Разогнали силой[1427].

Общественное сознание было ошеломлено, от монолитного единства советского народа не осталось и следа. Молотову шли тысячи писем со всей страны, которые внимательно прочитала англичанка Мариам Добсон. «Школьники спрашивали, надо ли в классах срывать портрет Сталина, как это делают учителя в соседней школе. Уточняли, нужно ли считать Сталина врагом народа. Призывали покончить с “кликой Хрущева” — этого “кретина, невежды и злобного врага”, опорочившего светлое имя советского вождя. Умоляли спасти тело Сталина от неизбежного выноса из Мавзолея, передав его китайцам. Просили выступить в газетах с изложением собственной позиции. И так далее. Ясно, что в письмах, адресованных Молотову, слов в поддержку доклада Хрущева было немного»[1428].

В ярости был Мао. «Он направил на нас меч, выпустил из клеток тигров, готовых разорвать нас… Сталина можно было критиковать, но не убивать»[1429]. Мао пришел к окончательному выводу, что Хрущев губит дело Ленина. На заседании китайского Политбюро было решено дать оценку деятельности Сталина. Его заслуги и ошибки были оценены в соотношении 70:30. На этом споры о советской истории закрыли. Такую же точно формулу через много лет Дэн Сяопин применит в отношении самого Мао, отметившегося репрессиями не меньше Сталина. И закроет на этом тему разоблачений китайской истории, оставив тело Мао лежать в мавзолее. После чего Китай устремился в будущее, а не застрял в бесконечном обсуждении прошлого.

«Глава ЦРУ Ален Даллес, у которого в тот момент в СССР было не больше десятка агентов, да и то на незначительных должностях, готов бы заплатить любые деньги за текст секретного доклада». Платить не пришлось. Текст поступил из Польши и был опубликован в «The New York Times». «Потом в течение многих месяцев секретная речь Хрущева передавалась по ту сторону железного занавеса по радио “Свободная Европа” — через медиамашину ЦРУ. Более 3 тысяч дикторов из числа эмигрантов, а также авторов, инженеров и их американских надзирателей заставляли радио вещать в эфире на восьми языках по девятнадцать часов в сутки». Джон Фостер Даллес получил одобрение президента для принятия новых мер по стимулированию «непосредственных проявлений недовольства у порабощенных народов»[1430].

Раскололись и стремительно теряли влияние компартии. Владимира Ерофеева это событие застало в Париже: «Самой невероятной ошибкой был, очевидно, доклад Хрущева, так как публичное и торжественное разоблачение, подробное изложение всех преступлений священной персоны, которая так долго олицетворяла режим, является безумием. Когда видишь, до какой степени у нас, во Франции, этот доклад потряс коммунистов, интеллигентов и рабочих, отдаешь себе отчет о том, насколько мало венгры, например, были подготовлены к тому, чтобы понять этот ужасный рассказ о преступлениях и ошибках, поднесенный без объяснений, без исторического анализа, без обсуждения»[1431]. Громили помещения общества «Франция-Россия», избивали его активистов, из его правления вышли все члены.

Хрущев сам не был в восторге от реакции на его речь, последовал испуганный отскок. 5 апреля редакционная статья в «Правде» негодовала, что «отдельные гнилые элементы под видом осуждения культа личности пытаются поставить под сомнение правильность политики партии», хотя она во все периоды истории «была и остается ленинской политикой»[1432]. Решением ЦК был распущен ряд парторганизаций, в которых слишком откровенно обсуждали решения XX съезда, начали сажать за «антисоветские высказывания» — в духе доклада. Однако загнать джинна обратно в бутылку было уже невозможно, да это и не отвечало интересам Хрущева.

Он обострял конфликт с Молотовым. 13 апреля на заседании Президиума ЦК министр представил новые предложения МИДа по разоружению и сокращению вооружений. Все обсуждение свелось к реплике Хрущева:

— Неприемлемо, дубово, основы нет, только идея. Неприемлем. МИДу, Молотову самому переработать на основе обмена мнениями[1433].

Но главным орудием против Молотова продолжала оставаться Югославия. Закончился срок пребывания в Москве посла Видича. На прощальном ужине впервые в советской дипломатической истории появилось первое лицо. Уходя, Хрущев передал для Тито книжечку с текстом секретного доклада:

— Он прочтет ее с интересом. Думаю, что и вы, югославы, вряд ли бы лучше написали[1434].

18 апреля было опубликовано сообщение о прекращении деятельности Коминформа с коротким пояснением о том, что братские партии найдут новые полезные формы для установления контактов. Хрущев им пожертвовал, чтобы не омрачать дружбу с Тито. На следующий день в Белград было отправлено письмо Хрущева с приглашением Тито прибыть в Москву 1 июня. 25 мая Президиум ЦК рассматривал мероприятия в связи с его приездом. Молотов предлагал в ходе переговоров обратить внимание на позицию Белграда по вопросам взаимоотношений социалистического и капиталистического лагеря, сотрудничества с другими компартиями. В ответ прозвучала жесткая отповедь Хрущева:

— Нас огорчает, что за время после пленума Молотов не изменился.

На следующий день на Президиум был внесен вопрос «О назначениях по Министерству иностранных дел», при обсуждении которого говорил только Хрущев:

— У Молотова плохо идет с МИДом, он слаб как министр иностранных дел. Молотов — аристократ, привык шефствовать, а не работать. Товарища Молотова освободить от обязанностей министра иностранных дел.

В тот день решение не было принято, отложили на два дня. 28 мая слово взял Сабуров, заговоривший о «разрыве между решениями Президиума ЦК и линией МИДа».

— Я искренне и честно выполняю решения ЦК, — возразил Молотов.

— Внутри страны это может быть встречено не очень хорошо, — вступился Каганович. — Это будет болезненно. Назначить Шепилова первым замом, имея в виду сделать его министром.

В схожем ключе выступил Булганин.

— Половинчатое решение ничего не даст, — возражал Маленков. — Сейчас решить этот вопрос, не держать в неопределенном положении МИД.

Первухин предлагает Суслова. За Молотова вступается Ворошилов. Но затем слово взяли кандидаты в члены Президиума, дружно выступившие за отставку Молотова. Хрущев подводит итоги:

— Молотов после смерти Сталина твердо стоит на старых позициях — завинчивать. Кроме лордства ничего нет за ними. Колхозного вопроса товарищ Молотов не понимает. Не совсем правильно, что существует мнение насчет авторитета Молотова.

Вроде бы Хрущев предложил обсудить вопрос еще раз — «в полном составе»[1435]. Но никакого другого раза не было. 1 июня, за день до приезда Тито, отставка была оформлена. На освободившуюся должность был назначен Дмитрий Шепилов, до того дипломатической работой не занимавшийся. «Это было сенсацией для иностранных наблюдателей, которые считали это “подарком” для Югославии»[1436], — писал Рой Медведев. Хейтер вспоминал: «Когда Молотов ушел с поста министра иностранных дел в мае 1956 года, большинство послов в Москве сожалели об этом; мы чувствовали, что когда имеем с ним дело, то занимаемся реальными вещами»[1437]. Авторитет Молотова в тот момент в мире по-прежнему был высок. Вышедшая в 1956 году в Англии из-под пера Бернарда Бромаджа популярная биография Молотова в течение года выдержала восемь изданий.

