Молотов. Наше дело правое [Книга 2]

В Потсдаме

24 мая 1945 года. «Ровно в восемь вечера в зале появились руководители партии и правительства. Как взрыв потрясли своды Кремлевского дворца оглушительные овации и крики “ура!”. Они, кажется, длились бы бесконечно… Когда постепенно зал утих, маршалы Советского Союза были приглашены за стол президиума… Раздался звонок председательствовавшего В. М. Молотова, и в наступившей на какой-то миг тишине он провозгласил тост за бойцов-красноармейцев, моряков, офицеров, генералов, адмиралов. За ним последовал тост за великую Коммунистическую партию.

Последний тост произнес Сталин. Как только он встал и попытался говорить, его слова потонули в море аплодисментов. Когда немножко утихли, Сталин сказал:

— Разрешите мне взять слово. Можно?

И Сталин произнес свое известное слово о русском народе…

— Он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.

Речь Сталина постоянно прерывалась шквалом долго не смолкавших оваций, поэтому его короткий тост занял чуть ли не полчаса«[780]. Такого подъема духа в кремлевских стенах не было никогда.

24 июня в 9.45 на трибуну Мавзолея поднялись члены Политбюро и военачальники. Слева от Сталина встал Ворошилов, справа — Буденный, за ним — Молотов в черном наркомовском мундире. Над колоннами фронтов море боевых знамен. «Смир-но-о-о-о!» Командующий парадом Константин Рокоссовский на вороном коне устремляется навстречу Георгию Жукову, выехавшему на светло-сером скакуне из ворот Спасской башни. Мощное раскатистое «ура» над Красной площадью в ответ на поздравления с Победой — от полка до полка. «Славься!», речь Жукова. Торжественный марш, который открыл сводный полк Карельского фронта во главе с маршалом Мерецковым. Замыкают победный марш моряки во главе с вице-адмиралом Фадеевым. Едва последние шеренги сводных полков миновали Мавзолей, боевые марши сменились барабанной дробью. Двести воинов несли склоненные к земле штандарты разгромленных фашистских дивизий и, поравнявшись с Мавзолеем, бросили их к подножию. Ради этой минуты стоило жить.

Роль Советского Союза в войне была очевидна: он разбил 80 процентов немецких дивизий, потеряв 27 миллионов человек в фашистской машине истребления. Нет семьи, которую обошла бы трагедия войны. Экономическая цена войны для СССР была колоссальной. Молотов говорил на первом после Победы торжественном заседании по поводу годовщины Октября:

— Немецко-фашистские оккупанты полностью или частично разрушили и сожгли 1710 городов и более 70 тысяч сел и деревень, сожгли и разрушили свыше 6 миллионов зданий и лишили крова около 25 миллионов человек. Среди разрушенных и наиболее пострадавших городов имеются крупнейшие промышленные и культурные центры страны: Сталинград, Севастополь, Ленинград, Киев, Минск, Одесса, Смоленск, Харьков, Воронеж, Ростов-на-Дону и многие другие. Гитлеровцы разрушили и повредили 31 850 промышленных предприятий, на которых было занято около 4 миллионов рабочих и служащих. Гитлеровцы разорили и разграбили 98 тысяч колхозов, в том числе большинство колхозов Украины и Белоруссии. Они зарезали, отобрали и угнали в Германию 7 миллионов лошадей, 17 миллионов голов крупного рогатого скота, десятки миллионов свиней и овец. Только прямой ущерб, причиненный народному хозяйству и нашим гражданам, Чрезвычайная Государственная Комиссия определяла в сумме 679 миллиардов рублей (в государственных ценах)[781].

Советское поколение Победы спасло человечество. Это понимали все на планете в 1945 году. Этого многие не понимают сейчас. Советский Союз выиграл войну и считал себя вправе играть весомую роль в формировании условий послевоенного мира, решая при этом исторические задачи Российского государства. «Сталин не раз говорил, что Россия выигрывает войны, но не умеет пользоваться плодами побед, — подтверждал Молотов. — Русские воюют замечательно, но не умеют заключать мир, их обходят, недодают. А то, что мы сделали в результате этой войны, я считаю, сделали прекрасно, укрепили советское государство. Это была моя главная задача. Моя задача как министра иностранных дел была в том, чтобы нас не надули»[782].

Но Западе причины холодной войны видятся в советской политике коммунизации Восточной Европы. Стратегия Москвы заключалась в том, чтобы иметь в освобожденных странах правительства, словами Молотова, «независимые, но не враждебные». Предлагалась тактика блокирования коммунистов с демократическими силами, тем более что до второй половины 1947 года ни в одной из восточноевропейских стран компартии не имели возможности получить полноту власти парламентским путем. Имело место сочетание «натягивания советского пиджака» на освобожденные страны с очевидным ростом социалистических настроений и социальной базы для режимов «народной демократии»[783]. В Финляндии, Норвегии и Австрии, где компартии были слабы, политики советизации вообще не проводилось.

Чтобы обнаружить истоки холодной войны, полезно заглянуть в Вашингтон. В годы Второй мировой войны во внешнеполитическом истеблишменте США доминировали «оптимисты» (к числу которых относился и Рузвельт), которые не считали СССР имманентно враждебной державой. «Пессимисты», преобладавшие в Государственном департаменте и военной разведке, полагали, что усиление СССР представляло собой угрозу для Соединенных Штатов[784]. К числу «пессимистов» принадлежал, безусловно, и президент Трумэн. После войны на долю США приходилось 60 процентов мирового ВВП, четыре пятых золотых запасов и две трети торговли на планете. Вооруженные силы превышали 12,5 миллиона человек, флот был больше, чем у остальных стран мира, вместе взятых, огромными возможностями располагала стратегическая авиация. Беспрецедентный потенциал проецирования мощи вскоре подкрепится ядерной монополией Соединенных Штатов. Все это порождало уверенность в превращении XX века в американский. «Подобная роль отвечала проведению становившейся традиционной американской политики, направленной на предотвращение господства какой-либо одной страны в Европе либо в Азии»[785], —подчеркивал гарвардский геополитик Самюэль Хантингтон.

В то же время опыт двух мировых войн, шок Пёрл-Харбора породили в США комплекс уязвимости. Отсюда — установка на поддержание боеготовности на уровне, достаточном для разгрома любого потенциального противника, на то, чтобы отнести военные действия как можно дальше от американской территории. Размещение опорных баз (помимо Западной Европы) шло на всей акватории Тихого океана (от Новой Зеландии через Филиппины к Аляске и Алеутским островам), в Арктике (Ньюфаундленд и Исландия), Восточной Атлантике (Азорские острова), Карибском бассейне и зоне Панамского канала. Но для оправдания такой глобальной стратегии, обеспечения ей общественной поддержки не хватало одного — врага. К весне — лету 1945 года эта роль все чаще стала отдаваться Советскому Союзу, хотя бы потому, что только он располагал набором характеристик, приписываемых глобальному конкуренту: положением в центре Евразии, военной мощью, неприемлемыми для США идеологией и общественным строем.

Не отставала Великобритания. В мае 1945 года Черчилль дал поручение военным подготовить предложения о том, как остановить русских в Европе. Появился план: англо-американским войскам совместно с неразоруженными немецкими частями примерно 20 июля атаковать Советскую армию в Европе. Этот план Черчилль направил в Вашингтон, где его сочли неприемлемым[786]. Воевать с могучей и крайне популярной в тот момент на Западе армией-освободительницей в союзе с гитлеровскими солдатами выглядело тогда безумием как с военной, так и политической точек зрения. Сведения об английском плане дошли до Сталина. Это объясняет и резкое ухудшение его отношений с Черчиллем, и многочисленные советские запросы о том, почему немецкие войска в тылах союзных армий не переведены на положение военнопленных.

Если немедленная война невозможна, высказывал Черчилль свою точку зрения Трумэну, «сейчас жизненно важно прийти к соглашению с Россией или выяснить наши с ней отношения, прежде чем мы смертельно ослабим свои армии или уйдем в свои зоны оккупации»[787]. Президент отправил в Москву Гопкинса. Сталин и Молотов, настроенные на продолжение партнерства, встретились с ним за две недели шесть раз. Гопкинс дал понять, что ситуация очень серьезная. Если нынешние тенденции продолжатся, «вся структура международного сотрудничества и взаимоотношений с Советским Союзом, которую президент Рузвельт и маршал с таким трудом создавали, будет разрушена». В центре — польский вопрос. Гопкинс говорил также о создании Контрольного совета для Германии, о войне на Тихом океане и будущем взаимоотношении двух стран в Китае.

Со своей стороны Сталин назвал проблемы, вызывавшие недовольство Москвы: приглашение на конференцию Объединенных Наций Аргентины; состав репарационной комиссии, куда США и Англия пытались включить сдавшуюся Францию на равных основаниях с Советским Союзом; отношение к польскому вопросу; распределение германского военного и торгового флота, на треть которого рассчитывал СССР. Кроме того, с 11 мая прекратились поставки по ленд-лизу. Даже суда, находившиеся на пути в СССР, повернули назад. Молить о возобновлении поставок в Москве сочли ниже своего достоинства. Молотов просил Громыко угомонить председателя Амторга, который пытался протестовать: «Скажите т. Еремину, чтобы он не клянчил перед американскими властями насчет поставок и не высовывался вперед со своими жалкими протестами. Если США хотят прекратить поставки, тем хуже для них»[788].

Взаимопонимание нашли в отношении политики оккупации Германии. Сталин назначил советским представителем в Контрольном совете маршала Жукова. И пригласил генерала Эйзенхауэра посетить Москву. 5 июня в Потсдаме прошло первое заседание Контрольного совета в Германии. Поскольку Берлин становился местом его работы, воинские части западных держав допускались в соответствующие секторы немецкой столицы.

На последней встрече 6 июня Гопкинс поставил вопрос о процедуре голосования в Совете Безопасности ООН. Американцы уже были согласны, чтобы в отношении окончательных решений действовал принцип единогласия, но не касался вопросов повестки. Сталин разыграл небольшой спектакль, который описал Чарлз Болен: «После того как Гопкинс, которому умело помогал Гарриман, представил нашу позицию, Сталин повернулся к Молотову и грозно произнес: “Как это понимать, Молотов?” Молотов ответил, что начало обсуждений имеет такое же правовое значение, что и их завершение. Сталин выслушал и сказал: “Молотов, это ерунда”. И затем сказал Гопкинсу, что его интерпретация ялтинского соглашения была правильной». После этого, как сочли американцы, принятию Устава ООН уже ничего не мешало[789]. Он будет принят 26 июля. Встречу «Большой тройки» было решено провести в Берлине в ближайшем будущем.

Сталин был настолько удовлетворен итогами переговоров, что на заключительном приеме, где Молотов, как обычно, выступал в роли тамады, решил подарить Гарриману двух породистых скакунов, зная о пристрастии посла к верховой езде (он даже был членом сборной США по поло). 12 июня комиссия Молотова, Гарримана и Керра согласовала принципы формирования польского правительства. В Москву прибыли представители от Варшавского правительства, от внутренней оппозиции и из Лондона, и 28 июня временный президент Берут объявил Временное правительство национального единства, в котором пост премьера сохранил Осубка-Моравский, а первым вице-премьером стал Миколайчик. Теперь не было препятствий ни для признания Польши со стороны США и Англии, ни для предоставления ей места в ООН[790].

Параллельно решалась судьба Закарпатья. 29 июня Молотов подписал с Ферлингером договор о присоединении к СССР Закарпатской Украины, заявив при этом:

— В течение тысячелетия закарпатско-украинский народ был оторван от своей матери-родины — Украины. Еще в конце IX века он подпал под власть венгров. Венгерские помещики и капиталисты, а затем и немцы создали для него режим бесправия, угнетения и колониальной эксплуатации. Однако, несмотря ни на что, народ Закарпатской Украины по своим этнографическим признакам, по языку, быту, по своим историческим судьбам был и остается частью украинского народа. Президент и правительство Чехословацкой Республики пошли навстречу единодушному желанию народа Закарпатской Украины[791].

Дипломатических успехов ожидали и на южных рубежах. В мае 1945 года Анкара предложила заключить союзный договор, в котором гарантировала бы в случае войны свободный проход советских сухопутных и военно-морских сил через турецкую территорию. Эта уступка вызвала в Кремле очевидный соблазн дожать Турцию. 7 июня 1945 года Молотов встретился с послом Селимом Сарпером и по настоянию Сталина отверг предложенный договор. Вместо этого вице-премьер выставил двойное требование: о пересмотре советско-турецкого договора, которым СССР «был обижен в территориальном вопросе», что предполагало возвращение Карса и Ардагана; и о «совместной обороне» Босфора и Дарданелл[792]. Анкара ответила отказом.

Но вскоре на первый план вышли проблемы Дальнего Востока. В ночь на 27 июня Сталин собрал членов Политбюро и военачальников для обсуждения плана военной кампании против Японии. Наибольшие разногласия вызвал предлагавшийся Мерецковым и Хрущевым план высадки советских войск на севере острова Хоккайдо. Молотов был категорически против, уверяя, что американцы воспримут это как прямое нарушение ялтинских соглашений[793]. В тот момент, чувствуя угрозу, Япония предприняла зондаж советских намерений. 29 июня Молотова посетил Сато и сделал все, чтобы притупить бдительность посла, подчеркнув, что советское правительство не разорвало пакт о нейтралитете, а лишь отказалось продлить его.

В тот же день Молотов со всеми почестями встретил в Москве китайскую делегацию, и начались очень непростые советско-китайские переговоры с участием Сталина. «Пакт Молотова — Гарримана» не вызывал у Чан Кайши ни малейшего восторга, из всего ялтинского соглашения китайской стороне понравилась только передача Москве Курильских островов. США заверили, что готовы поддерживать китайскую сторону в смягчении для них ялтинских условий, что придавало дополнительную уверенность и жесткость Сун Цзывэню. Но у Сталина и Молотова тоже были очень серьезные козыри. Во-первых, КПК, контролировавшая прилегавшие к Монголии северные территории. Во-вторых, уйгурское сепаратистское движение в Синьцзяне, во многом контролируемое из Кремля. Наконец, запланированное участие СССР в войне с Японией со вступлением войск в Маньчжурию. Глава китайского МИДа ежедневно докладывал о ходе переговоров Гарриману, а тот — Трумэну, который подталкивал китайцев к неуступчивости, но не к срыву переговоров. Переговоры с Китаем, не дав результата, были прерваны Потсдамской конференцией.

Потсдам находился в советской зоне оккупации, и все заботы по организации конференции, по обеспечению безопасности лежали на нашей стороне. За месяц сотни домов в пригороде Берлина Бабельсберге были очищены от населявшей его нацистской и деловой элиты Германии и подготовлены для членов делегаций. Трумэн поселился в желто-красном особняке во французском стиле, который американцы назвали Маленьким Белым домом. Черчилль — неподалеку в розовой вилле тосканского стиля. Сталин и Молотов обосновались в меньшей по размеру резиденции на Кайзерштрассе, 27, построенной в модернистском стиле архитектором Альфредом Гренандером, известным своими проектами станций берлинского метро.

Лидеры трех стран прибыли в Потсдам в эйфории победы, но с разными повестками. В глазах советских руководителей еще стояли победные салюты. Но путь в Берлин лежал через разрушенные Смоленскую область и Белоруссию. Их поезд подошел к дебаркадеру минского вокзала 15 июля. Сталин и Молотов вышли на вокзальную площадь, где их приветствовали аплодисментами жители города. Пригласили в вагон первого секретаря Белоруссии Пономаренко, и с ним вплоть до пересечения госграницы шло совещание о восстановлении республики и ее экономики[794]. Делегация, представлявшая разрушенную страну, была озабочена материальными вопросами в гораздо большей степени, чем их партнеры по переговорам.

Англии победа далась не самой большой ценой — 375 тысяч погибших. Курс Черчилля на конфронтацию с СССР обретал плоть и кровь, но самого премьера обуревала депрессия. 5 июля в Великобритании прошли всеобщие выборы, подведение итогов из-за сложности подсчета голосов размещенных в Европе военных должно было состояться только 26 июля. Все дружно предсказывали консерваторам победу, но многоопытного политика терзали мрачные предчувствия. На подъеме был Трумэн. 16 июля в пустыне Аламогордо в штате Нью-Мексико Соединенные Штаты испытали ядерную бомбу. О том, что испытание будет, Сталин и Молотов знали. 17 июля Трумэн провел совещание, на котором было принято принципиальное решение применить бомбу против Японии. Фактор бомбы сыграл огромную роль в Потсдаме: поддержка СССР в войне с Японией становилась не обязательной.