И один в поле…

Теперь, когда Молотов не был главой МИДа и его влияние в руководстве было минимизировано, казалось бы, никто уже не мешал Хрущеву добиваться крупных внешнеполитических успехов. Только они никак не приходили. Даже визит Тито, ради которого Молотова убрали, если и был чьим-то успехом, то вряд ли СССР или Хрущева.

Такого приема не удостаивался никто в истории нашей страны — ни до, ни после. На Киевском вокзале Тито встречало советское руководство в полном составе. Для приветствия кортежа, который открывал кабриолет с махавшими руками Тито, Хрущевым и Ворошиловым, на улицы Москвы был выстроен миллион человек. Поселили Тито в доме приемов на Спиридоновке, где до этого не селили никого. В честь Тито 5 июня Булганин дал торжественный завтрак в Большом Кремлевском дворце. Тост председателя Совета министров СССР звучал так: «За друга, за ленинца, за нашего боевого товарища!»[1438] Вечером Тито дал в своей резиденции ужин, на котором был весь Президиум ЦК, произносивший тосты. Заставили сказать и Молотова[1439].

Этот день для него мог бы стать действительно одним из самых черных в жизни. Если бы не одно радостное событие. Поздно вечером ему сообщили, что в роддоме на улице Веснина, в двух шагах от МИДа, Светлана родила мальчика. Долгожданного внука. Имя ему было подобрано давно — Вячеслав. Мальчик родился большой — 4,5 килограмма.

Тито меж тем осмотрел столицу, съездил в Ленинград, а затем в компании Хрущева и Микояна направился в Сталинград, Краснодар, Новороссийск и Сочи. Призывы примкнуть к СЭВу или к Варшавскому договору Тито проигнорировал. Обещал только не вести боевых действий против соцстран в случае их войны с Западом. Сразу после его отъезда Хрущев назвал Югославию «троянским конем, с помощью которого западные империалисты хотят разрушить социалистический лагерь»[1440].

Отношения с Западом с уходом Молотова тоже, мягко говоря, не улучшились. Если были намерения подать этим жестом, как и разоблачением Сталина, сигнал к смягчению напряженности, то эффект был прямо противоположным. Предложение о советско-американском саммите было отвергнуто и, как считает Таубман, «одной из причин сопротивления Даллеса стал секретный доклад Хрущева. Если, как полагал американец, одной из причин советских реформ стала жесткая позиция Америки, то давление следовало продолжать». Разведывательные полеты американских самолетов У-2 над территорией СССР стали регулярными — по несколько раз на неделе[1441]. Даллес сетовал на то, что Москва ограничивает справедливую критику преступлений Сталина внутренней политикой. Тогда как преступления против всего человечества, связанные с порабощением стран Восточной Европы, были ничуть не менее чудовищными, а потому необходимо восстановить их суверенитет.

В Польшу сведения о XX съезде пришли одновременно с известием о смерти Берута. Для участия в его похоронах в Варшаву прибыл Хрущев, в присутствии которого пленум ПОРП принял решение ознакомить все парторганизации с секретным докладом. Реакция была острой: повсеместно обвиняли СССР в провале Варшавского восстания, в расстреле польских офицеров в Катыни, требовали вывода из Польши советских войск. Начались демонстрации с лозунгами «Долой коммунизм!», переросшие в столкновения с силами правопорядка. 70 человек убили, 500 ранили. Через месяц проходил VII пленум ПОРП, на котором потребовали не просто восстановить в партии ранее арестованного за правый национализм Гомулку, но и сделать его руководителем партии. В этой обстановке Молотов понадобился Хрущеву для переговоров с польским руководством в Варшаве. В результате острейших споров на повышенных тонах лидеры СССР удовлетворились обещаниями сохранить социалистический выбор и не выходить из Варшавского договора. Марш советских танков на Варшаву, который организовал польский министр обороны Рокоссовский, был остановлен. Форум польских коммунистов избрал Гомулку первым секретарем и забаллотировал Рокоссовского при выборах в ЦК.

Польский пример и американские спецслужбы вдохновили венгров. Ракоши и Хегедюш оказались под огнем критики как ретрограды со стороны сторонников Имре Надя. 23 октября в Будапеште состоялась 100-тысячная студенческая демонстрация, переросшая в антиправительственное вооруженное восстание. Заседание Президиума ЦК КПСС проходило, когда в столице Венгрии начался штурм здания радио и сносили памятник Сталину. Хрущев высказывался за ввод войск, его поддерживал Булганин, возражал Микоян.

— Руками Надя Венгрия расшатывается. За ввод войск, — отрезал Молотов.

К этому мнению присоединились Каганович, Первухин, Жуков, Суслов, Сабуров, Шепилов, Кириченко. Вызванный на заседание Ракоши тоже не видел альтернативы вводу советских войск[1442]. Ночью по приказу Жукова были подняты по боевой тревоге пять дивизий, дислоцированных в Венгрии, Румынии и в Прикарпатском военном округе. В ночь на 24 октября без согласования с Москвой было сформировано новое правительство во главе с Надем, который объявил о ликвидации однопартийной системы, выходе из Варшавского договора, потребовал вывода советских войск. Президиум ЦК был поставлен перед дилеммой, которую сформулировал Хрущев: «Военный — путь оккупации. Мирный — вывод войск, переговоры». Молотов предлагал:

— Политическая обстановка определилась. Создано антиреволюционное правительство, переходное правительство. Сегодня написать обращение к венгерскому народу: готовы немедленно вступить в переговоры о выводе войск.

И, казалось, эта точка зрения возобладала. Но 31 октября Хрущев резко меняет позицию:

— Пересмотреть оценку, войска не выводить из Венгрии и Будапешта и проявить инициативу в наведении порядка в Венгрии. Если мы уйдем из Венгрии, это подбодрит американцев, англичан и французов — империалистов.

Возражений не последовало. 3 ноября Москвой было создано альтернативное венгерское правительство во главе с Яношем Кадаром. Он не был выбором Молотова, который предпочел бы более авторитетных руководителей. Но Кадар был активным сторонником очистки руководства компартии от тех, кого Хрущев считал сталинистами. На Президиуме 4 ноября Молотов предостерегал:

— Повлиять на Кадара, чтобы не пошла Венгрия по пути Югославии

— Не понимаю т. Молотова. Вреднейшие мысли вынашивает, — взорвался Хрущев[1443].

4 ноября советские войска силами двенадцати дивизий начали полномасштабные действия по наведению порядка — операцию «Вихрь». В течение недели сопротивление было сломлено. Погибли 2652 венгра, 19 226 были ранены. Потери Советской армии — 640 убитых и 1251 раненый[1444]. Надь с группой сподвижников спрятался в посольстве Югославии в Будапеште. Тито осудил советское вмешательство. Югославский посол Мичунович пришел на кремлевский прием. «Даже не поздоровавшись с послом, Хрущев отвел его в соседнюю комнату и там, в присутствии Молотова и Булганина, буквально орал на него почти час без перерыва… Булганин ему поддакивал; Молотов по большей части молчал, и на лице его читалось: “Я же вам говорил!”»[1445]. Надя из посольства извлекли, депортировали и затем расстреляли.

В соцлагерь, который и так трещал по швам, Хрущев начал вбивать дополнительные клинья. Жаловался Шепилов: «Он стал критиковать румынского руководителя Георгиу-Дежа, распекал албанских лидеров Энвера Ходжу и Мехмета Шеху, начал поучать умнейшего Тольятти. Но больше всех его начал раздражать со временем именно Мао Цзэдун… Дело дошло до разнузданной брани в адрес китайского лидера и прямых оскорблений китайского народа в многотысячных аудиториях. Достаточно вспомнить знаменитое хрущевское изречение, ставшее известным всему миру: “Без штанов ходят, а тоже — кричат о коммунизме!”»[1446]. Союз с Китаем был основной несущей конструкцией не только соцлагеря, но и советского влияния в мире, и трещины в отношениях с ним беспокоили Молотова больше, чем что-либо еще.

Не в восторге он был и от того, как шли переговоры с Японией. Она выдвигала в качестве предварительного условия заключения мирного договора возвращение четырех островов Курильской гряды, которые Молотов отвоевал у американцев в Ялте. Хрущев взял дело в свои руки, согласившись отдать два острова. «Здесь проявилась нетерпеливость Хрущева, его желание показать, что В. М. Молотов не умеет вести переговоры, а он даст указание — и сразу все завертится… Как и следовало ожидать, торопливость завела дело в тупик»[1447], — писал многоопытный академик Тихвинский. 12 октября в Москву приехал премьер-министр Хатояма, и была подписана советско-японская декларация, в которой заявлялось о прекращении состояния войны, обмене дипломатическими представительствами. Но СССР «согласился отказаться от каких-либо репарационных платежей со стороны Японии. Еще более сомнительной уступкой хрущевской дипломатии было согласие СССР на передачу Японии двух островов Южнокурильской гряды (Шикотана и Хабомаи) в случае подписания мирного договора»[1448]. Мирный договор так и не состоится из-за противодействия США.

Все больше настораживала та легкость, с которой Хрущев размахивал ядерной дубинкой. «Хрущевский ядерный шантаж поражает своей бесхитростностью и вместе с тем агрессивностью»[1449], — писал Владислав Зубок. Это наглядно проявилось в дни Суэцкого кризиса, когда Лондон, Париж и Тель-Авив попытались ликвидировать контроль Насера над Суэцким каналом, в район которого вторглись войска Израиля. Англо-французская авиация бомбила окрестности канала, а через несколько дней последовала высадка и сухопутных войск. Хрущев был полон решимости:

— Да что, мы не разобьем этих говнюков?![1450]

Он надиктовал письмо, которое Булганин отправил Идену: «Что будет с Великобританией, если ее атакуют более сильные государства, обладающие всеми видами современного оружия массового поражения?» И предложил американцам провести совместную военную операцию в защиту Египта. Молотов, понятно, противился этой идее, которую Вашингтон отверг как безумную. Когда же 6 ноября под давлением Эйзенхауэра было заключено соглашение о прекращении огня, Хрущев весь светился от радости, будучи уверенный в том, что это сработал его ядерный шантаж[1451]. А возражения Шепилова против воинственности первого секретаря в дни Суэцкого кризиса станут причиной его скоропостижной отставки с поста министра иностранных дел.

Руководителей страны, включая Молотова, не могло не волновать то, как менялся стиль советской дипломатии, ее содержание, процесс принятия решений. Шепилов свидетельствовал, что «весь арсенал дипломатических средств был перевернут вверх дном. По крупнейшим и очень мелким вопросам стал, в конце концов, выступать почти исключительно один Хрущев. Причем выступал он чуть ли не ежедневно (а то и несколько раз в день), где придется и как придется… Покрылись паутиной апартаменты для дипломатических приемов МИДа. Работники МИДа стали забывать нормы дипломатического этикета. Хрущев стал сам принимать всех приезжих гостей — нужных и не столь нужных. Местом приемов стал исключительно Большой Кремлевский дворец, куда по велению Хрущева сопровождали его не только все члены Президиума и секретари ЦК, но и скопом валили все члены ЦК, министры, депутаты Верховных Советов, артисты и писатели, генералы и маршалы. Все дипломатические приемы превратились в широчайшие пиршества»[1452].

Шепилова коробило, что Хрущев «проявлял “ндравы” российского купчика». С каждой поездкой советский лидер становился все более «щедрым». Дарами были уже не палехские шкатулки и часы, а автомашины, самолеты, сооружаемые больницы, институты, гостиницы, стадионы, стомиллионные, заведомо безвозвратные кредиты. Если Хрущеву по каким-то причинам нравился зарубежный лидер, «он засыпал своего партнера вниманием и подарками, публично тянулся к нему с объятьями и поцелуями. Он тут же сгоряча мог сказать, что такой-то государственный договор или такие-то акции, неугодные его партнеру, будут отменены или изменены… Но стоило такому партнеру устоять против хрущевских обольщений, как Хрущев моментально ощеривался, и “хороший мужик” и “замечательный парень” сразу превращался в “тертого калача” и “заядлого империалиста”»[1453]. Эта несдержанность нередко приводила к дипломатическим скандалам. «Во время воздушного праздника в Тушине в июне 1956-го, — вспоминал Хейтер, — Хрущев, выпив больше, чем еле довало, принялся поливать грязью буквально все зарубежные страны. Булганин тщетно пытался его остановить; Молотов слушал молча, поджав губы. “Все это совершенно не нужно!” — скривившись, прошептал Каганович. Несколько иностранных дипломатов поднялись с мест и откланялись, а Хрущев, не замечая этого, все продолжал говорить»[1454].

Все большее раздражение в высшем руководстве вызывал и общий стиль хрущевского руководства. «Такие, например, деловые, хорошие, так сказать, послушно-лояльные члены Президиума, как Первухин, Сабуров, были доведены Хрущевым до крайнего недовольства, особенно гипертрофическим выпячиванием Хрущевым своего “творчества” в любом вопросе — зна ком ему или незнаком, а последних было большинство»[1455], —свидетельствовал Каганович.

6 апреля в Президиум ЦК был внесен вопрос о присуждении Хрущеву ордена Ленина и второй звезды Героя. Мимо первого секретаря не прошли сомнения, высказывавшиеся в ходе обсуждения. Молотов тогда сказал:

— Товарищ Хрущев заслуживает, чтобы наградить, но, думаю, надо подумать. Он недавно награждался. Требует того, чтобы обсудить политически[1456].

Награды все равно дали — за выдающиеся заслуги «в разработке и осуществлении мероприятий по освоению целинных и залежных земель»[1457], — но настрой в Президиуме был уже совсем не единогласный.

Растущее недовольство коллег вызывала экономическая политика Хрущева. Становился очевидным провал аграрных реформ. В начале 1957 года Хрущев приступил к реформам в управлении, которые по радикальности могли сравниться разве что с Петровскими. Цель — переход от отраслевой системы управления к территориальной через создание совнархозов. Команда Хрущева горячо поддержала новое начинание лидера. Хозяйственники — Первухин, Сабуров — призвали не спешить. Молотов, имевший куда большее понимание того, как функционирует экономика, и помнивший опыт СНХ времен военного коммунизма, был в ужасе: «Принадлежу к числу тех, кто осторожно относится, и выражаю сомнение в правильности предложения, — зафиксировала стенограмма. — Пока рано говорить о ликвидации министерств. На местах надо создать местные органы по руководству промышленностью. Обсудить не раз этот вопрос. С организационной стороны разработать. Решать по этапам, а не чохом»[1458].