И именно в тот день состоялась первая встреча Сталина с Трумэном, который записал: Сталина «сопровождали Молотов и Павлов, который переводил. Присутствовал секретарь Бирнс, и Чарлз Болен был моим переводчиком. Сталин извинился за опоздание, сказав, что его здоровье уже не столь хорошее, как раньше. Было около одиннадцати, когда он зашел, и я попросил его остаться на ланч. Он сказал, что не сможет, но я настаивал.

— Вы смогли бы, если бы захотели, — сказал я ему.

Он остался. Мы продолжали разговор во время ланча. Он произвел на меня сильное впечатление, и мы вели прямой разговор«[795].

Затем главы государств отправились во дворец Цицилиенхоф, где и проходили официальные заседания конференции. Он был построен в годы Первой мировой войны для кронпринца Вильгельма, убежденного англофила, в псевдотюдоровском стиле с выступающими наружу деревянными балками, высокими трубами, псевдоготическими шпилями и витражами. Прибыв в этот дворец, Сталин, осмотревшись по сторонам, произнес:

— Да, в общем-то не особенно презентабельно. Дворец скромный. У русских царей было поставлено солиднее. Дворцы так дворцы! Лестницы так уж лестницы![796]

За круглым столом, специально доставленным из Москвы, советскую делегацию представляли Сталин, Молотов и Вышинский. По предложению Сталина председателем конференции стал Трумэн, который сразу же выступил с предложением, поддержанным остальными участниками: создать Совет министров иностранных дел Великобритании, России, Китая, Франции и Соединенных Штатов. Так возник СМИД, работе в котором Молотов посвятит много месяцев. В качестве основных задач Совета были названы подготовка «с целью передачи правительствам Объединенных Наций мирных договоров с Италией, Румынией, Болгарией и Венгрией» и предложение путей «для разрешения территориальных вопросов, которые остались открытыми по окончании войны в Европе».

18 июля в 11 утра встретились министры иностранных дел. Председательствовал новый госсекретарь США Джеймс Бирнс. По его инициативе расширили компетенцию СМИД, вменив ему еще и «подготовку мирного урегулирования для Германии». Молотов настоял после создания СМИД в составе пяти стран сохранить и трехсторонний, «ялтинский» формат встреч министров иностранных дел[797]. Из-за переговоров с коллегами Молотов пропустил встречу Сталина с Черчиллем, но застал визит Трумэна, чей кортеж в три часа прибыл к советской резиденции. Сначала был обед с неизменными тостами, затем — конфиденциальная беседа. Сталин ознакомил Трумэна с содержанием послания императора Японии с пожеланиями прекратить войну и предложениями принять принца Коноэ в Москве. Поинтересовался у президента, как ему поступить: ответить в общей форме, не отвечать вообще или отвергнуть предложение о диалоге. Трумэн высказался за первый вариант. Уже налицо было стремление Вашингтона держать СССР подальше от дальневосточной дипломатии.

На утреннем заседании министров 19 июля Молотов согласился с участием Франции в подготовке мирного договора с Италией, представил советские проекты решений по разделу германского флота и разрыву отношений с режимом Франко, предложил ускорить процесс ликвидации эмигрантского польского правительства. Конференция продвигалась медленно. «Третье и четвертое заседания Потсдамской конференции были посвящены различным вопросам, и ни по одному не было принято определенных решений, — вспоминал Черчилль. — …Вопросы о судьбе германского военно-морского и торгового флота, условия мира с Италией и оккупация союзниками Вены и Австрии также вызвали дискуссию и не были решены. Большинство проблем было передано нашим министрам иностранных дел для изучения и доклада»[798].

20 июля Молотов председательствовал на министерской встрече, где основные споры вызвала ситуация в Румынии и Болгарии, правительства которых западные страны отказывались признавать. Бирнс и Иден объясняли это тем, что там «имеются ограничения для прессы». Бирнс торопил с приемом в ООН Италии, Иден — нейтралов: Швеции, Швейцарии и Португалии. Молотов лоббировал бывших восточноевропейских сателлитов Германии, становящихся союзниками СССР. Западные партнеры настаивали на том, что это может произойти только после подписания с ними мирных договоров[799]. Трумэн в тот день поднял звездно-полосатый флаг над штаб-квартирой Американской контрольной комиссии в Берлине, после чего вновь занял председательское кресло. Молотов доложил о результатах заседания министров. Было определено место постоянного секретариата СМИД — Лондон. На заседаниях 21 июля центральным стал вопрос о западной границе Польши; советское предложение на этот счет Молотов передал коллегам утром. Западные партнеры были категорически против продвижения границ Польши до Западной Нейсе и обвиняли СССР в поощрении польской экспансии в Померанию, считая это польской оккупацией[800].

Рано утром 22 июля Трумэн получил полный отчет о взрыве атомной бомбы в Аламогордо. Трумэн был на подъеме, как и Черчилль. «Теперь мы можем сказать: если вы будете продолжать делать то или это, мы сможем стереть Москву, затем Сталинград, затем Киев, затем Куйбышев, Харьков, Севастополь и так далее, и так далее»[801]. Противоречия на конференции обострились, события ускорились.

Заседание началось с весьма примирительного заявления Сталина, о том, что советские войска в Австрии начали отход, чтобы пустить туда части союзников, которые уже вступали в Вену. Последовали дежурная благодарность лидеров и резкий выпад Черчилля против продвижения на запад польской границы. Трумэн поддержал премьера, и вопрос оказался в тупике. Сталин тоже решил не отступать и выстрелил по следующему вопросу, попросив предоставить слово Молотову как крупному специалисту по проблемам опеки. Он заявлял претензии СССР на участие в решении судьбы колониальных владений Италии в Африке, подмандатных территорий Лиги Наций и на Средиземном море. Сам Молотов не был сторонником такой идеи, полагая, что Советский Союз не должен уподобляться колониальным империям. Но идея нравилась Сталину, который не терял надежду получить для Москвы порт на южном берегу, поэтому пришлось стать крупным специалистом. В Потсдаме согласятся рассмотреть вопрос о колониях Италии в связи с подготовкой с ней мирного договора. И вновь Сталин просит предоставить слово своему заместителю, который представил документ с советской позицией по Турции:

— Заключение союзного договора означает, что мы должны совместно защищать наши границы. Однако в некоторых частях мы считаем границу между СССР и Турцией несправедливой. Действительно, в 1921 году от Советской Армении и Советской Грузии Турцией была отторгнута территория областей Карса, Артвина, Ардогана. Второй важный вопрос, который мы должны урегулировать, — это вопрос о Черноморских проливах. Мы неоднократно заявляли нашим союзникам, что мы не можем считать правильной конвенцию, заключенную в Монтрё. По этой конвенции права Советского Союза в Черноморских проливах такие же, как права японского императора.

— Речь идет о русской базе в проливах, а также о том, что никто не может иметь отношение к вопросу о Дарданеллах и Босфоре и проходе через них, кроме Турции и Советского Союза, — не скрывал возмущения Черчилль. — Турция никогда не согласится на это.

Молотов напомнил, что договор 1805 года и Ункяр-Иске-лесийский договор 1833 года предусматривали именно такой режим проливов. Черчилль взял время для изучения вопроса. В завершение бурной дискуссии того дня Молотов поднял вопрос об английском лагере военнопленных бандеровцев в Италии:

— Когда советский представитель посетил этот лагерь, то там оказалось 10 тысяч украинцев, из которых английское командование составило целую дивизию. Было организовано 12 полков, в том числе полк связи и саперный батальон. Офицерский состав был назначен главным образом из бывших петлюровцев, которые раньше находились на командных постах в германской армии.

Черчилль уверил, что ни о чем подобном не слышал[802].

Утром 23 июля Молотов встретился наедине с Бирнсом, чтобы начать обсуждение репарационного вопроса. Госсекретарь предложил, чтобы «русские изымали репарации из своей зоны, так же как англичане, американцы и французы будут изымать репарации из своих зон».

— В этом случае Германия не будет рассматриваться как экономическое целое, — не согласился Молотов.

В тот день он председательствовал на формальной встрече министров и передал коллегам советские предложения по репарациям. Доложил о работе министров главам правительств, которые решили один важный вопрос: о включении в состав СССР район Кёнигсберга[803]. Так возникла Калининградская область.

24 июля советская сторона предприняла серьезный маневр: на утреннее заседание министров было приглашено польское руководство. Молотов выступил с речью:

— Советское правительство считает требование польского правительства перенести границу Польши на Одер, включая в состав Польши Штеттин, и на Западную Нейсе, справедливым и своевременным. Германия должна быть оттеснена с этих захваченных ею польских земель, и эти земли должны быть переданы Польше по справедливости[804].

Отмахиваться от требований СССР, поддержанных признанным польским правительством, западным державам становилось все труднее. Острые дискуссии в тот день вновь вызвал вопрос о допуске в ООН бывших союзников Германии. Молотов на министерской встрече настаивал на том, что «Румыния, Венгрия, Болгария и Финляндия не будут поставлены в худшее положение, чем Италия». На заседании лидеров его активно поддержал Сталин. И вновь — спор о проливах.

— Свободное плавание через Черноморские проливы должно быть утверждено и гарантировано тремя великими державами, а также другими державами, — настаивал Черчилль, поддержанный Трумэном.

— А как регулируется проход через Суэцкий канал, применяется ли к нему тот же принцип?[805] — ехидно поинтересовался Молотов.

Вопрос о Суэце был отрегулирован двусторонним англоегипетским соглашением. Становилось ясно, что по вопросу о проливах западные партнеры не собирались отступать ни на дюйм. В связи с этой дискуссией Трумэн написал в мемуарах: «Молотов много говорил в Потсдаме… Говорил, как будто он и был Российским Государством до тех пор, пока Сталин не улыбался и не говорил ему несколько слов по-русски, после чего он менял свой тон. Всегда было сложнее прийти к договоренности с Молотовым, чем со Сталиным. Если Сталин мог иногда улыбнуться и расслабиться, Молотов постоянно оказывал давление»[806]. И Трумэна обманула игра в «доброго и злого следователя».

После бурного заседания 24 июля произошел один из знаменательных эпизодов, запечатленных в исторических книгах и фильмах о войне. Трумэн поведал Сталину о взрыве устройства небывалой силы. Естественно, Молотов тоже вспоминал это событие: «Насколько я помню, после обеда, который давала американская делегация, он с секретным видом отвел нас со Сталиным в сторонку и сообщил, что у них есть такое оружие особое, которого еще никогда не было, такое сверхобычное оружие. Трудно сказать, что он думал, но мне казалось, он хотел нас ошарашить. А Сталин очень спокойно к этому отнесся. И Трумэн решил, что тот ничего не понял. Не было сказано “атомная бомба”, но мы сразу догадались, о чем идет речь. И понимали, что развязать войну они пока не в состоянии, у них одна или две бомбы всего имелись, взорвать-то они потом взорвали над Хиросимой и Нагасаки, а больше не осталось. Но даже если и осталось, это не могло тогда сыграть особой роли»[807]. Молотов вполне соглашался с изображением этой сцены в фильме «Освобождение», где Сталин после обмена репликами с президентом сказал Молотову: «Надо сказать Курчатову, чтобы он ускорил работу». Сталина и Молотова трудно было удивить, поскольку, говоря словами Джона Гэддиса, они «узнали о бомбе задолго до американского президента»[808].

В заседаниях «Большой тройки» наступал перерыв, вызванный отъездом британской делегации на родину в связи с подведением итогов парламентских выборов. «Молотов, окруженный Вышинским, Соболевым и другими, выразил свои наилучшие пожелания в самых теплых выражениях, сказал, что надеется на наш успех и многое другое, — записал Иден. — Должно быть, я был плохим министром иностранных дел и слишком часто уступал, раз они хотели моего возвращения»[809].

Меж тем союзники не переставали удивлять. 26 июля от имени Трумэна, Черчилля и Чан Кайши была обнародована Потсдамская декларация, представлявшая собой ультиматум Японии, которой угрожали быстрым и полным разрушением, если Токио не объявит о безоговорочной капитуляции. Как только советская сторона постфактум была поставлена в известность, Молотов попросил отложить ее опубликование хотя бы на три дня. Но, как оказалось, уже было поздно. Как можно так поступать с потенциально важнейшим союзником в войне с Японией — было выше понимания Сталина и Молотова.

28 июля из Лондона в Потсдам возвратился… Климент Эттли. Консерваторы проиграли выборы. Как ни странно, главным фактором поражения Черчилля стало голосование армии. Когда одного солдата спросили, почему он голосовал за лейбористов, тот ответил: «Мне надоело получать приказы от проклятых офицеров»[810]. Победа СССР стимулировала голосование в Европе по классовому признаку и повсеместный сдвиг политического спектра влево. Молотов присматривался к новому коллеге и партнеру по переговорам на годы вперед — министру иностранных дел Бевину. Это был колоритный профсоюзный лидер, представлявший «большой контраст по сравнению с аристократизмом и элегантностью прежнего министра иностранных дел Антони Идена»[811]. Главы правительств встретились непривычно рано, в 10.30 утра, и встреча была короткой — Эттли еще нужно было прийти в себя и войти в курс дела.

Воскресным утром 29 июля Трумэн, вернувшись с протестантской службы в Маленький Белый дом, застал терпеливо ожидавшего его наркома. «Молотов пришел сообщить мне, что премьер Сталин простудился и доктора приказали ему не покидать резиденцию. По этой причине, сказал Молотов, премьер не сможет сегодня присутствовать на конференции. Затем Молотов высказал пожелание обсудить некоторые вопросы, которые возникнут на следующем заседании»[812]. Согласились, что успешному завершению конференции мешают три нерешенных вопроса: западная граница Польши, раздел немецкого флота и репарации с Германии.

— Американская делегация готова согласиться со всем тем, чего просят поляки, за исключением территории между Восточной и Западной Нейсе, — сообщил Бирнс.

— Это важный район, на котором поляки особенно настаивают, — возразил Молотов и подтвердил твердую решимость Сталина закрепить эту территорию за Польшей.

С флотом в Потсдаме так и не разберутся: было решено, что три правительства назначат экспертов, которые «совместно выработают детальные планы осуществления согласованных принципов». И эта работа окажется вовсе не напрасной. Советский Союз обретет 155 немецких боевых кораблей, в их числе крейсер, 4 эсминца, 6 миноносцев и несколько подводных лодок. Получив также уверение в том, что Советский Союз помимо репараций из своей зоны оккупации получит еще 25 процентов от того, что будет выделено из промышленного оборудования Рура, нарком отбыл в неплохом расположении духа.

Был и еще один сюжет, который «выпал» из изданных в СССР материалов Потсдама. Молотов попросил, чтобы в связи с неотложностью объявления войны Японии США, Великобритания и другие союзные страны обратились к Москве с соответствующим официальным запросом. Сильный ход, который снимал бы все вопросы о советских мотивах в войне с Японией и заметно укреплял возможности Кремля претендовать на определение послевоенного устройства Восточной Азии. Предложение Молотова крайне озадачило президента: «Я увидел в нем циничный дипломатический ход с целью представить вступление России решающим фактором достижения победы… Я не хотел, чтобы Москва пожинала плоды длительной, ожесточенной и доблестной борьбы, в которой она не участвовала»[813]. Запроса не будет.

30 июля Сталин все еще болел, и заседание лидеров не состоялось. В полпятого вечера Бирнс приехал к Молотову, и на этой встрече были найдены многие дипломатические развязки. По Польше — граница по Западной и Восточной Нейсе. Молотов вручил советские предложения о суде над главными военными преступниками в Нюрнберге, которые были приняты. Договорились об отказе от ялтинской идеи расчленения Германии[814].

Трумэн счел, что в заключительный день конференции «Сталин и Молотов были особенно тяжелы, настаивая на точных процентах репараций в пользу России из британской, французской и американской зон. Поскольку большинство репараций предполагалось получить из Рура, который лежал в британской зоне оккупации, Бевин воевал за сокращение русских процентов»[815]. По репарациям окончательно не договорились. Сталин согласился с предложенной англичанами формулой урегулирования отношений с немецкими союзниками: «Три правительства считают желательным, чтобы теперешнее аномальное положение Италии, Болгарии, Финляндии, Венгрии и Румынии было прекращено заключением мирных договоров».

Было уже полпервого ночи, когда Трумэн объявил конференцию закрытой.

— До следующей встречи, которая, я надеюсь, будет скоро[816]. «Большая тройка» больше не встретится.