Тем не менее концепция была одобрена и вынесена на пленум ЦК. Молотов возражал, не видя пока предмета для обсуждения. Но куда там. Пленум, проходивший 13–14 февраля, решил продолжить обсуждение на Верховном Совете. Молотов на сей раз был не единственным, кто осмелился не соглашаться с Хрущевым. Категорически против был и председатель Госплана Байбаков. Тевосян назвал план реформы «ошибкой» и послал Хрущеву записку соответствующего содержания. Первый секретарь добился немедленной отправки его послом в Японию[1459]. 22 марта проект тезисов, предназначенных для публикации, обсуждался на заседании Президиума ЦК. Молотов вновь высказал сомнения:

— Насчет снабжения неясно, кто будет регулировать снабжение, кто будет решать вопросы о приеме заказов предприятиями? Сколько будет экономических районов: 50 или 70? Неясно, кто будет заниматься предприятиями областей, которые не будут входить в экономический район, кто будет направлять отраслевое развитие промышленности?

Но все остальные члены Президиума, пусть с оговорками, проект поддержали. Молотов отреагировал через два дня запиской в ЦК: «Представленный проект явно недоработан, страдает однобокостью и без существенных исправлений может внести серьезные затруднения в аппарат управления советской промышленности… При предлагаемой в проекте ликвидации почти всех промышленных министерств в центре государства не предусматривается никаких органов для руководства промышленностью, кроме планирующих органов, что, безусловно, недостаточно. Это поведет к такому ослаблению руководства промышленностью со стороны партии и правительства СССР, которое нанесет существенный ущерб ее дальнейшему развитию… Необходимо вместо упраздняемых министерств с их огромным и теперь ненужным аппаратом создать, по крайней мере, на ближайший период в центре (да очевидно, и в союзных республиках), например, несколько комитетов по основным отраслям промышленности со сравнительно небольшим аппаратом, руководители которых на правах министров входили бы в состав Советов Министров. Такие комитеты при Совете Министров могли бы быть созданы по таким крупным отраслям промышленности: строительство; тяжелая промышленность; машиностроение; топливо и энергетика; производство товаров потребления и, возможно, еще некоторые.

Совершенно не ясен и такой важный вопрос, как вопрос об организации материально-технического снабжения промышленных предприятий и строек… Не ясно также, уменьшится ли административно-управленческий аппарат при осуществлении предложений, содержащихся в проекте. Никаких расчетов на этот счет не сделано. Мое предложение: прежде, чем опубликовать проект, над ним серьезно проработать и по-настоящему доработать»[1460].

Хрущев ответил запиской в Президиум ЦК 26 марта, в которой возмущался самим фактом упорства Молотова после одобрения реформы пленумом. В надиктовке Хрущева это звучало так: «Видимо, здесь сказывается абсолютная оторванность тов. Молотова от жизни, он не понимает процессов, происходящих сейчас, что стоять на месте сейчас нельзя, а нужно улучшать аппарат и методы руководства страной в хозяйственном отношении и во всех областях нашего хозяйственного строительства»[1461]. Президиум собрался 27 марта и провел ставший привычным сеанс шельмования Молотова, который вновь отбивался в одиночестве. Хрущев был непреклонен:

— Он не верит в это дело. Молотов совершенно не связан с жизнью. По целине — не согласен, по внешней политике — не согласен, эта записка — не согласен. Не всегда Молотов был нетороплив. Торопил в период коллективизации, торопил, когда группу генералов репрессировали. Осудить и указать: неуважительно к коллективу[1462].

На сессии Верховного Совета по докладу Хрущева 10 мая был принят закон, которым одномоментно упразднялись 10 общесоюзных и 15 союзно-республиканских министерств. Всего же будет ликвидировано 141 министерство, подчиненные им предприятия были переданы региональным совнархозам, которые представляли собой коллегиальные органы, руководившие одновременно многими отраслями промышленности на подведомственной территории. В их подчинение перешли предприятия общегосударственного значения, тресты, стройки. Последствия реформы для экономики окажутся катастрофическими.

13 апреля Хрущев и Молотов вновь расходятся — по вопросу о директивах по разоружению. Молотов предлагал связать сокращение советских вооруженных сил с запрещением атомного оружия, а ликвидацию наших баз в странах соцлагеря — с выводом американских войск из Европы. Хрущев был против подобного рода увязок, предлагая одностороннее сокращение Советской армии, исходя из финансовых соображений.

Еще в ноябре 1956 года Молотов получил небольшой утешительный приз — пост руководителя Министерства государственного контроля — наследника ленинского Рабкрина. 18 апреля 1957 года, когда Молотов внес записку «Об устранении серьезных недостатков в работе по повышению ресурса и улучшению экономичности авиационных двигателей», Хрущев выговорил Молотову за то, что Госконтроль занят не своим делом[1463]. 22 апреля, в день рождения Ленина, Молотов публикует в «Правде» большую статью, которой напоминает, что работал под непосредственным руководством основателя партии. Эта статья, вызвавшая раздражение Хрущева, стала последней публикацией в жизни Молотова. Хотя жить ему предстояло еще долго.

Сильным раздражителем для партийной верхушки стала встреча Хрущева с творческой интеллигенцией на подмосковной правительственной даче 19 мая. «Хрущев на Дальней даче Сталина, на “двухсотке” (она находилась на двухсотом километре), собирал писателей, — вспоминал Молотов. — Там он сказал во всеуслышание, что у него со мной разногласия. Я был этим недоволен, потому что он это высказал на беспартийном собрании»[1464]. Было приглашено более трехсот человек — писатели, художники, скульпторы, композиторы вместе с супругами. «Крепко захмелевший», по словам Тендрякова, Хрущев обещал «стереть в порошок» всех противников партии «под восторженные крики верноподданных литераторов, которые тут же по ходу дела стали указывать перстами на своих собратьев». Досталось не только Молотову, но и Михаилу Казакевичу, Константину Паустовскому, Мариэтте Шагинян и многим другим.

— Вы идеологический диверсант! Отрыжка капиталистического Запада! — кричал Хрущев на автора хрестоматийной «Зои» Маргариту Алигер[1465].

«Если до этого он мог рассчитывать на большинство в Президиуме ЦК, то после этого его выступления с атакой на члена Президиума можно прямо сказать, что большинство членов Президиума заняло более критические позиции по отношению к Хрущеву и его методам руководства»[1466], — заметил Каганович. «Я ничего не слышал об антипартийной группе, просто все начали говорить, что дальше уже так нельзя, мы так пропадем. Наступило такое время, когда что-то нужно было делать. Страна, партия, торговля, экономика — все рушится, все куролесится, со всеми переругался, с Китаем порвал»[1467], — писал Шепилов.

Молотов не был инициатором создания «антипартийной группы» — положение изгоя в Президиуме ЦК этого не позволяло. Но, безусловно, многолетняя его фронда была тем катализатором, который заставлял и коллег все более критично относиться к способностям и поступкам первого лица. На XXII съезде Хрущев объяснит причины складывания оппозиции тем, что «они боялись дальнейшего разоблачения их незаконных действий в период культа личности, боялись, что им придется отвечать перед партией»[1468]. Эта версия не выдерживает критики, как и мнение о столкновении сталинистов с антисталинистами. Многие члены Президиума, выступившие против первого секретаря — Булганин, Первухин, Сабуров, Шепилов, — не имели отношения к репрессиям, в отличие от самого Хрущева. Против него был один из авторов секретного доклада Шепилов. Речь шла не столько о взглядах Хрущева — хотя для Молотова это было важно, — сколько о нежелании терпеть самодурство.