…Сразу по возвращении из Потсдама Сталин собрал Ставку. Маршал Василевский доложил о ходе подготовки к наступлению против Японии, которое готов был начать 9-10 августа. Но ситуация менялась стремительно. 6 августа мир вступил в ядерную эпоху — бомбардировщик В-29, взлетевший с острова Тиниан, сбросил на Хиросиму атомную бомбу «Малыш» мощностью 13 килотонн. Количество погибших в городе через год составит 145 тысяч человек, через пять лет — 200 тысяч. 9 августа бомба «Толстяк» взорвется над Нагасаки. Молотов до конца дней был уверен, что эти бомбы не столько были против Японии, сколько против Советского Союза: запугать, продемонстрировать неограниченные военные возможности, чтобы осуществлять ядерный шантаж и добиваться уступок. В Москве ясно поняли, что война может закончиться очень скоро, а неучастие в ней заметно ослабит возможности СССР влиять на послевоенное устройство на Дальнем Востоке. Выступать следовало немедленно. 7 августа в 16.3 °Cталин и Антонов подписали приказ Красной Армии атаковать японские войска в Маньчжурии.

8 августа в 17.00 Молотов принял Сато, чтобы передать заявление советского правительства о вступлении со следующего дня в войну с Японией ввиду отказа Токио капитулировать в соответствии с требованием Потсдамской декларации. Японские дипломаты умеют сохранять лицо. Сато выразил признательность Молотову за то, что он сделал для него за время пребывания в Москве, и попросил разрешения пожать на прощание руку[817]. В 18.10 по московскому времени (на Дальнем Востоке было уже 9 августа) в наступление в Маньчжурии перешли 1,5 миллиона военнослужащих, использовавших 26 тысяч орудий и минометов, 5500 танков и самоходных артиллерийских установок и 3900 самолетов. «План заключался в одновременном нанесении со стороны Забайкалья, Приморья и Приамурья главных и ряда вспомогательных ударов по сходящимся к центру Северо-Восточного Китая направлениям с целью рассечения и разгрома по частям основных сил японской Квантунской армии»[818].

Молотов пригласил послов, руководителей военных миссий США и Великобритании и ознакомил с заявлением, переданным Японии, подчеркнув, что советское руководство решило выполнить свое изначальное обещание о трехмесячном сроке со дня победы над Германией. Атака советских войск произвела на Токио ничуть не меньшее впечатление, чем ядерные бомбардировки. Премьер-министр Судзуки на экстренном заседании Высшего совета по руководству войной заявил, что ее продолжение становилось невозможным. При этом согласие капитулировать сопровождалось условием сохранения императорской власти.

В полночь с 10 на 11 августа Молотов пригласил Гарримана и Керра и заявил, что, поскольку капитуляция явно не безоговорочная, советское правительство будет продолжать наступление. У Гарримана сложилось «твердое ощущение», что Молотов «вполне желал бы продолжения войны». В этот момент в кабинет впустили Кеннана, который принес положительный ответ Трумэна на согласие Токио капитулировать, к которому предлагалось срочно присоединиться и Советскому Союзу. Президенту надо было остановить продвижение советских войск в Маньчжурии. Молотов взял паузу и в два часа ночи вновь пригласил послов в кабинет. Москва соглашалась с американским проектом ответа на заявление Токио. Но при этом хотела бы договориться о кандидатурах представителей союзного Верховного главнокомандования, которому будут подчинены император и правительство Японии. Американцы договариваться были не намерены[819].

11 августа отвлек на себя внимание генерал Эйзенхауэр, который с сыном Джоном прибыл в Москву по приглашению якобы маршала Жукова. Их появление на стадионе «Динамо» вызвало такой рев, который никогда не слышали его трибуны. 12-го был парад физкультурников, и Эйзенхауэр — первый из западных деятелей стоял на трибуне Мавзолея рядом со Сталиным, Молотовым и Жуковым[820].

Хотя Кремль и обещал заключить договор с Китаем еще до начала войны с Японией, стремительное развитие событий не позволило это сделать. Но теперь уже у Чан Кайши не осталось возможностей сопротивляться требованиям Москвы, которая могла в этой ситуации передать власть в Маньчжурии Мао Цзэдуну. Договор о дружбе и союзе между СССР и Китаем был подписан 14 августа. Советскому Союзу возвращались права на КВЖД и ЮМЖД, предоставлялись на 30 лет в аренду Порт-Артур и порт Дальний. Москва признала Маньчжурию неотъемлемой частью Китая, а Китай — независимость Монголии. Чан Кайши получил признание Советским Союзом его режима как единственного законного правительства Китая. Вместе с тем с наступлением Красной Армии пришли в движение и силы компартии, Мао отдал приказ своим частям продвигаться на занимаемые ею территории.

В объявленном по радио 15 августа рескрипте император Японии заявил о принятии условий Потсдамской декларации. Но директивы войскам капитулировать не последовало. Молотов пригласил Гарримана и заявил, что советская сторона не рассматривает сделанные Токио заявления как акт капитуляции и продолжит боевые действия. Тогда же в Москву поступил на согласование текст приказа Макартура о зонах оккупации. В советскую зону включались Маньчжурия, Корея севернее 38-й параллели и Южный Сахалин. В ответном послании Трумэну Сталин предложил включить в район сдачи японской армии Курильские острова и север острова Хоккайдо. Трумэн согласился с Курилами, но категорически возразил против высадки советских войск на Хоккайдо[821]. Сталин не возражал, согласился он и с разграничением по 38-й параллели в Корее, хотя к тому времени советские части продвинутся значительно южнее и их пришлось возвращать назад.

19 августа главком Квантунской армии генерал Ямада подписал акт о капитуляции. Но наступление советских войск не остановилось. В последующие 10 дней были высажены десанты в Харбине, Чанчуне, Хамхыне и в ряде других ключевых городов Китая и Кореи[822]. Не отставали и бойцы КПК, которые к концу августа захватили большую часть Чахара и провинции Жэхэ. Коммунисты получили доступ к оставленным японцами арсеналам, включая крупнейший из них в Шэньяне, где хранились 100 тысяч винтовок, тысячи артиллерийских стволов. 200-тысячное войско марионеточного государства Маньчжоу-Го сдалось Советской армии без сопротивления и перевербовывалось на службу КПК. Советские войска к моменту завершения войны — 2 сентября уже занимали территорию, которая превосходила освобожденные ими регионы Европы.

На СМИД

Первое заседание СМИД в Лондоне в сентябре — октябре 1945 года показало, насколько сложно Молотову будет иметь дело с западными коллегами.

Главным партнером по переговорам становился Джеймс Бирнс. «С бомбой и долларом в кармане, Бирнс не предвидел больших трудностей в достижении согласия остальных министров по мирным договорам на условиях Соединенных Штатов»[823]. Но все оказалось не так просто. «У меня большой опыт общения с людьми, — рассказывал Бирнс. — Этому способствовала моя активная практика в качестве судебного адвоката. За время службы в палате представителей и сенате я общался с двумя тысячами конгрессменов и двумя сотнями сенаторов. Я говорил почти со всеми из них, снимая противоречия между ветвями власти и между палатами Конгресса. Как член Верховного суда и как директор — сначала агентства Экономической стабилизации, а затем — Военной мобилизации, я встречался с людьми с самыми разными интересами и решил множество проблем. Но за все эти годы я не приобрел ни малейшего опыта, который подготовил бы меня к переговорам с мистером Молотовым»[824].

В роли скорее подыгрывающего выступал Бевин. Молотов рассказывал: «Иден, конечно, мне больше нравился. С Иденом можно было ладить. А с Бевином — этот такой, что невозможно. Этот Бевин был у нас на вечере в Лондоне. Ну, наша публика любит угощать. Мои ребята его напоили. Изощрились так, что когда я пошел его провожать, вышел из дома, а он был с женой, такая солидная старушка, она села первой в автомобиль, он за ней тянется, и вот когда он стал залезать туда, из него все вышло в подол своей супруги. Ну что это за человек, какой же это дипломат, если не может за собой последить?»[825]

Францию представлял Бидо, Китай — Ван Шицзэ, но не они заказывали музыку, а Молотов. «Охарактеризованный британским наблюдателем как “выдающийся в своем мастерстве переговорной процедуры, упрямый и неуступчивый до самой крайней степени”, он доминировал на Лондонской конференции и предрешил ее исход… Он использовал привычку Бирнса говорить без подготовки, заставляя его уточнять и объясняться, надеясь на ошибки и на буйный темперамент Бевина, стараясь его спровоцировать»[826], — замечал Дерек Уотсон.

Сессия начала работу с процедурного вопроса об участии министров всех стран, включая Китай и Францию, в обсуждении всех мирных договоров. Молотов согласился, поскольку речь шла только об обсуждении, а не о принятии решений, о чем потом сильно пожалеет. Строго говоря, такой порядок противоречил договоренности в Потсдаме: по каждому из мирных договоров «Совет будет состоять из членов, представляющих те государства, которые подписали Условия Капитуляции, продиктованные тому вражескому государству, которого касается данная задача»[827]. Конфликты не заставили себя ждать. Сталин требовал добиваться права стоянки наших военных кораблей в триполитанских портах, и Молотов предложил:

— Советское правительство хотело бы испытать свои силы, осуществляя опеку под контролем Совета по опеке хотя бы над одной из бывших итальянских колоний.

И заявил о таком большом преимуществе Советского Союза, как «опыт в установлении дружеских отношений между разными национальностями»[828].

Молотов вспоминал: «Обосновывать очень трудно было. Бевин подскочил, кричит:

— Это шок, шок! Шок, шок! Никогда вас там не было.

Бевину стало плохо. Ему даже укол делали»[829].

Впрочем, к тому времени в Вашингтоне и Лондоне уже твердо решили не допустить советского присутствия в Средиземном море, и инициативы Молотова роли не сыграли.

Бирнс выступил за пересмотр потсдамской формулы мирного договора с Германией, предложив ограничить время оккупации периодом, необходимым для разоружения и демилитаризации, после чего вывести все войска (замечу, американское военное присутствие в Германии сохранилось до сих пор и сохранится еще долго). Москва увидела в этом опасность своим позициям в советской зоне оккупации и предложила в ответ распространить эту формулу и на договор с Японией. Однако американцы отказались даже обсуждать это, как и вопрос об участии СССР в работе союзного контрольного механизма в этой стране.

Серьезной оказалась схватка вокруг мирных договоров с Румынией и Болгарией, правительства которых по-прежнему не признавались западными державами. Инструкции ПБ предусматривали их рассмотрение в увязке с главным приоритетом англосаксов — договором с Италией. Сталин в послании Молотову настаивал на максимальной жесткости: «Необходимо, чтобы ты держался крепко и никаких уступок за счет Румынии не делал… Может получиться, что союзники могут заключить мирный договор с Италией и без нас. Ну что же? Тогда у нас будет прецедент. Мы будем иметь возможность в свою очередь заключить мирный договор с нашими сателлитами без союзников». Молотов заверил: «При первой возможности использую указанные тобой аргументы в пользу нашей политики в Румынии»[830]. Возможность представилась в воскресенье 16 сентября, когда Бирнс появился в советском посольстве.

— Почему англичане и американцы поддержали враждебное Советскому Союзу правительство Радеску и не поддерживают дружественное правительство Грозы? — поинтересовался Молотов.

— Правительство Грозы было создано при таких обстоятельствах, которые произвели очень плохое впечатление в Америке, — ответил Бирнс.

— Хотел бы знать, допустило ли бы американское правительство существование в соседней США Мексике правительства, враждебного США, в особенности после того, как Мексика, напав на США, воевала против США и в течение двух лет ее войска оккупировали их территорию?

— Может, найти способ, подобный тому, который был применен в Польше, — предложил Бирнс, — чтобы обеспечить наличие в правительстве представителей всех демократических партий страны.

— В Румынии невозможно повторить опыт Польши, где существовало два правительства, а не одно, как в Румынии. Кроме того, Румыния выступила против Советского Союза, а Польша была нашим союзником. Почему американское и британское правительства не пошли на изменение состава правительства Греции до выборов?

— Но греческое правительство сформировано не так, как правительство Грозы. Оно разрешает корреспондентам работать в Греции.

— Греция ведь создана не для американских корреспондентов, а для греческого народа. Демократическим правительством является такое, которым довольно большинство народа, а не иностранные корреспонденты[831].

«Это был мрачный вечер для американской делегации»[832], —делился впечатлениями Бирнс.

А Молотов сел, чтобы отправить весточку домой: «Полинька, милая, родная моя! Получил твое письмо. Понимаю, что с моей стороны свинство, что до сих пор не написал тебе и Светусе. Конечно, я очень занят… Утешительно все же то, что теперь, работая вместе со своими товарищами, мы, в общем, справляемся с делом, а на Совете министров — мы самые активные и вполне можем противостоять партнерам. Это уже большой шаг вперед против довоенного. Пока, правда, нельзя похвастаться результатами, но на таких совещаниях обыкновенно решает вторая половина работы, которая скоро только начнется. Думаю, что еще неделю здесь пробудем, едва ли больше»[833].

…Но когда подошли к обсуждению мирных договоров, обнаружился тупик.

— Правительство США не сможет подписать мирных договоров с Румынией и Болгарией, — однозначно заявил госсекретарь.

— Если Соединенные Штаты откажутся подписать мирный договор с Румынией и Болгарией, советское правительство не сможет подписать мирного договора с Италией, так как все эти страны находятся в одинаковом положении как сателлиты Германии[834], — не менее однозначно реагировал Молотов.

Молотов отверг предложение Бирнса о создании новой международной комиссии по изучению проблемы правительства Румынии, напомнив, что США поддерживали дипломатические отношения с фашистскими правительствами Испании и Аргентины[835].

Между тем Сталин стал испытывать явное недовольство бесплодностью лондонских переговоров. И виновным за это решил назначить Молотова с его согласием допустить к обсуждению мирных договоров Китай и Францию. О крайней степени раздражения говорил переход на «вы». «Следуйте решениям Потсдама об участии только вовлеченных государств…» — писал Сталин 21 сентября. Молотов счел за благо немедленно повиниться: «Признаю, что сделал крупное упущение. Настою на немедленном прекращении общих заседаний пяти министров… Так, конечно, будет лучше, хотя это и будет крутой поворот в делах Совета министров»[836].

Бирнс вспоминал: «День 22 сентября переломил хребет Лондонской конференции»[837]. Молотов заявил:

— Работа Совета министров продвигается очень медленно и недостаточно гладко. Происходит это оттого, что все мы в самом начале совершили ошибку, отступив от решения Берлинской конференции, не имея на то права. Совет должен заседать в составе трех и, в случае обсуждения договора с Италией, — в составе четырех, то есть при участии Франции.

Коллеги в шоке и заявляют о решительном несогласии с отступлением от изначально принятого решения по процедуре[838]. «Наши самые настойчивые убеждения не оказывали ни малейшего эффекта на мистера Молотова, — писал Бирнс. — Позже вечером я встретился с Бидо, который был в ярости. Я опасался, что он выйдет из Совета»[839]. Трумэн нажаловался «доброму следователю» — Сталину: «Я настоятельно прошу, чтобы Вы снеслись с г-ном Молотовым и сообщили ему, что он не должен допустить прекращения работы Совета, ибо это неблагоприятно отразилось бы на международном мире». Молотов, ознакомившись с этой депешей, писал: «Послание Трумэна немного пахнет испугом». Сталин ответил президенту: «Считаю, что позиция Молотова строго держаться решения Берлинской конференции не может создать плохого впечатления и не должна кого-либо обидеть»[840].

Союзники начали проявлять колебания. Бевин писал Бирнсу, что «мы все согласились, что с точки зрения буквы права Молотов прав, но его позиция не оправдана с моральной точки зрения». Бирнс в попытке выйти из тупика предложил договориться о созыве мирной конференции с участием пяти членов Совета в обмен на принятие советской позиции о процедуре рассмотрения мирных договоров в СМИД[841].

— Если правительство США договорится с правительством СССР о признании правительств Румынии и Болгарии, то и по остальным вопросам будет нетрудно договориться. Иначе бесцельно созывать мирную конференцию[842], — был ответ Молотова.

В конце сентября споры вокруг процедуры стали приобретать скандальные формы. Молотов предложил новую уловку: если какой-то член СМИД отказывается от ранее принятого решения, оно перестает действовать. Дальнейшее он описывал Сталину: «Этим я намекнул на наше требование пересмотреть решение Совета от 11 сентября. В это время Бевин с обычной для него развязностью заявил, что он не может согласиться с таким толкованием прав министров и что метод отказа от совместно принятых решений очень близок к гитлеровскому методу. Я заявил, что если Бевин не возьмет свои неуместные слова обратно, то я не смогу участвовать в этом совещании»[843].

Версия Гарримана: «Молотов вскочил, как только слова Бевина были переведены, и стал выходить из комнаты… Я давно усвоил, что можно критиковать русских, но нельзя сравнивать их с Гитлером. Я полагаю, от Бевина нельзя было ожидать подобного понимания. Молотов, как бы то ни было, был в состоянии контролируемой ярости. Я наблюдал его вблизи, когда он подходил к двери, и мне казалось, что он разрывался между желанием уйти, что означало бы срыв конференции, или остаться. Комната была плотно заполнена людьми. У меня создалось впечатление, что Молотов делал все возможное, чтобы между ним и дверью оказалось как можно больше людей. Затем Бевин, конечно, произнес: “Я извиняюсь, если вас оскорбил”. Молотов остановился, повернулся и занял место за столом». Бевин потом сожалел о своей неуклюжести[844].