«Уже 20 мая начинаются переговоры между Кагановичем, Маленковым, Молотовым, Булганиным и Первухиным о том, чтобы избавиться от Хрущева, — анализировал события Пихоя. — К ним присоединится Ворошилов. Нетрудно заметить, что так формировалось мнение большинства членов Президиума. Имелось в виду вообще ликвидировать должность Первого секретаря, с чем были согласны все участники переговоров»[1469]. Прозвучавшие позднее в адрес Молотова обвинения в том, что он стремился убрать Хрущева, чтобы занять его должность, безосновательны. Должность действительно предполагалось просто упразднить для восстановления коллективного руководства. Хрущева предполагалось назначить министром сельского хозяйства, Суслова отправить в Министерство культуры. Следившего за всеми председателя КГБ Серова — заменить.

На совещании работников сельского хозяйства Северо-Запада СССР 22 мая Хрущев вбросил лозунг: «Догнать и перегнать Соединенные Штаты Америки по производству мяса, масла и молока на душу населения». А затем повторил его на открытии Всесоюзной сельскохозяйственной и промышленной выставки. Естественно, с Президиумом ЦК он эту инициативу не согласовывал.

На заседании Президиума ЦК 31 мая Молотов получил очередную пощечину, представив проект положения о Министерстве госконтроля в условиях создания СНХ. Хрущев счел предложение о сохранении централизованного контрольного органа неприемлемым, предложив подчинить его СНХ. На робкие возражения о том, что «контроль совнархозов нельзя подчинять совнархозам», Хрущев ответил, что его оппоненты «неправильно толкуют ленинское положение о госконтроле», который нуждается в полной перестройке в связи с новациями. Проект Молотова не приняли[1470].

6 июня начался вояж Хрущева с Булганиным в Хельсинки. Здесь ударным моментом стал ночной поход первого секретаря после длительного застолья в сауну вместе с финским премьером Сукселайненом. Такого в истории советской дипломатии ранее не случалось. Полагаю, Молотову живо представилось, как бы он сходил в баню с Иденом. 13 июня все наличные руководители, включая Молотова, встречали в аэропорту самолет из Хельсинки. И в тот день дипломатический корпус Москвы видел Молотова в последний раз. Вместе с Хрущевым, Булганиным и Маленковым он присутствовал на приеме в честь дня рождения королевы в британском посольстве. Пэрроту прием запомнился комплиментами, которые Хрущев расточал бороде помощника военного атташе, сравнивая ее с «облезлой бороденкой» Булганина. Премьер, полагаю, был от этого не в восторге. Молотов и Маленков, отметил английский временный поверенный, были в замечательном расположении духа[1471].

15 июня на Президиуме при рассмотрении вопроса о размещении в странах народной демократии заказов на поставку в СССР машин и оборудования, по которому не было экономических обоснований, Молотов выразил «сомнение насчет того, как это все увязано, насколько обоснованно планируем». Молотова поддержали — что давно не случалось — Маленков, Каганович, Первухин и Ворошилов, предложившие, несмотря на возражения Хрущева, проработать вопрос в Совмине[1472].

Еще одним звоночком для Хрущева стало поведение гостей на свадьбе его сына 16 июня. Маленков, Каганович и Булганин ушли подозрительно рано и слишком демонстративно[1473]. Схватка между Хрущевым и большинством Президиума ЦК становилась неизбежной. Михаил Смиртюков замечал: «И шансы “антипартийной группы” на успех были не так уж малы. Если бы маршал Жуков неожиданно не поддержал Хрущева, неизвестно, как бы все закончилось»[1474].

Последний бой

На заседание Президиума ЦК, начавшееся в 16.00 18 июня 1957 года, выносился вопрос о праздновании 250-летия Ленинграда. Участвовали восемь из одиннадцати его членов — Булганин, Ворошилов, Каганович, Маленков, Микоян, Молотов, Первухин и Хрущев, а также трое из семи кандидатов — Брежнев, Фурцева и Шепилов. Первый секретарь предложил всем членам Президиума отправиться на юбилей. Ворошилов возразил:

— Что, у нас других дел нет? Пусть поедет только несколько человек.

Его поддержали Маленков, Молотов, Булганин, Сабуров. «И тут поднялся наш Никита и начал “чесать” членов Президиума одного за другим, — вспоминал Каганович. — Он так разошелся, что даже Микоян, который вообще отличался способностью к “быстрому маневрированию”, стал успокаивать Хрущева. Но тут уж члены Президиума поднялись и заявили, что так работать нельзя — давайте обсудим прежде всего поведение Хрущева. Было внесено предложение, чтобы председательствование на данном заседании поручить Булганину»[1475]. Против поднялось две руки — Хрущева и Микояна.

Почему вспомнили именно Булганина, у которого были давние отношения с Хрущевым? Молотов объяснит это просто: глава правительства и должен председательствовать. Хрущев не молчал. «Кричал, возмущался… Но мы уже договорились. Нас семеро из одиннадцати, а за него трое — в том числе Микоян. У нас программы никакой не было, единственное — снять Хрущева, назначить его министром сельского хозяйства»[1476]. В принципе решение о снятии Хрущева можно было принять в течение нескольких минут, максимум пары часов. Инициатива была полностью в руках его противников. Стенограмма не велась, содержание заседания известно со слов участников. «Прения фактически открыл тов. Маленков, который сказал, что в Президиуме ЦК сложилась невыносимая обстановка, которую долго терпеть нельзя»[1477]. Ворошилов пришел к заключению, что необходимо освободить Хрущева от обязанностей первого секретаря ЦК: «Работать с ним, товарищи, стало невмоготу». Каганович заявил, что в Президиуме создалась атмосфера угроз и запугивания и что надо ликвидировать извращения и злоупотребления властью.

В изложении Кагановича выступление Молотова звучало так: «“Как ни старался Хрущев провоцировать меня, я не поддавался на обострение отношений. Но оказалось, что дальше терпеть невозможно. Хрущев обострил не только личные отношения, но и отношения в Президиуме в целом при решении крупных государственных и партийных вопросов”. Тов. Молотов подробно остановился на вопросе реорганизации управления, считая ее неправильной… Тов. Молотов опровергал приписываемое ему торможение политики мира — это неправда, но, видимо, эта выдумка нужна была для того, чтобы оправдать необходимые шаги во внешней политике. “С Хрущевым как с первым секретарем ЦК больше работать нельзя, — сказал Молотов. — Я высказываюсь за освобождение Хрущева от обязанностей первого секретаря ЦК”» [1478].

После Молотова Булганин, Первухин и Сабуров присоединились к предложению об освобождении Хрущева. Заступился Микоян, объяснивший потом свою позицию идейными соображениями и нежеланием пустить на первые роли Молотова. «Хрущев висел на волоске… Победа этих людей означала бы торможение процесса десталинизации партии и общества. Маленков и Булганин были против Хрущева не по принципиальным, а по личным соображениям. Маленков был слабовольным человеком, в случае их победы он подчинился бы Молотову, человеку очень стойкому в своих убеждениях. Булганина эти вопросы вообще мало волновали. Но он тоже стал бы членом команды Молотова»[1479].