Сталин подбодрял Молотова: «Подтверждаю твою позицию. Не воспринимай махинации Бевина в трагическом свете, а смотри на все это спокойно. Мы ничего не проиграем, проиграют только они»[845]. В принципе, после этого скандала работу конференции можно было заканчивать, Молотов больше не разговаривал с Бевином. Но Ван Шицзэ попросил продолжить переговоры. 2 октября была его очередь председательствовать. В какой-то момент, когда переговорщики застыли в мрачном молчании, китайский министр произнес: «Я тот человек, который продлил работу до сегодняшнего дня. Я не слышу предложения о следующем заседании. Объявляю заседание Совета закрытым». Так Лондонская конференция СМИД и закончилась — даже без принятия коммюнике.

Самым запоминающимся событием в ходе конференции Бирнс назвал прощальный прием, который устроил Эттли. Настроение было напряженным, тосты короткими и программа вечера, казалось, подходила к концу гораздо раньше запланированного. Неожиданно Бевин стал напевать. Бирнс заметил, что петь тот не умеет, но в составе американской делегации есть замечательный певец — полковник Келли. Бевин заказал ирландскую песню, которую неожиданно подхватил весь зал — добрая сотня человек, включая Эттли и Молотова. По заявке главы советской делегации песня была исполнена на бис. Обстановка разрядилась[846]. В мировой политике не все было потеряно.

Срыв переговоров был расценен в Вашингтоне как результат возросших аппетитов СССР, которому нужно противопоставить еще более твердый отпор. Молотов, писал знаток ядерной политики и дипломатии Д. Холловей, «вел себя таким образом, чтобы создать впечатление, что Советский Союз не запугать и не принудить к уступкам посредством американской атомной монополии. Если это действительно было его целью, он добился блестящего успеха. Бирнс теперь понял, что русские были, по его собственным словам, “упрямы, настойчивы и не из пугливых”. На Трумэна также произвело впечатление, что бомба не оказала никакого влияния на Молотова…» Успех Молотова в Лондоне был куплен дорогой ценой. Лондонская встреча закрепила за ним репутацию «господина Нет»[847].

…Великая Отечественная война стала одной из немногих в истории России, окончание которой не повлекло за собой крупных изменений во внутренней политике. 5 сентября 1945 года был упразднен ГКО, но уже 6 сентября Политбюро утвердило постановление СНК, сохранившее устоявшееся в годы войны разделение высшего органа управления на две самостоятельные структуры. Первая — Оперативное бюро СНК по вопросам работы промышленных наркоматов и железнодорожного транспорта под председательством Берии, куда также вошли Маленков (заместитель), Вознесенский, Микоян, Каганович, Косыгин. Вторая — Оперативное бюро СНК по вопросам работы наркоматов и ведомств обороны, военно-морского флота, сельского хозяйства, продовольствия, торговли, финансов, здравоохранения, образования и культуры в составе Молотова (председатель), Вознесенского (заместитель), Микояна, Андреева, Булганина и Шверника. Координацию международной деятельности обеспечивала Внешнеполитическая комиссия Политбюро — Сталин, Молотов, Берия, Микоян, Маленков и Жданов[848]. Руководство ядерным проектом перешло Берии: Молотову в последующие месяцы и годы предстояло ббльшую часть времени провести за пределами страны, дипломатическими средствами закрепляя результаты Победы.

Реальная власть в послевоенные месяцы была в руках «пятерки» — Сталин, Молотов, Берия, Маленков, Микоян. Причем в это время Сталин начал заговаривать о своей отставке. Не думаю, что он всерьез помышлял об уходе. Здесь был и элемент кокетства («уговорите меня остаться»), и желание прощупать лояльность своих подчиненных. При этом в качестве возможного преемника и сам Сталин, и его коллеги называли Молотова, который вспоминал: «Уходить Сталину на пенсию нельзя было, хотя он и собирался после войны. “Пусть Вячеслав поработает!”» Молотов был популярен. По словам писателя Константина Симонова, он «существовал неизменно как постоянная величина, пользовавшаяся — боюсь употребить эти громкие, слишком значительные слова, хотя они в данном случае близки к истине, — в нашей стране, в среде моего поколения, наиболее твердым и постоянным уважением и авторитетом»[849].

Подобный — полуофициальный — статус преемника создавал для Молотова колоссальные проблемы. Сталин видел в нем не только, а может, и не столько преданного соратника, сколько соперника. А другие коллеги по пятерке и Политбюро — как главное препятствие на их собственном пути на властную вершину. «Все понимали, что преемник будет русским, и вообще, Молотов был очевидной фигурой, — утверждал Микоян. — Но Сталину это не нравилось, он где-то опасался Молотова: обычно держал его у себя в кабинете по многу часов, чтобы все видели как бы важность Молотова и внимание к нему Сталина. На самом же деле Сталин старался не давать ему работать самостоятельно и изолировать от других, не давать общаться с кем бы то ни было без своего присутствия»[850]. Молотов по-прежнему с огромным пиететом относился к Сталину. Он и в конце жизни считал, что без Сталина мы бы и войну не выиграли. И, конечно, не претендовал на его место.

В тройку наиболее часто посещавших кабинет Сталина — после Молотова — в военные и первые послевоенные годы входили Берия и Маленков, составившие плотную связку. Молотов крайне негативно относился к Берии, считая его человеком больших способностей, талантливым организатором, но беспринципным, далеким от марксизма, трусливым, готовым идти на все для достижения своих целей. В ПБ знали, что Берия собирал досье на все высшее руководство и активно его использовал. Берия приложит очень серьезные усилия для дискредитации и ослабления позиций Молотова. К Маленкову он не испытывал столь негативных эмоций.

В начале октября, как пишут многие солидные исследователи, у Сталина случился инсульт, из-за чего 3 октября, в день завершения Лондонской конференции СМИД, Политбюро оформило ему отпуск, чтобы скрыть это обстоятельство[851]. Молотов ни о чем таком не вспоминал. И если инсульт был, то, очевидно, из разряда микроинсультов. Во всяком случае, он не мешал Сталину проводить встречи и впервые за девять лет отбыть в Сочи и давать оттуда руководящие указания. За главного в Москве оставался Молотов, претензии к которому появились сразу же. 13 октября Сталин шлет четверке гневное послание: «Как выяснилось, руководящие люди США и Англии гораздо лучше знакомы с делами конференции трех держав или мининделов, чем мы, советские руководители. Они знакомы в точности не только с высказываниями своих представителей на конференции, но и высказываниями советских делегатов… Принять за правило, чтобы Сталин, Молотов, Микоян и другие руководящие товарищи, обязанные в силу занимаемых должностей встречаться с представителями иностранных держав, рассылали Сталину, Молотову, Берии, Микояну, Маленкову запись всех речей или подробное изложение всех речей»[852].

Дальше — хуже. Исчезновение Сталина из Москвы вызвало в мировой прессе и в дипломатических кругах массу слухов и спекуляций. Зарубежные газеты пестрели заголовками о его тяжелой болезни, состоявшейся или скорой отставке, а одна турецкая газета даже поспешила сообщить о смерти вождя. Обсуждался вопрос о преемнике, и, вероятнее всего, с подачи Берии (это ему прямо инкриминировали на июльском пленуме 1953 года) в журналистский пул была вброшена версия о развернувшейся битве за власть в Кремле, сильнейшими фигурами в которой объявлялись Молотов и Жуков (они же были наиболее сильными конкурентами Берии). Британская «Daily Express» уверяла, что Сталин готовится передать дела Молотову и стать «почетным старейшиной». «Chicago Tribune» повествовала о том, что «честолюбивые планы маршала Жукова стать диктатором имеют за собой поддержку армии, в то время как за Молотовым стоит коммунистическая партия». Такие публикации любовно подбирались ведомством Берии и направлялись Сталину.

Конфликт между Молотовым и Жуковым в те дни действительно был. Но касался он совсем других материй. 20 октября начальник тыла генерал Хрулев направил Молотову секретное послание: «В ноябре с/г заседание Союзного Контрольного Совета в Германии будет проходить под председательством Маршала Советского Союза тов. Жукова. По установившемуся порядку, обслуживание питанием участников заседаний производит председательствующий». Для этого было запрошено колбасы в ассортименте и копченостей — 4 тонны, икры — 3 тонны, рыбных деликатесов — 8 тонн, шпрот, сардин и других консервов — 12 тысяч банок, кондитерских изделий в ассортименте — 3 тонны, водки — 10 тысяч литров, вин и коньяков — 70 тысяч литров, папирос высшего сорта — 700 тысяч штук. На записке Молотов наложил резолюцию: «Тг. Булганину, Хрулеву. Нельзя “угощенье” превращать в пиршество несусветных размеров. Если раз в сто и больше сократить некоторые продукты (икра, вина и др.), вычеркнуть все роскошества (ананасы, варенье и т. п.), тогда я не возражаю»[853]. Как видим, к смещению Сталина это отношения не имело.

Мировые лидеры тоже интересовались судьбой советского лидера. 15 октября Гарриман напросился на встречу с Молотовым и заявил, что получил срочное послание от Трумэна для Сталина с поручением вручить лично[854]. Сталин приезд посла в Сочи одобрил. Послание Трумэна касалось трех основных вопросов: механизма заключения мирных договоров с союзниками Германии, сотрудничества по Японии, правительств Румынии и Болгарии. По возвращении в Москву 29 октября посол посетил Молотова, чтобы обсудить создание Дальневосточной комиссии (включая политические вопросы и работу Контрольного совета) для претворения в жизнь условий капитуляции и оккупации Японии. Молотов признал американский проект в целом приемлемым, согласившись с американским предложением по процедуре голосования в Дальневосточной комиссии — большинством голосов[855].

Подтверждение Гарримана о том, что Сталин находится в добром здравии, сбило волну слухов в мире. Но не раздражение, которое копилось у Сталина в отношении своего заместителя. Прочтя запись беседы Молотова и Гарримана, Сталин подчеркнул: «Манера Молотова отделять себя от правительства и изображать себя либеральнее и уступчивее, чем правительство, — никуда не годится»[856]. Сталин сам составил ответную ноту американцам, в которой выдвигалось требование принципа единогласия. Политбюро в порядке встречной инициативы приняло решение, в котором признавало «неправильной манеру Молотова отделять себя от правительства и изображать себя либеральнее и уступчивее, чем правительство», к чему сам он сделал приписку: «Постараюсь впредь не допускать подобных ошибок»[857]. 5 ноября Молотов вручил Гарриману сталинские предложения, но они будут Вашингтоном отвергнуты, поскольку «представляют собой отрицание принципа главной ответственности Соединенных Штатов в Японии».

В речи по поводу 28-й годовщины Октябрьской революции Молотов, отдав должное героизму и жертвам советского народа, много внимания уделил международным делам:

— У нас нет более важной задачи, чем задача закрепить нашу победу, которой мы добились в непреклонной борьбе и которая открыла путь к новому великому подъему нашей страны и к дальнейшему повышению жизненного уровня нашего народа. Мы не можем забыть обо всем этом и должны требовать от стран, развязавших войну, хотя бы частичного возмещения причиненного ущерба. Однако среди нас нет сторонников политики мести в отношении побежденных народов. Не обиды за прошлое должны руководить нами, а интересы охраны мира и безопасности народов в послевоенный период[858].

Так совпало, что 8 ноября в палате общин выступал Черчилль, который выразил «чувство глубокой благодарности, которой мы обязаны благородному русскому народу» и «величайшее восхищение» по отношению к Сталину. На следующий день сообщение ТАСС с изложением основных положений речи напечатала «Правда»[859]. Сталин из Сочи шлет гневную шифровку: «Считаю ошибкой опубликование речи Черчилля с восхвалением России и Сталина… У нас имеется теперь немало ответственных работников, которые приходят в телячий восторг от похвал со стороны Черчиллей, Трумэнов, Бирнсов и, наоборот, впадают в уныние от неблагоприятных отзывов со стороны этих господ. Такие настроения я считаю опасными, так как они развивают у нас угодничество перед иностранными фигурами»[860]. Молотов был единственным в «четверке», кто встречался со всеми названными западными лидерами и контролировал содержание публикаций по внешнеполитической проблематике.

Молотов думал легко отделаться, ответив Сталину на следующий день: «Опубликование сокращенной речи Черчилля было разрешено мною. Считаю это ошибкой, потому что даже в напечатанном у нас виде получилось, что восхваление России и Сталина Черчиллем служит для него маскировкой враждебных Советскому Союзу целей. Во всяком случае, ее нельзя было публиковать без твоего согласия»[861]. После этого гнев Сталина на какое-то время смягчился, чему, полагаю, способствовали некоторые внешнеполитические успехи в Восточной Европе. В Югославии после разрыва союза Шубашича и Тито состоялись выборы, которые принесли 96 процентов голосов кандидатам Народного фронта. Они заняли все места в Учредительной скупщине, а 80 процентов мандатов достались коммунистам. Выборы в болгарский парламент 18 ноября тоже принесли полную победу — более 80 процентов голосов — Отечественному фронту, в который под руководством коммунистов входили также Земледельческий народный союз и Социал-демократическая партия.

Но 1 декабря британская «Daily Herald» со ссылкой на «советские источники в Москве» поместила статью о возвращении Молотова на должность главы правительства. «На сегодняшний день, — писал корреспондент, — политическое руководство Советским Союзом находится в руках Молотова, при наличии, конечно, общих директив со стороны Политбюро»[862]. Возмущению Сталина не было предела, причем возмущался он не столько английскими журналистами, сколько Молотовым. Сталин позвонил ему и устроил разнос: «Я предупредил Молотова по телефону, что отдел печати НКИД допустил ошибку, пропустив корреспонденции газеты “Дейли Геральд” из Москвы, где излагаются всякие небылицы и клеветнические измышления насчет нашего правительства, насчет взаимоотношений членов правительства и насчет Сталина. Молотов мне ответил, что он считал, что следует относиться к иностранным корреспондентам более либерально и можно было бы пропускать корреспонденции без особых строгостей. Я ответил, что это вредно для нашего государства. Молотов сказал, что он немедленно даст распоряжение восстановить строгую цензуру»[863].

Но 3 декабря Сталин прочел сообщение агентства Рейтер о состоянии цензуры в СССР, в котором Молотова называли инициатором новой готовности поднять «железный занавес». На приеме 7 ноября он якобы заявил американскому корреспонденту: «Я знаю, что вы, корреспонденты, хотите устранить русскую цензуру. Что бы вы сказали, если бы я согласился с этим на условиях взаимности?» Через несколько дней корреспонденты действительно заметили ослабление цензуры. На стол Сталина попала и статья из «The New York Times», где говорилось, что Политбюро отправило Сталина в отпуск сразу после возвращения Молотова из Лондона и обрело самостоятельность в принятии политических решений[864]. Сталин вне себя. В послании 5 декабря он демонстративно игнорирует Молотова, превращая «четверку» в «тройку»: «Если Молотов распорядился дня три назад навести строгую цензуру, а отдел печати НКИД не выполнил этого распоряжения, то надо привлечь к ответу отдел печати НКИД. Если же Молотов забыл распорядиться, то отдел печати НКИД ни при чем и надо привлечь к ответу Молотова»[865].

6 декабря «тройка» доложила о результатах своего расследования: «1. После Вашего указания Молотову 2 декабря по поводу телеграммы московского корреспондента “Дейли Геральд” Молотов немедля дал соответствующие распоряжения отделу печати НКИД и после этого со стороны отдела печати не было подобного рода упущений. Телеграмма же московского корреспондента “Нью-Йорк Таймс” была послана из Москвы 30 ноября, появилась в “Нью-Йорк Таймсе” 1 декабря, а ТАСС разослал эту телеграмму 3 декабря. Некоторое ослабление в цензуре над телеграммами инкоров в ноябре месяце имело место в соответствии с указаниями Молотова отделу печати НКИД… Что касается той части сообщения Рейтера, где говорится о разговоре Молотова с американским корреспондентом на приеме 7 ноября, то, по заявлению Молотова, ему приписаны слова, которых он не говорил… Принимаем меры к укреплению отдела печати НКИД квалифицированными работниками»[866].