«После нас выступил сам Хрущев. Он опровергал некоторые обвинения, но без задиристости, можно сказать, со смущением. В защиту Хрущева выступили секретари ЦК: Брежнев, Суслов, Фурцева, Поспелов, хотя и оговаривались, что, конечно, недостатки есть, но мы их исправим»[1480]. В этом секретарском ряду диссонансом прозвучало выступление Шепилова: «В первое время вы, Никита Сергеевич, взяли правильный курс: раскрепостили людей, вернули честное имя тысячам ни в чем не повинных людей: создалась новая обстановка в ЦК и Президиуме… Но теперь вы “знаток” по всем вопросам — и по сельскому хозяйству, и по науке, и по культуре! Хрущев сказал, что никак не ожидал моего выступления, и расценил его как предательство. Поразило меня тогда поведение Молотова: он сидел с каменным лицом, безучастным взглядом»[1481].

Булганин, который внутренне колебался, согласился перенести заседание на следующий день, что, собственно, и спасло Хрущева. Заседания 19–21 июня проходили уже в полном составе и с присутствием всех секретарей ЦК. Шепилов, понимавший, к чему шло дело, настаивал на том, чтобы прекратить прения и проголосовать. Почему же действительно просто не проголосовали? Каганович объяснял, что «мы вели критику Хрущева по-партийному, строго соблюдая все установленные нормы с целью сохранения единства». Большинство Президиума было уверено, что они — верховная власть и их воля будет исполнена. Они продолжали играть в шахматы в тот момент, когда Хрущев уже играл в танковый биатлон.

«Президиум заседал четыре дня. Председательствовавший Булганин по-демократически вел заседание, не ограничивал время ораторам, давая порой повторные выступления и секретарям ЦК. А тем временем хрущевский секретариат ЦК организовал тайно от Президиума ЦК вызов членов ЦК в Москву, разослав через органы ГПУ и органы Министерства обороны десятки самолетов, которые привезли в Москву членов ЦК. Это было сделано без какого-либо решения Президиума и даже не дожидаясь его решения по обсуждаемому вопросу»[1482]. Кто сыграл решающую роль в событиях тех дней? Молотов давал ответ: «Жуков — крупный военный, но слабый политик. Он сыграл решающую роль в возведении на пьедестал Хрущева в 1957 году, а потом сам проклинал его»[1483]. 21 июня 80 членов ЦК подписываются под обращением Президиуму с требованием срочно созвать пленум ЦК. Двадцать из подписавшихся во главе с маршалом Коневым двинулись в Президиум. И его члены, вместо того чтобы попросить представителей «второго эшелона» покинуть зал, согласились прервать заседание Президиума и пойти в Свердловский зал на встречу с членами ЦК. Теперь инициатива полностью перешла в руки Хрущева.

Пленум открылся в 14.00 22 июня. Как заметил Каганович, «вместо доклада о заседании Президиума, которого, конечно, ожидали члены ЦК, им было преподнесено “блюдо” “об антипартийной группе Маленкова, Кагановича и Молотова”… Чувствуя нелепость, несуразность положения — объявить большинство Президиума ЦК фракцией, хрущевские обвинители прибегли к хитроумной выдумке о “группе трех”»[1484]. Как отмечал Шепилов, «параллельно серовские люди вызывали членов ЦК и запугивали, что сейчас начнутся аресты и репрессии»[1485]. Оппозиция стремительно таяла.

На пленуме канву событий излагал Суслов — штатный обвинитель. В этой же роли он выступит и позднее, когда будут снимать и Жукова, и Хрущева. Молотов откровенно не любил Суслова, считал — и не без оснований — своим личным врагом, для которого у него на пенсии были в ходу такие определения, как «пустой барабан», «сухая трава» или просто «тупица»[1486]. Но главным событием первого дня стало выступление Жукова, которого комиссия Поспелова снабдила большим количеством материалов об участии ключевых членов Президиума в репрессиях. Ударными были слова: «С 27 февраля 1937 года по 12 ноября 1938 года НКВД получил от Сталина, Молотова, Кагановича санкцию на осуждение Военной коллегией, Военным судом к высшей мере наказания — расстрелу — на 38 679 человек»[1487]. Булганин сразу отыграл назад:

— Я имел лишь одно намерение — устранить недостатки в работе Президиума. На протяжении всего времени после смерти Сталина мы в Президиуме Центрального Комитета по всем внутренним и международным вопросам вели борьбу с Молотовым. Я никогда в Президиуме не занимал иной позиции, кроме той, чтобы бороться с Молотовым. Ясно было, что он главный тут идеолог. Главный Папа всей кухни. Он пришел и стал вести откровенные разговоры только в последние дни[1488].

Первухин и Сабуров покаялись, заявив, что оппозиция сводилась исключительно к Молотову, Кагановичу и Маленкову. Ворошилов сопротивлялся ершисто, но Хрущев дал указание его не добивать, опасаясь возмутить армию, и потому представил его невольно сбившимся с пути истинного. Каганович и Маленков робко отбивались. Бойцом проявил себя Шепилов. Молотов единственный, кто стал не каяться, а вернулся к сути обсуждавшегося на Президиуме вопроса — о деятельности первого секретаря. Произнести удавалось не больше двух-трех фраз, которые прерывались выкриками из бушующего разъяренного зала.

— Я не так часто меняю свое мнение. Я говорил честно и на Президиуме и говорю на пленуме то, что думаю. Иногда это не нравится, дают соответствующий отпор моему мнению, но я, товарищи, скажу и о том, в чем я вижу недостатки в нашем руководстве. Я это буду говорить, и это я считаю в моем заявлении главным.

— А мы считаем главным фракционную борьбу, затеянную вами в Президиуме ЦК, об этом и следует вам говорить, — кричал член ЦК Струев.

— Я состою в партии не первый десяток лет.

— Не злоупотребляйте этим.

— И до революции, как и за все годы революции, я ни в каких группировках не участвовал, был всегда с Лениным, поддерживал его и был ленинцем.

— А сейчас?

— Вместе с тем мы должны смотреть все время вперед и обращать внимание на те недостатки, которые имеются, в том числе и недостатки в работе первого секретаря ЦК.

— А он против этого?!

— Очень часто он против этого. Никому не нравится критика. Когда меня критикуют, тоже иной раз не нравится. Мы говорили об отмене поста первого секретаря. Хорошие стороны тов. Хрущева — активность, частые выезды на места, выступления на больших собраниях. Это все положительные черты, и дай бог каждому почаще это делать, как это делает тов. Хрущев.

Есть факты, которые говорят о нарушении коллективного руководства. А это такой вопрос, который после смерти Сталина для нас является в высшей степени важным. Может быть, мой недостаток в том, что я лично не раз выступал открыто на Президиуме по тем или иным недостаткам, возражал Хрущеву. Другие же товарищи обыкновенно этого не делали.

— Недостатки недостатками, а вы сразу начали с дворцового переворота.

— Могут же члены Президиума иметь свое мнение.

— Да, но организовывать сговор не могут, — крикнул Поспелов.