Ответ Сталина не просто не устроил: «Вашу шифровку получил. Я считаю ее совершенно неудовлетворительной. Она является результатом наивности трех, с одной стороны, ловкости рук четвертого члена, то есть Молотова, с другой стороны. Что бы Вы там ни писали, Вы не можете отрицать, что Молотов читал в телеграммах ТАССа и корреспонденцию “Дейли Геральд”, и сообщения “Нью-Йорк Таймс”, и сообщения Рейтера. Молотов читал их ралыпе меня и не мог не знать, что пасквили на Советское правительство, содержащиеся в этих сообщениях, вредно отражаются на престиже и интересах нашего государства. Однако он не принял никаких мер, чтобы положить конец безобразию, пока я не вмешался в это дело. Почему он не принял мер? Не потому ли, что Молотов считает в порядке вещей фигурирование таких пасквилей особенно после того, как он дал обещание иностранным корреспондентам насчет либерального отношения к их корреспонденциям? Никто из нас не вправе единолично распоряжаться в деле изменения курса нашей политики. А Молотов присвоил себе это право. Почему, на каком основании? Не потому ли, что пасквили входят в план его работы?.. До Вашей шифровки я думал, что можно ограничиться выговором в отношении Молотова. Теперь этого уже недостаточно. Я убедился в том, что Молотов не очень дорожит интересами нашего государства и престижем нашего правительства, лишь бы добиться популярности среди некоторых иностранных кругов. Я не могу больше считать такого товарища своим первым заместителем. Эту шифровку я посылаю только Вам трем. Я ее не послал Молотову, так как я не верую в добросовестность некоторых близких ему людей. Я Вас прошу вызвать к себе Молотова, прочесть ему эту мою телеграмму полностью, но копии ему не передавать»[867].

Такой знаток сталинского эпистолярного наследия, как Хлевнюк, замечает: «Телеграмма Сталина от 6 декабря 1945 г. содержала, пожалуй, самые резкие обвинения, которые Сталин когда-либо выдвигал против своих ближайших соратников, если не считать, конечно, тех членов Политбюро, которые были расстреляны»[868]. «Тройка» приглашает Молотова на ковер, и он понимает, что его судьба висит на волоске. Товарищи, полагаю, осуществили акт экзекуции над ним не без злорадства. И не без опасений: если Сталин мог так поступить с Молотовым, то тем более он поступит подобным образом и в отношении их. А с другой стороны, Сталин мог еще переменить гнев в отношении Молотова на милость — и что тогда?

Берия, Маленков и Микоян 7 декабря отвечают в Сочи: «Вызвали Молотова к себе, прочли ему телеграмму полностью. Молотов после некоторого раздумья сказал, что он допустил кучу ошибок, но считает несправедливым недоверие к нему, прослезился… Мы напомнили Молотову о его крупной ошибке в Лондоне, когда он на Совете министров сдал позиции, отвоеванные Советским Союзом в Потсдаме, и уступил нажиму англо-американцев, согласившись на обсуждение всех мирных договоров в составе 5 министров… Мы привели Молотову другой пример, когда он противопоставил себя Советскому правительству, высказав Гарриману свою личную, уступчивую и невыгодную для нас позицию по вопросу голосования в Дальневосточной комиссии… Наконец, мы сказали Молотову, что все сделанные им ошибки за последний период, в том числе и ошибки в вопросах цензуры, идут в одном плане политики уступок англо-американцам, и что в глазах иностранцев складывается мнение, что у Молотова своя политика, отличная от политики правительства и Сталина, и что с ним, с Молотовым, можно сработаться. Молотов заявил нам, что он допустил много ошибок»[869].

Молотов ответил Сталину в тот же день самостоятельно: «Сознаю, что мною допущены серьезные политические ошибки в работе. К числу таких ошибок относится проявление в последнее время фальшивого либеральничанья в отношении московских инкоров. Твоя шифровка проникнута глубоким недоверием ко мне как большевику и человеку, что принимаю, как самое серьезное партийное предостережение для всей моей дальнейшей работы, где бы я ни работал. Постараюсь делом заслужить твое доверие, в котором каждый честный большевик видит не просто личное доверие, а доверие партии, которое мне дороже моей жизни»[870].

Сталин продолжает бушевать, Молотову не отвечает. 8 декабря он отчитывает «тройку»: «Вашу шифровку от 7-го декабря получил. Шифровка производит неприятное впечатление ввиду наличия в ней ряда явно фальшивых положений. Кроме того, я не согласен с Вашей трактовкой вопроса по существу. Подробности потом в Москве»[871]. Мучительная, уверен, для Молотова пауза. Но вот 9 декабря удивительная метаморфоза. Приходит послание «тов. Молотову для четверки». В нем, как ни в чем не бывало, Сталин писал: «Анализируя события внешней политики за период от Лондонской конференции пяти министров до предстоящей конференции трех министров в Москве, можно прийти к следующим выводам: Мы выиграли борьбу по вопросам, обсуждавшимся в Лондоне, благодаря нашей стойкости… Мы выиграли борьбу в Болгарии, Югославии. Об этом говорят результаты выборов в этих странах… Одно время Вы поддались нажиму и запугиванию со стороны США, стали колебаться, приняли либеральный курс в отношении иностранных корреспондентов и выдали свое собственное правительство на поругание этим корреспондентам, рассчитывая умилостивить этим США и Англию. Ваш расчет был, конечно, наивным. Я боялся, что этим либерализмом Вы сорвете нашу политику стойкости и тем подведете наше государство… Очевидно, что имея дело с такими партнерами, как США и Англия, мы не можем добиться чего-либо серьезного, если начнем поддаваться запугиваниям или проявим колебания… Этой же политикой стойкости и выдержки нужно руководствоваться нам в своей работе на предстоящей конференции трех министров»[872].

Почему вдруг Сталин резко смягчил свой гнев? Бог весть. Но понятно, что заменить Молотова в тот момент было неудобно, да и некем. Тем более когда в Москву неожиданно собрались главы внешнеполитических ведомств союзников.

…Осенью 1945 года в американском Объединенном комитете начальников штабов была разработана новая «Стратегическая концепция и план использования вооруженных сил США», где утверждалось, что «единственной ведущей державой, с которой США могут войти в конфликт, неразрешимый в рамках ООН, является СССР». На основе этой логики были разработаны «Стратегическая концепция разгрома России» и первый конкретный план войны, получивший название «Тоталити». Он предусматривал ядерные бомбардировки двадцати крупнейших городов Советского Союза, включая Москву, Горький, Куйбышев, Свердловск, Новосибирск, Омск, Саратов[873]. Одновременно с этим ряд влиятельных чиновников, в том числе заместитель госсекретаря Дин Ачесон и Чарлз Болен, предлагали признать советскую сферу влияния в Восточной Европе и отказаться от поддержки там антисоветских сил взамен на обещание Москвы оставить эти страны открытыми для западного влияния. Американское общественное мнение еще не отошло от чувства благодарности Советскому Союзу за разгром нацизма. Тупик в отношениях с Москвой не устраивал и амбициозного Бирнса. Он решил протянуть руку, предложив провести конференцию министров в ялтинско-потсдамском трехстороннем формате[874].

Москве понравилось, что госсекретарь не ставил никаких предварительных условий, готов был обсуждать на встрече любые вопросы и внес предложение о ее проведении без согласования с Лондоном, что давало намек на возможность игры на «межимпериалистических противоречиях». Совещание открылось 16 декабря на Спиридоновке с предложения Бирнса сделать его председателем советского наркома. Относительно быстро договорились о повестке: мирные договоры, управление Японией, создание администрации в Корее, неформальный обмен мнениями о Китае, вывод британских войск из Греции и Индонезии и советских — из Ирана. «По просьбе Молотова первый пункт в нашем проекте повестки — атомное оружие — был поставлен в конец повестки, — вспоминал Бирнс. — Это был способ проинформировать меня, что он считал это вопросом небольшой важности»[875].

19 декабря Кеннан описывал в дневнике атмосферу переговоров: «По лицу Бевина было ясно видно, что ему глубоко неприятно все происходящее. Насколько мне известно, он и вовсе не хотел приезжать в Москву, понимая, что из этой затеи ничего хорошего не выйдет… Молотов, который вел заседание, подался вперед над столом, с русской сигаретой во рту, его глаза излучали удовлетворение и уверенность, когда он бросал взоры то на одного, то на другого министра иностранных дел, поскольку знал о разногласиях между ними и об их общей неуверенности перед лицом острой, беспощадной проницательности российской дипломатии. Он походил на азартного игрока в покер, который знает, что у него на руках ройал флэш, и ожидает ставки последнего игрока. Он единственный, кто получал истинное наслаждение от каждой минуты заседания». Слабость позиции Бирнса на московских переговорах Кеннан видел в том, что «ему нужно просто достичь любого соглашения. Реальность, стоящая за соглашением, мало его интересует, поскольку она касается корейцев, румын и иранцев, о которых он не знает ничего. Он хочет соглашение, чтобы произвести политический эффект дома. Русские это знают. Они увидят, что за искусственный успех он платит большую цену в совершенно реальных вопросах»[876].

Бевина в Москве тоже пытались задобрить, как могли. Молотов рассказывал: «Узнали мы, что Бевин, английский министр иностранных дел, неравнодушен к картине Репина “Запорожцы пишут письмо турецкому султану”. Ну и перед одним из заседаний министров иностранных дел великих держав сделали ему сюрприз: привезли из Третьяковки эту картину и повесили перед входом в комнату заседаний. Бевин остановился и долго смотрел на картину. Потом сказал: “Удивительно! Ни одного порядочного человека!”»[877].

Бирнс заявил о согласии на советское условие: Франция и Китай не присутствуют на обсуждении мирных договоров со странами, с которыми они не подписывали условия перемирия. Но только «при условии, что Молотов примет предложенный им список» участников мирной конференции: США, СССР, Англия, Франция, Китай, Австралия, Бельгия, Бразилия, Канада, Чехословакия, Эфиопия, Греция, Индия, Голландия, Новая Зеландия, Норвегия, Польша, Южно-Африканский Союз, Югославия, Белоруссия, Украина[878].

— Норвегия не объявила войны Финляндии, Польша не объявила войны Румынии, а Голландия — Венгрии, — пытался спорить Молотов. — И после прошлой мировой войны состав государств, подписавший мирные договоры с отдельными странами, был различным. Одни государства подписали Версальский договор с Германией, другие — мирный договор с Болгарией в Нейи, третьи — мирный договор с Венгрией в Трианоне.

Но американцы проявили неуступчивость, и советская сторона согласилась с предложенным списком[879]. После этого быстро согласились на созыв мирной конференции в Париже не позже 1 мая 1946 года.

Сталин, вернувшись в Москву, 23 декабря встретился с главами делегаций. Бевина интересовала ситуация на Балканах:

— Мне трудно пришлось на переговорах с Молотовым по этому вопросу, который остается нерешенным и служит источником трений между союзными правительствами. Не мог ли бы генералиссимус Сталин выступить в качестве арбитра?

— Молотов не примет такой арбитраж, — заметил Сталин.

— Я заранее согласен с таким арбитражем, — поспешил заверить Молотов.

Бирнс сослался на мнение независимого американского журналиста, который специально был направлен в Болгарию и Румынию и вынес весьма неблагоприятное впечатление от политики их правительств. Его доклад может быть скоро опубликован.

— Тогда советское правительство опубликует доклад Эренбурга, независимого писателя и антифашиста, — пообещал в ответ Сталин[880].

Весь следующий день на конференции обсуждали Румынию и Болгарию — вплоть до ужина, который совпал с празднованием католического Рождества. Сталин посадил Бирнса по правую руку, а Бевина — по левую. Заверив их, что после отдыха чувствует себя «лучше, чем когда-либо за последние годы», Сталин выразил недовольство по поводу неучета советских интересов в Триполитании.

— Насколько мне видится, у Соединенного Королевства в сфере влияния имеется Индия и все владения в Индийском океане, у Соединенных Штатов есть Китай и Япония, а у СССР — ничего.

— Русская сфера влияния, — возразил Бевин, — распространяется от Любека до Порт-Артура[881].

На приеме был Джеймс Конант — ректор Гарварда и один из виднейших физиков, участвовавших в ядерном проекте. Молотов в одном из тостов подшутил на тему, нет ли у Конанта в кармане расщепляющихся материалов. Сталин поднялся с места и спокойно произнес, что ядерный вопрос слишком серьезен, чтобы быть предметом шуток. И поздравил американских и английских ядерщиков с их большим достижением. Зафиксировавший это Чарлз Болен подчеркнул: «Там, в банкетном зале Кремля, мы увидели, как Сталин резко изменил советскую политику, не проконсультировавшись с человеком номер два. Униженный Молотов даже не изменился в лице. Начиная с этого момента, Советы уделяли атомной бомбе то серьезное внимание, которого она заслуживала»[882]. Болен не понял, что стал свидетелем очередного спектакля, разыгранного на его глазах Молотовым и Сталиным, а их внимание к ядерной проблематике было первостепенным задолго до этой ночи перед Рождеством и не ослабевало после.

25 декабря конференция возобновилась обсуждением балканских дел, а также вопроса об Иране: Запад требовал досрочного вывода оттуда советских войск. Бирнс в середине дня попросил о личной встрече с Молотовым. Удалось снять разногласия по Румынии, но Болгария и Иран оставались на столе. В 2.20 пополуночи протоколы встречи были подготовлены к подписанию. Бирнс уже занес ручку, чтобы их подписать, как вдруг Молотов заявил, что «по ошибке» был предложен советский вариант протокола по Болгарии, но, если партнеры не возражают, его можно было бы и подписать. Бирнс заупрямился и заявил, что американские предложения ближе к компромиссу. Неожиданно Молотов согласился их принять.

— А у вас случайно нет в кармане еще какой-нибудь «ошибки», чтобы мы могли удовлетворительно решить иранский вопрос? — оживился Бевин.

— К сожалению, больше нет, — улыбнулся Молотов.

В 3.30 исправленный протокол был подписан. Англия и США согласились с признанием правительств Болгарии и Румынии при условии символического представительства в них прозападной «лояльной оппозиции», а Москва согласилась с американским преобладанием в Японии, обговорив для себя расширение функций в совещательной Дальневосточной комиссии. Бирнс поддержал создание комиссии по ядерной энергии под эгидой ООН. После конференции Трумэн сделал госсекретарю письменный выговор, сочтя его уступки, особенно по японскому и ядерному вопросам, недопустимым умиротворением. Президент высказал мнение, что «если с Россией не обращаться железным кулаком и твердым языком, то неизбежна еще одна война… Я устал нянчиться с русскими»[883].

Министры разъехались из Москвы, и 29 декабря состоялось заседание Политбюро, принявшее несколько решений в рамках начавшегося после возвращения Сталина «разбора полетов». Было усилено внешнеполитическое направление. В аппарате ЦК создавался отдел внешней политики с функциями подготовки и проверки дипломатических кадров. Состав комиссии по внешним делам при Политбюро был утвержден в следующем составе: Сталин, Молотов, Берия, Микоян, Маленков, Жданов. «Пятерка» превратилась в «шестерку»: добавился Жданов. Он же курировал отдел внешней политики ЦК. Самим отделом вместо Георгия Димитрова, возглавившего родную Болгарию, стал руководить Михаил Суслов, отозванный из Вильнюса.

В марте 1946 года был созван первый послевоенный пленум ЦК, на котором было принято решение о переименовании наркоматов в министерства. Состав членов ПБ пополнился Берией и Маленковым, а кандидатов — Булганиным и Косыгиным. Жданов вместе со Сталиным начал подписывать совместные постановления ЦК и Совета министров. Сессия Верховного Совета 19 марта согласилась с отставкой прежнего правительства и без прений утвердила новое, состав которого в газетах был опубликован в следующем порядке: Сталин — председатель, заместители — Молотов, Берия, Андреев, Микоян, Косыгин, Вознесенский, Ворошилов, Каганович. Но уже 20-го вышло секретное постановление Совмина, в соответствии с которым «вместо существующих двух оперативных бюро Совнаркома» было создано единое бюро Совета министров в составе всех заместителей его председателя. Его главой стал Берия, а его заместителями — Вознесенский и Косыгин. Молотов остался заместителем председателя Совета министров, но без прежней приставки «первый», и министром иностранных дел. Принятым 28 марта постановлением Совмина о распределении обязанностей между заместителями председателя правительства за Молотовым, помимо МИДа, было закреплено очень немного — Министерство юстиции, Комитет по делам высшей школы, Комитет по радиофикации и радиовещанию, а также ТАСС[884].

Приказом Молотова была создана комиссия по реорганизации новоиспеченного Министерства иностранных дел СССР. Принцип реформы заключался в том, чтобы «по значительным странам, обслуживаемым соответствующим отделом, работало бы в среднем 2–3 ответственных сотрудника, которые бы специализировались по этим странам и в случае необходимости могли быть направлены в качестве дипломатических работников». В отделах, занимавшихся одной крупной или группой важных стран (отдел США, Первый Европейский и т. п.), предусматривалась и тематическая специализация дипломатов: внутренняя политика, внешняя политика, двусторонние отношения. 27 мая ПБ одобрило представленные Молотовым предложения, и новая структура и штатное расписание были введены приказом министра от 25 июля. У Молотова было четыре заместителя — Вышинский, Деканозов, Литвинов и Лозовский. Штат министерства заметно вырос — до 1642 человек по сравнению с 755 в 1945 году. СССР поддерживал дипотношения с 50 государствами и имел свои посольства в 44 из них[885].

Позитивной динамики от московской встречи трех минис — тров хватило ненадолго. Донести их позицию до румынского правительства было поручено Вышинскому, Гарриману и Керру, которые 31 декабря прибыли в Бухарест и на следующий день встретились с королем Михаем и членами правительства. 8 января 1946 года Вышинский информировал Молотова, что «результатом консультаций явилось выдвижение кандидатуры г-на Э. Хагиегану Национал-царанистской партией и кандидатуры М. Ромничеану Национально-либеральной партией для включения их в состав румынского правительства»[886]. Путь к дипломатическому признанию Румынии, казалось, был открыт. Но затем Гарриман доложил в Вашингтон, что миссия в Бухаресте не привела к значимым изменениям в правительстве Грозы и что попытки изменить кабинет министров Болгарии также были безуспешными. Представитель Ирана обратился к Бирнсу с вопросом о возможности внесения в Совбез жалобы на присутствие там советских войск. И самым первым вопросом, рассмотренным Совбезом ООН, стали обвинения в адрес СССР за агрессию в Иране. В ответ два дня спустя Москва внесла жалобу на присутствие британских войск в Греции, а Киев — на их пребывание в Индонезии[887].

В речи 9 февраля Сталин возродил установку о капитализме как источнике войн и призвал советских людей быть готовыми «к любым неожиданностям». А из Москвы в Госдепартамент ушла знаменитая «длинная телеграмма» временного поверенного Джорджа Кеннана. Именно он отлил в чеканные формулировки тот демонический образ Советского Союза, который оказался столь востребованным в администрации США: СССР — от природы враждебная Западу сила, движимая идеями экспансии и нуждающаяся во внешних врагах для спасения своей тоталитарной системы; руководство СССР воспринимает только логику силы и поэтому должно быть сдержано преобладающей силой Запада.

Стратегия прояснилась: отпор «советской экспансии» по всему миру — силовое давление, «сдерживание». Общественное мнение США готовили к резкой смене противника. 5 марта Уинстон Черчилль в полумраке Вестминстерского колледжа в городе Фултоне, штат Миссури, выступил с речью, согласованной с Трумэном и в его присутствии: «От Щецина на Балтийском море до Триеста на Адриатическом железный занавес разделил Европейский континент»[888]. Для разрушения этого занавеса необходимо англо-американское военно-стратегическое сотрудничество.

«Сталин и Молотов не могли не понимать, во что может вылиться англо-американский союз с геополитической точки зрения: экономический потенциал Америки и ее ядерная монополия в сочетании с военными базами Британской империи, расположенными по всему земному шару, — эта комбинация ставила Советский Союз в опасное окружение»[889], — отмечал Владислав Зубок. Сталин 13 марта дал интервью «Правде», в котором утверждал: «По сути дела господин Черчилль стоит теперь на позиции поджигателей войны… Господин Черчилль и его друзья поразительно напоминают в этом отношении Гитлера и его друзей»[890].

На 25 марта по настоянию американцев были назначены слушания по Ирану в Совете Безопасности ООН. Москва обнаружила себя в этом вопросе в полной изоляции. «Мы начали щупать этот вопрос — никто не поддерживает»[891], — вспоминал Молотов. Советское правительство заявило о готовности вывести свои войска из Ирана. А 7 апреля Молотов передал Бирнсу согласие назначить заседание СМИД в Париже[892]. В Вашингтоне все это было расценено как успех, который принесло жесткое давление на Москву с элементами ядерного шантажа.

В Париже и Нью-Йорке

Вторая сессия СМИД открылась в Париже 25 апреля 1946 года. На сей раз Молотов, не рискуя навлечь гнев Сталина, не возражал против участия Франции в обсуждении мирных договоров с Балканскими странами. Тем более что коммунисты входили теперь в состав французского правительства. 28 апреля Бирнс пригласил Молотова на обед в отель «Мерис», где остановилась американская делегация. Государственному секретарю этот визит запомнился в первую очередь тем, что охрана советского министра перерыла весь его обширный президентский номер, а затем долго не пускала миссис Бирнс в ее спальню[893]. Молотов был настроен весьма решительно:

— Как будут союзники заключать мирный договор с Болгарией, когда США и Англия не признали еще болгарского правительства? В последнее время действия правительства США были направлены против СССР и способствовали созданию атмосферы недоверия и развертыванию международной кампании, враждебной СССР. Правительство США настаивало на оставлении иранского вопроса в Совете Безопасности вопреки просьбам СССР и Ирана.

Бирнс в ответ поставил вопрос о мотивах Советского Союза — безопасность или экспансия?[894] Молотов ушел от идеологической дискуссии и этим вызвал недовольство Сталина: «Бирнс наступал, а Вы оборонялись, тогда как Вы имели все основания наступать». «Инстанция» призывала «отстаивать позицию обличения и наступления против империалистических тенденций США и Англии»[895]. Повод исполнить указание руководства представился 5 мая, когда Бирнс был приглашен Молотовым на ужин в советское посольство.

Молотов:

— Удивительно, что Черчилль выбрал именно США для выступления со своей речью, которая была не чем иным, как призывом к новой войне.

— Он выступал не как член британского правительства, а под свою ответственность, ни я, ни Трумэн не видели речи Черчилля заранее, — соврал Бирнс.

На что последовала атака Молотова в духе установки сверху:

— Нельзя оправдывать Черчилля, провозгласившего новую расовую теорию, теорию англосаксонского господства над миром, с которой далеко не все согласятся. В мире нет почти ни одного уголка, куда бы США ни обращали свои взоры. США всюду организуют свои авиационные базы: в Исландии, Греции, Италии, Турции, Китае, Индонезии и других местах, имеют большое количество военно-морских и авиационных баз в Тихом океане. США до сих пор держат свои войска в Исландии вопреки протестам исландского правительства, а также в Китае, хотя Советский Союз уже вывел свои войска из Китая. СССР не имеет за своими пределами ни одного солдата за исключением тех стран, где это предусмотрено опубликованными договорами[896].

Стороны, естественно, остались на своих позициях. Стоило Бевину на следующий день заикнуться о «новых охотниках до старого империализма», как он получил от Молотова длинную отповедь, в которой сравнил британского министра с «поджигателем войны Черчиллем».

Достаточно быстро удалось договориться по вопросу о границе между Венгрией и Румынией: 7 мая были аннулированы решения Венского арбитража, вся Трансильвания возвращалась Румынии[897]. Далее речь пошла о демилитаризации Германии. Молотов рассказывал: «Франция вновь настаивала на отделении от Германии Рурской, Рейнской и Саарской областей, но обсуждение этого вопроса на парижской сессии не развернулось»[898]. Советская делегация отстаивала сохранение Германии как «единого, демократического и миролюбивого государства», выступала против ее расчленения[899].

Дискуссии по колониальному вопросу нарком описывал следующим образом: «На Парижском совещании был изложен британский проект, по которому почти все итальянские колонии должны были фактически перейти под контроль Англии. Колониальная империя Великобритании получила бы новое расширение своих прав в Северной и Северо-Восточной Африке«[900]. Молотов предложил формулу совместной союзноитальянской опеки, при которой руководитель администрации назначался бы страной-союзницей (применительно к Трипо-литании — Советским Союзом), а его заместитель — Италией. Инструкция Бирнса по этому вопросу предусматривала «послать русских к черту».

Репарационный вопрос буксовал. Молотов возмущался тем, что «мы уже не первый раз встречаемся с таким положением, когда представители стран, не испытавших вторжения врага на свою территорию, подходят к этому вопросу не так, как Советский Союз. Это служило бы только новым подтверждением правильности русской поговорки, что “сытый голодного не разумеет”. Между тем, известно из официальных заявлений в итальянской печати о тех громадных суммах оккупационных расходов, которые несет Италия в пользу Англии и США»[901].

16 мая министры договорились сделать перерыв в заседании, чтобы продолжить его через месяц. Молотов подвел итоги уже проделанной работы: «Подготовку мирных договоров для Румынии, Болгарии, Венгрии и Финляндии, за исключением экономических статей, можно считать в основном законченной… В отношении мирного договора с Италией дело обстоит значительно сложнее. Здесь выявились разногласия по ряду основных вопросов, как, например, по вопросу о репарациях, по вопросу о судьбе бывших итальянских колоний, по вопросу об итало-югославской границе и судьбе Триеста и по некоторым другим»[902].

Перерыв в Парижской конференции был использован Сталиным и Молотовым для работы с союзными странами. Советские руководители выступали в роли демиургов, а порой — политических технологов. При этом — никаких даже намеков на форсированную большевизацию. 22 мая Молотов принимал чехословацкого посла Горака, который умолял помочь «принять решительные меры против банд бандеровцев, действующих в Восточной Словакии». Кроме того, Прага никак не могла определиться с границей с Польшей[903]. Советское правительство обратится со специальными посланиями к Варшаве и Праге по вопросу об урегулировании польско-чехословацких отношений и заключения договора о дружбе и взаимопомощи. И куда бы они делись?!

23 мая Сталин и Молотов приняли польскую делегацию под руководством Берута и Осубка-Моравского. Что делать с Миколайчиком и его Крестьянской партией, которая при англо-американской поддержке активно набирала сторонников и сплачивала все антиправительственные силы, в том числе действовавшие в подполье, в лесах и в эмиграции? От ряда участников встречи звучали призывы изолировать Миколайчика и укрепить диктатуру пролетариата. На что Сталин заметил:

— В Польше нет диктатуры пролетариата, и она там не нужна. По сути дела, сейчас нет диктатуры пролетариата и в СССР[904].

27 мая в Москву прибыла югославская делегация во главе с Тито и Ранковичем. Центральным был вопрос о возможной федерации Югославии, Болгарии и Албании. Сталин счел ее создание преждевременным. В те дни на Ближней даче Сталин и Молотов обговорили с Тито и Димитровым создание новой информационной структуры коммунистического движения, которая придет на смену Коминтерну — Коминформа.

Во время визита югославов умер Михаил Калинин. 5 июня много официальных лиц со всего мира находились на Красной площади, где шла церемония похорон. Но только Тито оказался на Мавзолее рядом со Сталиным и Молотовым. Именно югославского руководителя стали в тот момент рассматривать как самую влиятельную фигуру мирового комдвижения[905].

Второй раунд Парижской конференции СМИД занял почти месяц — с 15 июня по 12 июля. Это не позволило Молотову стать свидетелем окончания школы дочерью. Он писал супруге: «Поздравляю тебя, Полинька, с блестящим окончанием школы Светланой и с награждением ее золотой медалью. Это — хорошая награда и за твои труды и заботы»[906]. Не обошлось без обмена взаимными поздравлениями и благодарностями с учителями: «Директору школы Моисеенко. Благодарю Вас и Педагогический совет за теплое поздравление по поводу окончания школы Светланой и присуждения ей золотой медали. В особенности благодарю учителей, которые сделали много хорошего для достижения этого прекрасного результата и для всех учащихся Вашей школы. Молотов»[907]. Светлана имела твердое намерение поступить в МГИМО. Девушек туда не принимали. Но с 1946 года стали — как раз ради того, чтобы она осуществила свою мечту.

В Париже наметились некоторые подвижки. Бирнс и Бевин согласились рассматривать в качестве основы для переговоров «французскую линию» итало-югославской границы, которая была наименее антиюгославской из всех западных предложений, а также сделать порт Триеста международным. Молотов согласился с предложением Парижа передать бывшие итальянские колонии под опеку Италии, увязывая это с уступкой по Триесту, на который претендовала Югославия. Но именно по этому вопросу западные партнеры заняли непримиримую позицию.

— США не намерены согласиться на передачу Югославии Триеста, где 75 процентов населения составляют итальянцы, — заявил Бирнс.

— Италия располагает десятками таких портов, как Триест. Ее интересы в Триесте будут обеспечены международными гарантиями. Для Югославии же Триест будет единственным портом, так как Фиуме и Поло полностью разрушены. Что касается итальянского населения Триеста, то следует помнить о том, что Муссолини, преследуя цель создания плацдарма на Балканах, искусственно заселял Триест и другие порты Юлийской Крайны итальянцами… Нельзя ставить Югославию, нашего союзника, столь тяжело пострадавшего в войне, на одну доску с Италией, которая в первой половине войны сражалась против союзников[908], — настаивал Молотов.

Похоже, Сталин почувствовал, что возможность уступок с западной стороны исчерпана. «Я думаю, — писал наркому “Дружков”, как Сталин тогда шифровался, — что не стоит срывать Парижское совещание министров из-за вопроса о Триесте»[909]. Молотов получил две-три резервные позиции по статусу Триеста и несколько дней по очереди пытался согласовать их. Отступление удалось остановить на последней позиции. 2 июля Молотов заявил о согласии с предложением Бидо о линии границы между Югославией и Италией и с интернационализацией Триеста. 3 июля СМИД согласился объявить этот город «свободной территорией».

…«Полинька, родная моя! Получил твое письмо с упреком и, конечно, готов признать свою вину. Должен все же сказать, что заняты мы были здесь очень сильно, так как канители с нашими партнерами очень много. Все же наметился некий сдвиг по мирным договорам, хотя мы и не достигли всего желаемого. Телеграммы вокруг “Конференции четырех” дают общее представление об этом. На очереди споры по германскому вопросу, что очень важно и будет иметь большой отклик в международной печати. Скучаю очень по тебе, моя милая, и по дочке, рвусь к вам всею душою, но еще несколько дней должен буду пробыть здесь. Скоро увидимся. Крепко целую, обнимаю!»[910]

Решающим на конференции стал день 5 июля, когда западные партнеры попросили о частной встрече министров, чтобы наконец определиться с датой открытия Мирной конференции и начать рассылку приглашений. Молотов согласился, но только при наличии поддержки советских условий репараций с Италии. Партнеры запротестовали: они не могли допустить, чтобы их заподозрили, будто они «купили» Мирную конференцию за 100 миллионов долларов. Молотов тут же нашел выход: давайте объявим дату — 29 июля, а вы мне обещаете после этого согласовать репарации. Измученные министры согласились. «Мы думаем, что у нас больше оснований рассчитывать на то, что на этом вопросе мы сломаем их антисоветское упорство, что для нас вдвойне выгодно, — информировал он “Дружкова”. — При этом мы считаем, что по вопросу о Триесте и югославской границе мы договоримся на поправках к проекту Бидо». Сталин не возражал, и эта тактика себя оправдала[911].

Но вопрос о Мирной конференции вопреки ожиданиям западных министров на этом не закрылся. «Мы ожидали, — писал Бирнс, — что приглашения будут направлены на следующий день, но мы сильно недооценили неистощимое упрямство мистера Молотова». На протяжении следующих четырех дней он добивался принятия четких процедурных правил предстоявшей конференции, настаивая на принятии всех решений большинством в две трети голосов. В какой-то момент Бевин был так взбешен, что с поднятыми кулаками поднялся из-за стола и готов был броситься на Молотова, но тот и глазом не повел. Партнерам пришлось в итоге согласиться, но Бирнс сделал оговорку о возможности изменения такой процедуры, если это решит сама Мирная конференция[912].

Еще одним острым вопросом стал предложенный Бирнсом план демилитаризации Германии. Как реагировать? Сталин в несвойственной ему манере провел обсуждение путем опроса, к которому привлек 38 высших руководителей и экспертов. Сошлись на том, что целью американцев был вывод советских войск из Германии с ее последующим политическим объединением и экономическим поглощением Соединенными Штатами.

Отъезд в Москву задерживался.

«Полинька, милая моя! Я опять виноват, что не сразу ответил на твое письмо (второе). Должен сказать, что как-то вышло так, что в эту поездку я оказался еще больше занят и, главное, еще больше поглощен делами совещания, чем во время апрельско-майской поездки. Но теперь главное уже решено и притом в основном в желательном для нас смысле. Значит, мы не зря поработали. Но все это требует большого внимания, сосредоточенности и нервов — и только тогда выходит что-либо подходящее для нас. Могу без хвастовства сказать, что и наши партнеры почувствовали не раз, что имеют дело с людьми, знающими свои задачи и обязанности. Завтра (9/VII) мы должны перейти к обсуждению германского вопроса. У меня готовы два выступления, предварительно утвержденные, которые будут полностью опубликованы в нашей прессе. Дело очень серьезное, и наши заявления должны прозвучать внушительно… Очень скучаю по тебе и дочке. Хочу поскорее вернуться в Москву и быть с вами. Только прошу тебя, родная, любимая моя, не нервничать. Теперь уже скоро я вернусь к тебе…»[913]

Молотов выступил с заявлением «О судьбах Германии и мирном договоре с ней», мотивируя советские возражения тем, что Бирнс оставил в стороне вопросы репараций и демократизации политического строя Германии. В заключительный день работы Парижской сессии, 12 июля, Франция предложила отторгнуть от Германии в собственное управление Рейнскую область и Саар и интернационализировать Рур. Бирнс и Бевин не возражали, Москва была готова разменять это на репарации в размере 10 миллиардов долларов[914]. Молотов поднял этот вопрос на обеде в честь Бирнса в советском посольстве. Тот был против конкретных сумм репараций. Молотов поднял и другой волновавший Москву вопрос: о перемещенных лицах, которых Запад не спешил возвращать в СССР.