— Никакого сговора не было, но накопилось столько недостатков, что это вызвало у членов Президиума ЦК недовольство по разным мотивам: у одних по одним, у других по другим.

— Сначала вам надо было сколотить большинство, — не отставал Аристов. — Вы лучше скажите о правом уклоне.

— Я дойду до этого. Если будет возможность, я выскажу свое мнение. Особенно вызвало большое недовольство поведение тов. Хрущева на обеде с писателями на загородной даче. Неправильно было тогда говорить, что были венгерские события, но если наши писатели будут так себя вести, то мы их «сотрем в порошок».

Тут впервые прервал Молотова сам Хрущев:

— Я считаю, что среди писателей есть некоторая часть таких, которых нужно обуздать. Нужно укрепить ту часть, которая стоит на крепких партийных позициях.

— Когда советским писателям говорят, что «сотрем в порошок», — это не воспитание, — заметил Молотов.

— Это был замечательный метод — метод прямоты, доверия, острой товарищеской критики, — уверил Поспелов.

— Я перейду дальше к конкретным фактам, где я вижу нарушения методов коллективного руководства, но, кроме того, у нас есть, безусловно, зачатки культа персоны тов. Хрущева. Когда все другие молчат, а один человек из членов Президиума выступает и по сельскому хозяйству, и по промышленности, и по строительству, и по финансам, и по внешней политике, и т. д. (Шум в зале.) Нельзя себе присваивать столько прав, столько знаний. А возьмите постоянные приветствия первого секретаря. Газеты заполняются так, как было во времена Сталина… (Шум в зале.), либо новая речь, либо новое приветствие… (Шум в зале.) Вы не называете это культом личности, но это самые настоящие зародыши культа личности, которые противоречат тому, что пленум ЦК и Президиум ЦК говорят о коллективном руководстве.

Приветствия печатаются обкому и облисполкому, подписывает только первый секретарь. У нас есть Совет министров. Председатель Совета министров почему-то не подписывает. Почему? Ноги на стол тов. Хрущев положил. (Бурное реагирование в зале, шум.) Что касается другого, то тов. Хрущев походя говорит так о членах Президиума ЦК: этот выживший из ума старик, этот бездельник, тот карьерист. Вы не можете считать справедливым и нормальным, когда один член Президиума ЦК начинает распоряжаться нами, как пешками. Нельзя так подходить к членам Президиума ЦК, а это было. Нельзя зазнаваться. В этом есть опасность и для нашей партии. Когда мы его выбирали первым секретарем, я думал, что он будет тем же человеком, каким был до назначения его первым секретарем. Получилось не так, и чем дальше, тем больше.

— Надо было заставить вас работать, — заметил Гаевой.

— Тов. Гаевой, не отказываюсь от работы. Надо иметь в виду, что мы имеем плохой пример в лице Сталина. Ленин предупреждал, что Сталин, «сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть… и я не уверен, — писал Ленин, — сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью». Я считаю, что этот урок полезен нам не только тогда, когда речь идет о Сталине. Тут уже говорили, какой характер у товарища Хрущева: не особенно гладкий…

— Почему? Очень прямой, очень принципиальный, очень боевой и незлопамятный, — выкрикнули из зала.

— Очень прямой был и у Сталина. На Президиуме один в одном плане говорил, другой — в другом, но главный вопрос заключался в том, как обеспечить и укрепить коллективное руководство и предупредить дальнейшие нарушения этого коллективного руководства. Возьмите для примера министра обороны тов. Жукова. Он приходил ко мне и к другим и говорил: можно ставить вопрос, что не нужно поста первого секретаря, давайте обсудим, чтобы был не первый секретарь, а установим пост секретаря по общим вопросам. Он ведь ни в какой группе не участвовал, а мысль такая и у него была. (Шум. Возмущение.) Лозунг догнать и перегнать Соединенные Штаты по молоку, маслу и мясу я считаю неправильным лозунгом. Надо сказать, что тов. Хрущев выступил с этим заявлением до решения ЦК по этому вопросу. Давайте прежде обсудим. Если этот лозунг правильный, давайте посмотрим расчеты о кормах, о строительстве, о капиталовложениях. Но никаких таких расчетов у нас нет.

Разговор принимал не нужный для Хрущева оборот, и клакеры из зала поспешили переменить тему.

— Вы расскажите, как вы были активным участником и как вы санкционировали расстрел членов ЦК. Как вы хотели свергнуть руководство и рассчитывали расправиться с членами ЦК?

— Советую разобраться более спокойно и не кипятиться. Я хотел перейти к вопросам, имеющим международный характер. (Шум в зале.)

— Преступления!!

— Я никогда не прятался от ответственности. Я был членом Политбюро, Председателем СНК, как же я могу уйти от ответственности? Я несу за это ответственность, как и другие члены Политбюро. Вы все знаете, что есть решение XX съезда КПСС, был доклад на съезде по этому вопросу, и мы все дружно осудили и заклеймили ошибки и извращения, которые были…

— Сталина осудили, а не Молотова.

— На XX съезде мы, члены Президиума ЦК, решили не выступать по этому вопросу. 30 июня 1956 года ЦК опубликовал на весь мир постановление Центрального Комитета партии о преодолении культа личности и его последствиях. Вот в моих руках это постановление: «Ленинское ядро Центрального Комитета сразу же после смерти Сталина стало на путь решительной борьбы с культом личности и его тяжелыми последствиями». Может возникнуть вопрос: почему же эти люди не выступили открыто против Сталина и не отстранили его от руководства? В постановлении ЦК говорится дальше: «В сложившихся условиях этого нельзя было сделать… Всякое выступление против него в этих условиях было бы не понято народом, и дело здесь вовсе не в недостатке личного мужества. Ясно, что каждый, кто бы выступил в этой обстановке против Сталина, не получил бы поддержки в народе». Вот, товарищи, как было.

— Вы сочинили, чтобы закрыть свои преступления!

— Это было единодушное решение Президиума ЦК. Никто в партии, ни один обком, ни один ЦК компартии республики не высказался против этого решения.

— Сообщников ищете!

Тут вновь вступил Хрущев:

— Скажи, почему все обвинения делались только на основе личных признаний тех, кто арестовывался? А эти признания добывались в результате истязаний. На каком основании было принято решение о том, чтобы арестованных истязать и вымогать у них показания?

— Никто из нас таких решений не принимал и не подписывал без решения ЦК. Я больше, чем кто-либо из вас, и больше, чем вы, товарищ Хрущев, иной раз возражал Сталину и имел в связи с этим большие неприятности. Никто из нас, ни один зам Председателя Совнаркома не подписывал таких решений без решения Политбюро[1489].

Свое выступление Молотов продолжил на вечернем заседании 24 июня, дойдя, наконец, до международных дел. Начал с критики «американоцентризма» Хрущева, его желания решать вопросы напрямую с США, продолжил напоминанием о необходимости поддерживать авторитет СССР и МИДа. В связи с финской баней обратил внимание на необходимость «соблюдать и определенное достоинство перед иностранными буржуазными деятелями». Счел ненормальным, когда председатель Совета министров ни в одну страну еще не выезжал без Хрущева. Затем вернулся к XX съезду, где из утвержденного проекта отчетного доклада исчезли позитивные оценки пройденного исторического пути, зато появилась «новая линия — только осуждать Сталина».