— Американские власти не выдают изменников Советскому Союзу. Эти изменники заслуживали бы расстрела, но советское правительство готово предоставить им возможность искупить свои грехи трудом[915].

Проблема так полностью и не решится. Огромное количество власовцев, бандеровцев, прибалтийских фашистов останется на Западе, будет работать в американских спецслужбах. А их потомки составят костяк будущих экспертов СССР, творцов «цветных революций» и даже войдут в состав правительств независимых прибалтийских государств, Украины уже в XXI веке.

В целом Москва осталась довольна результатами Парижской сессии СМИД. Продвинулась подготовка мирных договоров с европейскими союзниками Германии, причем во многом — на советских условиях. Молотов информировал советских послов, что «по всем важнейшим вопросам мы достигли приемлемых для нас решений»[916].

Новое обострение отношений возникло в августе 1946 года в связи с продолжавшимся нажимом СССР на Турцию. 7 августа советское правительство выступило с повторным предложением о «совместной обороне» проливов. Анкара, опираясь на полную поддержку Запада, ответила решительным отказом. Именно в связи с «военной тревогой» вокруг Турции в Вашингтоне был разработан план региональной войны «Гридл», предусматривавший бомбардировки Советского Союза с турецкой территории с использованием ядерного оружия[917]. В Турцию была направлена военно-морская армада, создавалось Средиземноморское командование американских ВМФ, закреплявшее постоянное присутствие флота США. «Хорошо, что вовремя отступили, — вспоминал Молотов, — а то бы это привело к совместной против нас агрессии»[918].

Вскоре Кремль узнал от разведки о существовании и еще одного американского плана атомной войны против СССР, получившего название «Пинчер» и предусматривавшего нанесение ядерных ударов по двадцати крупнейшим городам и основным войсковым группировкам с последующим вторжением американских войск через Польшу, Балканы и Средний Восток и оккупацией Советского Союза[919]. Впрочем, возможности для его реализации были весьма ограниченными. На середину 1946 года США имели на руках 9 атомных бомб, годом позже — 13, а в 1948-м — 56[920].

27 июля 1946 года советская делегация во главе с Молотовым опять вылетела в Париж. На сей раз с ним была дочь, вознагражденная таким образом за успехи в учебе. Обосновались в нашем посольстве на улице Гренель. Делегация включала в себя 15 самых опытных дипломатов, а также профессоров международного права, экономистов, военных и более полусотни технических сотрудников, обеспечивавших протокольное и канцелярское обслуживание.

Парижская мирная конференция торжественно открылась в Люксембургском дворце 29 июля и продолжалась 79 непростых дней. 30 июля Молотов писал супруге: «Полинька, родная моя. Вчера не успел вовремя написать — меня опередила дочка. Она чувствует себя хорошо, часто выходит в город, по нескольку раз в день. Бывает в разных исторических и музейных местах. Довольна. Завтракаем и обедаем вместе. Она меня навещает перед и после прогулок и посещений и в двух словах говорит о впечатлениях. Как ты живешь? Здорова ли, пиши. Скучаю по тебе, моя хорошая. Целую, обнимаю»[921].

Светлана с удовольствием практиковала свой французский, которым уже владела в совершенстве, как и английским с немецким. И писала кузену: «Здесь очень много интересного. Хожу по музеям, паркам, много гуляю по Парижу, в Булони и на Елисейских Полях. Была на открытии конференции, сегодня также пойду на заседание, будет папин доклад. Сегодня вечером иду в оперу, там будет балет для участников конференции»[922].

Олег Трояновский добавил некоторые подробности ее пребывания в Париже: «Ко мне обратилась женщина, которая работала экономкой в доме Молотовых, и передала просьбу Полины Семеновны показать ее дочери ночной Париж. Это был странный вечер, так как нас сопровождала экономка и один охранник. Я предложил им поехать в хороший ресторан в Булонском лесу (разумеется, оплачивать счет пришлось не мне) и затем — в театр, где показывали вполне благопристойный мюзикл (“Нет, нет, Нанет”). Светлана намеками дала понять, что ей интереснее было бы посмотреть что-нибудь более пикантное, но я счел за благо не заметить этот намек. Когда мы въехали в ворота посольства, то увидели отца, расхаживавшего по внутреннему дворику посольского дома на Рю де Гренель: видимо, он беспокоился, как пройдет экскурсия его дочери»[923]. О ее нескромной просьбе Трояновский, очевидно, промолчал.

На первом пленарном заседании 31 июля Молотов сформулировал принципы, которыми руководствовалась советская делегация: «Агрессия и вторжение в чужие страны не должны оставаться безнаказанными, если действительно стремиться предупредить новые агрессии и вторжения». При этом часть сателлитов Германии оказала на заключительной стадии войны помощь союзникам, а потому надо «компенсировать причиненный ими ущерб не полностью, а только частично, в определенном, ограниченном размере. С другой стороны, Советский Союз отрицательно относится ко всяким попыткам навязать бывшим сателлитам Германии всякого рода внешнее вмешательство»[924].

Бирнс предложил, чтобы на все заседания приглашались представители пишущей прессы и радиожурналисты. «Моя инициатива была поддержана мистером Молотовым, который заявил, что он всем сердцем за это». Госсекретарь заметил также, что советские дипломаты стали использовать проверенную американскую практику — заранее распространять среди журналистов тексты речей советских представителей[925]. Парижская мирная конференция стала примером открытой дипломатии. А главной фигурой этого всемирного медийного представления был, безусловно, Молотов.

Неприятные сюрпризы поджидали уже в начале. На сессии СМИД, напомню, было договорено, что решения будут приниматься большинством в две трети голосов, теперь же американцы и англичане были за простое большинство. У них было 12–13 надежных голосов при необходимых для простого большинства — одиннадцати. Москва могла рассчитывать на три советских голоса, а также на делегации Франции, Чехословакии, Польши, Югославии, Греции, Эфиопии. Молотов возмущался:

— Советская делегация не в первый раз находится в таком положении: вчера мы приняли согласованное с другими правительствами решение, а сегодня нам чуть ли не одним приходится защищать это решение[926].

Обсуждали неделю. 7 августа Молотов пишет жене: «Сегодня были длиннейшие заседания — до 2 часов ночи. Нас прокатили по важному вопросу — о порядке голосования, но это было все организовано и вряд ли мы могли предотвратить сие. У них на конференции явное большинство. О Светлане. Она вела себя здесь хорошо. Старалась увидеть побольше. Один раз была в театре, где в фойе были Бирнс, Бидо и всякие дамы, господа, балерины. Много снимали, и прочие мелкие ухаживания. Кажется, это ей нравится, но вела она себя достойно и просто… Ав общем она чудная, прекрасная девочка, и думаю, что идет по правильному пути. Жалко ее отпускать, но она рвется к тебе»[927].

Как замечал ставший послом в США Николай Новиков, «напряженная деятельность в стенах Люксембургского дворца довольно часто перемежалась встречами на протокольных приемах, банкетах и торжественных церемониях, которые фактически были разновидностью дипломатической активности». Уже на третий день работы конференции Жорж Бидо пригласил на вечер балета в Опере. «Четыре одноактных хореографических произведения, поставленные с высоким уровнем мастерства, могли бы доставить любителям балета огромное удовольствие, если бы… Если бы не удушливая июльская жара и духота, превратившие зрительный зал в некое подобие турецкой бани». А были еще музыкальный вечер в Бурбонском дворце, два приема в Версале, несколько больших приемов во французском МИДе на набережной Орсэ. 9 августа Молотов дал прием в советском посольстве. «Все парадные залы посольства были заполнены приглашенными до отказа. Среди гостей находились главы всех делегаций и их члены, а также чуть ли не половина французского кабинета министров во главе с премьер-министром Ж. Бидо и вице-премьером М. Торезом».

Новиков вспоминал также: «В начале августа В. М. Молотов предложил мне и еще двум-трем членам нашей делегации отправиться на кладбище Пер-Лашез, к “Стене Коммунаров”, возле которой после падения Парижской коммуны были расстреляны версальцами последние из оборонявшихся здесь революционеров. У этой стены, почитаемой как священный памятник Коммуны, мы приняли участие во встрече братской солидарности с представителями Французской компартии — встрече, завершившейся непродолжительным, но исполненным энтузиазма митингом»[928].

…И вновь письмо супруге: «Мои дела идут, в общем, неплохо. Отличительной чертой можно считать определенно получившееся обострение с американцами, не говоря уже об англичанах. Но, видимо, это закономерно для данного момента. С “ближней” имею одобрение нашей парижской работы. Сейчас, ввиду перехода к работе комиссии, некоторое затишье лично для меня. Но зато я подгоняю дела, не связанные с конференцией, которые были запущены из-за большой занятости. Люблю тебя и только тебя, моя желанная»[929].

10 августа выступила первая делегация побежденной страны — итальянская. Молотов по договору с Италией взял слово 13 августа и сделал центральной тему Триеста:

— В порядке дележа добычи после краха Австро-Венгерской империи Италия получила полуостров Истрия, хотя население полуострова в преобладающем количестве всегда состояло из словенов и хорватов. Прошло то время, когда славянские земли служили предметом дележа между державами Европы, когда славянские народы стонали под гнетом западных и восточных захватчиков.

Совершенно неожиданно Финляндия заявила о желании пересмотреть ранее согласованные условия мирного договора в части изменения границ и выплаты репараций. 15 августа Молотов берет слово:

— Теперь, когда дело идет о границе в районе Ленинграда, никто в Советском Союзе не поймет такого положения, при котором финляндская граница осталась бы на расстоянии 30 километров от Ленинграда. Советский Союз отказался от оккупации Финляндии и освободил эту маленькую страну от больших оккупационных расходов, что во многом облегчило бремя репарационных условий.

Австралийцы ни с того ни с сего выступают за сокращение репараций с союзников Германии и предлагают выплачивать их в долларах или в фунтах стерлингов, а не товарными поставками, как предусматривалось условиями перемирия. Молотов берет слово:

— Наш народ не может согласиться с тем, чтобы страны, войска которых творили произвол и разрушения на территории СССР в течение многих месяцев, оказались безнаказанными и не взяли на себя хотя бы некоторой доли материальной ответственности за причиненные Советскому Союзу бедствия. Язык поправок австралийской делегации — это не тот язык, на котором мы говорили во время войны как союзники, это язык, который не может объединять, а может только разъединять союзников, разъединять Объединенные Нации. Австралийская делегация усиленно предлагает свои услуги тем, у кого много долларов и фунтов стерлингов[930].

Конференция затягивалась, и это не добавляло Молотову популярности среди жаждавших более скорого результата журналистов. В то же время даже самые жесткие американские делегаты признавали дипломатические способности советского министра. «Признаюсь, что восхищен тем упорством, с которым Молотов отстаивает свои позиции», — писал ведущий американский «ястреб» сенатор Ванденберг. А другой сенатор — Т. Коннели — назвал Молотова «одним из самых способных дипломатов, которых я знал»[931]. Полагаю, для министра куда более важной была оценка человека, который наблюдал за ходом мирной конференции из Кремля: «Я считаю, что делегация ведет себя превосходно, а речи Молотова и Вышинского вполне соответствуют интересам нашего дела»[932].

Примечательный эпизод произошел во время одного из военных парадов на Елисейских Полях. Молотову отвели место во втором ряду, где стояли представители малых государств. Тогда он просто демонстративно покинул это действо. Сталин одобрил: «Я считаю, что ты поступил совершенно правильно, покинув французский парад. Достоинство Советского Союза следует защищать не только в главном, но и в мелочах»[933]. А Молотов сообщал супруге: «Шлю привет и прилагаю газетные снимки, как я ушел с трибуны парада в воскресенье. Наиболее показательно это дано в “Пари-Матч” на целых трех снимках (1. — я на трибуне; 2. — начинаю спускаться; 3 — ухожу от трибуны к машине). Думаю, что для вас это будет любопытно»[934].

В начале сентября новая проблема: обиженные на Москву (на кого же еще?!) за неполучение Триеста югославы решили покинуть Париж. Позиция Белграда, сообщал Молотов «Дружкову», «представляется мне плохо продуманной». Одно дело — угроза неподписания мирного договора как средство давления на партнеров, а другое — уход с переговоров, который «поставит в неловкое положение СССР» и приведет к тому, что «тогда в Триесте останутся англо-американские войска, что гораздо хуже компромиссного решения четырех министров»[935]. Усилиями Сталина югославов удалось уломать остаться.

Бирнс отъезжает в Штутгарт и там 6 сентября делает заявление о неокончательное™ решения вопроса о западных границах Польши. Молотов делал разъяснение якобы для Польского агентства печати: «Историческое решение Берлинской конференции о западных границах Польши никем не может быть поколеблено. Факты же говорят о том, что сделать это теперь уже просто невозможно»[936]. (Намек на выселение немцев из Силезии и заселении туда поляков.) Австралия с Кубой поднимают — почему-то на Мирной конференции — вопрос об отмене права вето в СБ ООН. Молотов убеждает, что это едва ли не единственный инструмент, заставляющий великие державы договариваться, искать согласия:

— Вето побуждает великие державы к совместной работе, затрудняя интриги одних против других[937].

В середине сентября Новиков получил от Молотова задание подготовить для делегации доклад о политике США. Записка Новикова, отредактированная Молотовым, рассматривается в литературе как советский аналог «длинной телеграммы» Кеннана[938]. «Внешняя политика США, отражающая империалистические тенденции американского монополистического капитала, характеризуется в послевоенный период стремлением к мировому господству. Именно таков истинный смысл неоднократных заявлений президента Трумэна и других представителей американских правящих кругов о том, что США имеют право на руководство миром. На службу этой внешней политике направлены все силы американской дипломатии, армии, авиации, военно-морского флота, промышленности и науки. С этой целью разработаны широкие планы экспансии, осуществляемые как в дипломатическом порядке, так и путем создания далеко за пределами США системы военно-морских и авиационных баз, гонки вооружений, создания все новых и новых видов оружия…

Нынешняя политика Американского Правительства в отношении СССР направлена также на то, чтобы ограничить или вытеснить влияние Советского Союза из соседних стран… Такая политика делает ставку на то, чтобы ослабить и разложить стоящие здесь у власти демократические правительства, дружественные СССР, и в дальнейшем — заменить их новыми правительствами, которые выполняли бы послушно политику, диктуемую из США… Следует вполне отдавать себе отчет в том, что подготовка США к будущей войне проводится с расчетом на войну против Советского Союза, который является в глазах американских империалистов главным препятствием на пути США к мировому господству. Об этом говорят такие факты, как тактическое обучение американской армии к войне с СССР как будущим противником, расположение американских стратегических баз в районах, откуда можно наносить удары по советской территории, усиленное изучение и укрепление арктических районов как ближних подступов к СССР и попытка подготовить почву в Германии и Японии для использования их в войне против СССР»[939].

Мирная конференция продолжалась. 3 октября Бирнс предложил Молотову ограничить время для выступлений на завершающих пленарных заседаниях.

— Я намеревался говорить от имени меньшинства, а это гораздо труднее, нежели от большинства, как это будет делать господин Бирнс, — заметил Молотов. Но согласился.

После этого он ненадолго отлучился из Парижа в Москву и в Сочи — к семье. Вернулся он, как заметили историки, более настроенным на сотрудничество[940].

В связи с обсуждением мирного договора с Румынией обострились дискуссии о свободе судоходства по Дунаю — англо-американцы поставили вопрос о принципе «равных возможностей не только при пользовании рекой (как это предусматривалось Версальским договором), но и в более широком смысле, имея в виду свободное экономическое и политическое проникновение в страны Восточной Европы. Молотов посвятил этому отдельное выступление на пленарном заседании 10 октября:

— Хотят воспользоваться этим случаем, чтобы восстановить на Дунае привилегированное положение некоторых великих держав, которым, видимо, нет дела до суверенитета и до национальных интересов придунайских государств, но которые везде хотят диктовать и предписывать свою волю. Почему же в таком случае не защищаем принцип «равных возможностей» в отношении тех путей, где особенно велики интересы многих государств? Ну, скажем, Суэцкий канал или Панамский канал. Не так уж трудно понять, что если дать волю американскому капиталу в разоренных и обессиленных войной малых государствах, то американский капитал скупит местную промышленность, сделает своей собственностью наиболее интересные румынские, югославские и всякие другие предприятия и станет хозяином в таких малых государствах. При таком положении мы можем, пожалуй, дожить до того, что у себя на родине, включив дома радио, вы будете слушать не столько свою родную речь, сколько все новые и новые американские пластинки и ту или иную английскую пропаганду[941].