— Ты хочешь повернуть все назад, чтобы потом самому взять топор, — возмутился Хрущев.

— Нет, не так, товарищ Хрущев. Я надеюсь, что ты этого не хочешь, тем более я не хочу этого. Но если отбросить второстепенное, то следует сказать следующее. Во-первых. Для постановки вопроса о нарушении коллективного руководства имелись серьезные основания. Поправить в этом отношении тов. Хрущева необходимо. Во-вторых. Что касается дальнейшего, то интересы партии требуют — не допустить репрессий за критику недостатков первого секретаря. (Шум в зале.)

— Есть решение X съезда партии, вы нарушаете единство партии, — закричали из зала.

— Вы путаете что-то. В-третьих. Необходимо конкретными мерами укрепить коллективное руководство в Президиуме ЦК[1490].

Затем еще четыре дня члены ЦК и сам Хрущев песочили Молотова и то, что стали называть антипартийной группой. О характере дискуссии хорошее представление дают слова Брежнева:

— Перед нами все глубже и полнее раскрывается картина чудовищного заговора против партии, заговора, организованного антипартийной группой Маленкова, Молотова, Кагановича, Шепилова. К сожалению, им удалось вовлечь в свою раскольническую группу Булганина, Сабурова, Первухина. Ничего не скажешь, товарищи, это опытные, прожженные политиканы. Давно набившие себе руку на темных, закулисных делах[1491].

Полагаю, неприятным сюрпризом для Молотова стало выступление Громыко, который заявил, что оппоненты Хрущева «поставили себя в известном смысле в положение союзников Даллеса». Хрущев клеймил:

— Мне думается, товарищи, что идейным вдохновителем этого дела был Молотов. Организаторами антипартийной группы был Маленков. Подпевалой, как точильщик со своим станком для точки ножей, был Каганович. Тов. Молотов, если вам дать волю в руководстве, вы страну загубите, вы приведете ее на положение изоляции, и никто не может гарантировать, что вы не совершите поступок, который может привести к авантюризму и развязать войну[1492].

Утром 28 июня на десятом заседании Молотов получил заключительное слово:

— Товарищи, я вышел на эту трибуну для того, чтобы заявить об ошибочности моей позиции в дни перед пленумом и на настоящем пленуме. Я, товарищи, хочу к этому добавить вместе с тем, что критику недостатков членов Президиума Центрального Комитета, как и первого секретаря Центрального Комитета, я считаю законной. Я считаю, что мы должны спорить, мы должны выяснять те оттенки мнений, которые бывают между нами. Когда я мог работать на том или ином посту, для меня были и остаются святы прежде всего интересы партии, интересы Советского государства[1493].

Пленум принял постановление «Об антипартийной группе Маленкова Г. М., Кагановича Л. М., Молотова В. М.». Она обвинялась в том, что «добивалась смены состава руководящих органов партии», «упорно сопротивлялась и пыталась сорвать такое важнейшее мероприятие, как реорганизация управления промышленностью, создание совнархозов», вела «ничем не оправданную борьбу против призыва партии — догнать в ближайшие годы США по производству молока, масла и мяса на душу населения». Молотову дополнительно ставилось в вину сопротивление освоению целинных земель, «ликвидации последствий культа личности», курсу на улучшение отношений с Югославией. Пленум вывел всех троих из состава Президиума ЦК и из состава ЦК, снял с поста секретаря ЦК «примкнувшего к ним» Шепилова[1494].

Леонид Млечин пишет об антипартийной группе: «И ведь, казалось бы, разумные вещи они говорили в пятьдесят седьмом: что формируется культ личности Хрущева, что нужна демократия и коллегиальность в партии, что лозунг “догнать и перегнать Америку по мясу и молоку” просто глупый… Антипартийной в советской истории становилась группа, потерпевшая поражение во внутрипартийной борьбе. Победил Хрущев, поэтому его противники оказались антипартийной группой.

Осенью шестьдесят четвертого Хрущев проиграет, и люди, которые говорили о нем почти то же самое, что Маленков и другие за семь лет до этого, окажутся победителями и возьмут власть»[1495].

Награды за лояльность не заставили себя долго ждать. Президиум ЦК был расширен до пятнадцати человек за счет перевода туда из кандидатов Жукова, Брежнева, Шверника, Фурцевой, а также секретарей ЦК Аристова и Беляева.

Несколько дней думали, как поведать стране и миру о пленуме. 3 июля в «Правде» появилась статья о том, что любые нарушители партийной дисциплины, какие бы высокие должности они ни занимали, будут исключены из партии, как Каменев или Зиновьев. Дипкорпус и разведки сделали вывод, что, скорее всего, речь идет о Молотове. В 16 часов вечера от московского корреспондента «Daily Worker» утекла информация, сразу ставшая мировой сенсацией, о том, что Молотов, Маленков, Каганович и Шепилов будут подвергнуты немедленным репрессалиям. «В это вначале было почти невозможно поверить, особенно когда иностранным корреспондентам, которые пытались телеграфировать это сообщение, до шести вечера не разрешали этого сделать, — писал Пэррот. — История была объявлена официально в России в 9 часов вечера в передаче московского радио на арабском языке. Вся история появилась в прессе на следующий день с длинными обвинениями “антипартийной группы”»[1496].

По всей стране пошли партийные собрания с одобрением решений пленума, затем к собраниям подключили и беспартийный актив. Конечно, в большинстве случаев партийные организации обеспечивали принятие нужных резолюций с осуждением антипартийной группы. Имя Молотова быстро исчезло с карты Советского Союза. На улицу были выкинуты экспонаты его музея в родном доме в Нолинске. Но не все шло так гладко для ЦК, как хотелось. Повсеместно возникали вопросы о том, каким образом большинство Президиума ЦК может быть антипартийной группой. Как старые большевики на 40-м году советской власти могли оказаться врагами народа. На многих собраниях звучали требования предоставить им возможность выступить по радио и в прессе с разъяснением своей позиции. Распространялись листовки против диктатуры Хрущева и советской власти вообще. Во многих организациях звучали слова о доверии Молотову. Доходило до рукоприкладства[1497].

Аристов, вскоре посетивший Китай, услышал от Мао: «Мы очень любили Молотова, и решение июньского пленума ЦК КПСС о Молотове вызвало у нас в партии некоторое замешательство». Глава КПК говорил послу Юдину, что «многие товарищи не понимают, как такой старый партиец, который в течение нескольких десятков лет боролся за революцию, мог стать антипартийцем»[1498].

29 июля Молотов был освобожден от должности министра государственного контроля, а само министерство вскоре ликвидировано. 3 августа ему определили местом работы посольство в Улан-Баторе. Маленкова назначили руководить Усть-Каменогорской ГЭС, Кагановича — Уральским калийным комбинатом, Первухина отправили послом в ГДР, Шепилова — директором Института экономики во Фрунзе.

Да и многие другие участники июньского пленума заплатят свою цену. Жукова послали с визитом в Албанию и Югославию, и в его отсутствие 19 октября собрался пленум, на котором маршала изгнали из Президиума, ЦК и с поста министра обороны. Молотов рассказывал байку: когда Жуков узнал о своей отставке, то поинтересовался, на кого его меняют. Сказали, что на маршала Малиновского.

— Слава богу, а я-то думал на Фурцеву.