На заседании, обсуждавшем договор с Болгарией, английская делегация, голосовавшая в комиссии за статью первую проекта — о стабильности болгаро-греческой границы, — неожиданно изменила позицию и воздержалась от одобрения статьи. Ее примеру тут же последовали еще 11 стран, в результате решение так и не было принято. Молотов успокаивает:

— Болгары, будьте спокойны, ваша граница окажется непоколебимой[942].

На последнем рабочем заседании конференции Молотов счел, что ее результаты нельзя было признать удовлетворительными.

— Несогласованные до конференции статьи договоров в большинстве случаев так и остались несогласованными. Да, как показал опыт, господствовавшая на конференции группировка, начиная с Соединенных Штатов и Англии, и не стремилась к этому. Она положилась на то, что на ее стороне имеется обеспеченное большинство делегаций, и стремилась использовать это положение, чтобы провести свою точку зрения. Эти расчеты, однако, не оправдались.

Но на следующий день на заключительном торжественном заседании Молотов оставил основания для надежды, заявив, что Советский Союз «считает своей обязанностью продолжать борьбу за те цели, за которые мы сражались во время войны»[943]. В итоговом отчете о работе конференции для Сталина главным своим достижением министр считал срыв «плана Бирнса — Бевина изолировать СССР и навязать свое превосходство; напротив, удалось доказать морально-политическое превосходство Советского Союза перед его противниками». Сталин остался в целом доволен «стойкостью и выдержкой» советской делегации[944].

16 октября Молотов писал супруге: «Сегодня закончилась конференция. Завтра утром улетаю в Саутгемптон, а оттуда — на пароходе в Нью-Йорк… Из моей речи 14 октября ты увидишь оценку итогов конференции. Я считал необходимым напоследок раскритиковать конференцию, чтобы развязать себе руки в Совете Министров… Теперь уезжаю, видимо, на полтора месяца и к тому же далеко. И еще больше хочется быть ближе к тебе, чувствовать тебя, моя хорошая, близко-близко и делиться с тобой, как с моим милым, лучшим другом»[945].

Париж переезжал в Нью-Йорк, где проходили Генассамблея ООН и очередная сессия СМИД. Новиков и Громыко встречали советскую делегацию в Нью-Йорке 21 октября. «На причале делегацию приветствовал специальный комитет нью-йоркской мэрии во главе с Гровером Уэлленом. Вокруг суетилась толпа газетных корреспондентов, через которых В. М. Молотов передал от имени Советского правительства и народов Советского Союза приветствие правительству и народу США… Причал был оцеплен моторизованной и пешей полицией, чтобы сдержать напор громадной толпы, встречавшей советскую делегацию. Никогда еще прибытие “Куин Элизабет” не вызывало такого наплыва встречающих, как на этот раз. Мы медленно продвигались в узком коридоре среди толпы, который был оставлен для нас усилиями полиции. Наконец, нам удалось сесть в машины и покинуть набережную»[946].

СМИД заседал в отеле «Уолдорф-Астория», который был и центром протокольных мероприятий. Основная работа ассамблеи ООН происходила в зданиях довоенной международной выставки в парке Флашинг-Мэдоу, а комитетов — в корпусах завода фирмы «Сперрижироскоп» в Лейк-Саксессе. Молотов, которому был снят особняк на Лонг-Айленде, разрывался между заседаниями СМИД, выступлениями на Генассамблее и работой в политическом комитете (где его иногда подменял Вышинский).

Торжественному открытию сессии Генассамблеи ООН, состоявшемуся 23 октября, предшествовала парадная процессия на автомобилях. «От отеля “Уолдорф-Астория”, что на Парк-авеню, по городу двинулась длиннейшая автоколонна из 96 машин, в которых ехали прибывшие на сессию делегации, — фиксировал Новиков. — В голове процессии шла машина с председателем Ассамблеи Поль-Анри Спааком, генеральным секретарем ООН Трюгве Ли, А. А. Громыко и Гровером Уэлленом… Непосредственно за нею следовал открытый “паккард”, на заднем сиденье которого сидели В. М. Молотов, А. Я. Вышинский и я. Очевидно из опасения новой стихийной демонстрации в честь советской делегации организаторы церемонии разработали такой маршрут, при котором процессия была бы по возможности изолирована от широких кругов населения… Промежуточным этапом церемонии был прием в мэрии и краткий митинг на площади перед старинной ратушей. После этого делегации отправились обратно в “Уолдорф-Асторию”, где мэрия Нью-Йорка давала в их честь завтрак».

Из «Уолдорф-Астории» — во весь дух во Флашинг-Мэдоу. На открытии Генассамблеи с речами выступили Спаак и Трумэн. А оттуда вновь с головокружительной быстротой — в тот же отель, где президент США устраивал прием для делегаций[947]. Жене 27 октября Молотов сообщал: «Здесь я устроен хорошо, с большими, можно даже сказать, с исключительными удобствами — большие комнаты для всяких нужд, есть нужные люди и пр. Стоит удивительно приятная погода — летняя теплота, и днем и ночью, много солнца, перед окнами прекрасный парк с красивыми осенними красками листвы деревьев. Сейчас я готовлюсь к большому, ответственному выступлению на Ассамблее — наверное, 29–30 октября. Ты, надеюсь, узнаешь о нем еще до получения этого письма. Приходится много обдумывать, перерабатывать, перестраивать речь, которой я придаю большое значение. Вот пока и все. И снова хочу сказать, повторить и как-то по-настоящему объяснить тебе, как я люблю тебя…»[948]

Свое выступление на пленарном заседании Генеральной Ассамблеи 29 октября Молотов начал с критики в адрес СБ ООН, у которого для фашистского режима Франко «не нашлось ничего, кроме общих деклараций», но зато нашлось немало претензий к пребыванию советских войск в Иране. Затем Молотов сделал два заявления, наделавших много шума тогда и вошедших в учебники впоследствии. Первое касалось выдвижения им тезиса о борьбе двух курсов в международной политике, за которым скрывались контуры концепции двух мировых лагерей.

— Имеется обострение противоречий между двумя основными политическими установками, из которых одна заключается в защите признанных всеми нами принципов международного сотрудничества больших и малых государств, а другая — в стремлении некоторых влиятельных группировок развязать себе руки для безудержной борьбы за мировое господство.

Второе громкое заявление было посвящено ядерной бомбе.

— Даже в атомном деле нельзя рассчитывать на монопольное положение какой-либо одной страны. Науку и ее носителей — ученых не запрешь в ящик и не посадишь под замок… Наконец, нельзя забывать, что на атомные бомбы одной стороны могут найтись атомные бомбы и еще кое-что у другой стороны, и тогда окончательный крах всех сегодняшних расчетов некоторых самодовольных, но недалеких людей станет еще более очевидным.

Под «кое-чем» министр имел в виду ракетное оружие. Позже Сталин об этом пассаже Молотова, сильно всполошившем американскую и мировую общественность, скажет ему:

— Ну ты даешь!

Но в целом одобрил. Как и согласованный в Москве план борьбы за разоружение.

— Мы, советские люди, не связываем своих расчетов на будущее с использованием атомной бомбы, — заверил Молотов. — Честь и совесть свободолюбивых народов требует, чтобы атомная бомба была поставлена вне закона[949].

После этого, раскритиковав план Баруха о международном (читай — американском) контроле за ядерными проектами в мире, призвал к всеобщему сокращению вооружений, а в качестве первоочередной задачи назвал «запрещение производства и использования атомной энергии в военных целях».

Более полутора месяцев в Нью-Йорке… Хотя и не столь часто, как в Париже, званые завтраки и коктейли, вечерние обеды и широкие приемы. В выходные позволял себе расслабиться, но не сильно. «В хорошую погоду он любил беседовать в саду, ссылаясь при этом не на гигиенические соображения, а на отдаленность от подслушивающих устройств ФБР, наличие которых в стенах особняка можно было подозревать», — припоминал Новиков. Молотов изъявил желание посетить Гайд-парк, фамильное имение Рузвельтов. «Мы привезли с собой цветы и в почтительном молчании возложили их к подножию монумента, воздвигнутого вблизи могилы — посреди лужайки, обрамленной живой изгородью из кустарника. Монументом служила массивная полированная плита из белого мрамора без каких-либо декоративных ухищрений. Она покоилась на белом же мраморном постаменте, едва приподнятом над землей. Во время этой непритязательной церемонии нас сопровождала бывшая хозяйка дома. Затем она повела нас в увитый плющом двухэтажный особняк с портиком из четырех колонн. Мы обошли внутренние покои, оставленные в том виде, в каком они были при жизни президента. В расположенной по соседству с особняком пристройке — рабочем кабинете, являвшемся также и библиотекой, — нас ждал личный друг президента Рузвельта Генри Моргентау. По его мнению, главным камнем преткновения на пути к единству и сотрудничеству трех великих держав антигитлеровской коалиции являлась атомная бомба, которую необходимо объявить вне закона»[950].

На следующий день Молотов делился впечатлениями с Бирнсом:

— В Гайд-парке все напоминает Рузвельта. Приятное и очень скромное место.

Речь зашла о СМИД, который еще не приступал к работе из-за Генассамблеи ООН. Молотов обещал сделать работу в Совете министров приоритетом, попросив только не занимать 7 ноября. Он хотел по случаю праздника дать прием в Вашингтоне. А также запросил встречу с Трумэном. Бирнс обещал все устроить и даже прислать за Молотовым президентский самолет, но тот предпочел «посмотреть Соединенные Штаты хотя бы из окна вагона»[951]. 6 ноября Молотов был хозяином на приеме в Генконсульстве в Нью-Йорке. А утром 7 ноября Новиков в компании заместителя госсекретаря Дина Ачесона встречал Молотова на Пенсильванском вокзале Вашингтона. Поселили советского гостя в Блэр-хаусе. Оттуда он направился сначала в Госдепартамент, а затем — в Белый дом для встречи с президентом. Содержательные вопросы не обсуждались. Осведомились о здоровье, похвалили друг друга за гостеприимство.

— В Потсдаме американцы, англичане и русские сообща организовывали работу, — напомнил Молотов. — Там была создана деловая атмосфера, в которой мы, помогая друг другу, достигли хороших результатов.

— Я с этим согласен. Хотел бы просить вас передать генералиссимусу Сталину, что я хотел бы видеть его гостем в США, — подтвердил Трумэн.

— Уверен, что это общее желание[952].

Выйдя от Трумэна, министр лаконично ответил: «Мы с господином президентом очень приятно побеседовали». Около пяти вечера Молотов спустился в парадный холл советского посольства. «Непрерывным потоком сначала приходили, а затем уходили представители правительства, парламентских кругов, дипкорпуса, прессы и общественности… Новым лицом среди завсегдатаев наших приемов был министр торговли Аверелл Гарриман, недавно заменивший уволенного в отставку Генри Уоллеса».

На следующее утро Молотов, Новиков и Павлов, провожаемые Ачесоном и сотрудниками посольства, покинули Вашингтон и в тот же день включились в привычную рутину Генеральной Ассамблеи[953].

В повестке Генеральной Ассамблеи советскую делегацию интересовали в основном два вопроса: создание Совета по опеке, в ведение которого переходил отложенный вопрос об итальянских колониях, и сокращение вооруженных сил и вооружений.

Молотов поначалу занял по вопросу об опеке выжидательную позицию. Как он сообщал Сталину, «мы не претендуем на включение СССР в число “непосредственно заинтересованных государств”» в отношении бывших мандатов Лиги Наций — бывших владений Турции и Германии на Арабском Востоке, Тихом океане и в Африке, которыми по Версальскому договору управляли Англия, Франция и Япония. Сталин в ответ призывал занять «активную позицию заинтересованности», чтобы «в случае необходимости сделать своим партнерам уступки в ответ на встречные уступки»[954]. Молотов активизировал полемику по колониальным делам, хотя и без особого успеха. Европейцы и близко не желали подпускать СССР к своим колониям.

Куда больше внимания и сил Молотов посвятил разоруженческой тематике. Столкновение с союзниками вызвало советское предложение предоставить сведения о численности и местоположении вооруженных сил великих держав на территориях иностранных государств, что содержало в себе намек на американские и британские военные базы по всему миру. Молотов выступал по этому вопросу несколько раз в Политическом комитете ООН, но его предложение в конце концов было отвергнуто английской поправкой. Сталин успокаивал: «Я не сомневаюсь, что морально-политическая победа советской делегации вне всякого сомнения, несмотря на формальную победу Бевина»[955].

Из любопытных вопросов, обсуждавшихся на Генассамблее — местопребывание штаб-квартиры ООН. Американцы предлагали Сан-Франциско, в чем были поддержаны арабами, как сообщал Молотов, «из антисемитских соображений» — в Нью-Йорке жило много евреев. В этом вопросе Москва успешно блокировалась с Лондоном, и ООН осталась на Восточном побережье.

Параллельно начались заседания СМИД, на которых дорабатывались мирные договоры. Для наблюдателей и исследователей картина выглядела следующим образом: «Молотов явно доминировал над остальными… Не ограничиваемый прессой, общественным мнением или конгрессом, устремленный к конкретной цели, Молотов познакомил Совет, а затем и весь мир с новым брендом дипломатии. Куря одну русскую сигарету за другой и поглаживая свои усы, он манипулировал остальными как кукловод, вновь и вновь доводя Бевина до бешенства, Бирнса — до нетерпения, а Бидо — до новых компромиссных предложений»[956], — замечал американский исследователь СМИД П. Уорд.

Но и сюрпризы следовали один за другим. Строптивые югославы вдруг согласились на цифры репараций с Италии, которые были ниже тех, за которые для них неделями бился Молотов. В связи с исками Морфлота в американские и английские суды о возвращении СССР кораблей прибалтийских республик последовало заявление Ачесона о том, что включение Латвии в Советский Союз «не признается правительством Соединенных Штатов», и Бевина, заявившего, что «Эстония вошла в состав СССР де-факто, но не де-юре»[957].

17 ноября Молотов пишет Полине: «Здесь развернулась борьба по широкому фронту, и мы живем в постоянном напряжении: не упустить бы чего-нибудь, не усилить ли наше наступление где-либо и т. д. В общем, пока дело шло в нашу пользу… Без преувеличения, мы — в центре внимания здешней политической жизни и заставляем с собой считаться все больше, так как за нашей спиной могучий Советский Союз с растущим политическим весом и моральной силой среди народов. На днях три министра (Бирнс, Бевин и я) были в театре на опере “Свадьба Фигаро” в одной ложе, но и здесь, среди буржуазной публики, я был в центре внимания, другими министрами мало интересовались… Наших людей слушают с большим вниманием и, даже не принимая наших предложений, считаются с ними. Никогда раньше с такой широкой и активной программой СССР не выступал на внешнеполитической арене. Это и держит меня и других в постоянном напряжении, не говоря уже о том, что приходится все время устраивать совещания, вырабатывать проекты и т. д. Вот уже третью неделю заседает параллельно Ассамблея Совета министров иностранных дел, где также идет важная борьба — заключительный этап! — по мирным договорам, причем я надеюсь, что удастся добиться неплохих итогов, что потребует, естественно, и некоторых компромиссов. Москва хорошо поддерживает нашу работу и поощряет ее.

Живу я хорошо по всем условиям работы — на даче (час езды от Нью-Йорка, куда почти ежедневно выезжаю на заседания). Здоров, работаю интенсивно. Читать успеваю почти только то, что политически необходимо для работы…»[958]

Работа СМИД меж тем застопорилась, поскольку югославы, а с ними и Молотов, продолжали борьбу за Триест. Когда Бирнс спросил, сколько у него еще поправок, Молотов ответил, что целый ящик. Поправок хватило на десять дней обсуждения, после чего Молотов постарался увязать некоторые из них с другими вопросами. Бевин обвинил его в том, что он занимается продажей лошадей. Молотов возразил, что никогда не знал, как это делается.

— Я получил бы золотую медаль, если бы нашел столь искусного торговца лошадьми, как вы, — подхватил Бирнс.

— Я только учусь, — скромно заметил Молотов.

— Спаси нас Боже, когда вы научитесь! — воскликнул Бевин[959].

Сталин, увидевший пределы возможного, 26 ноября писал: «Советую пойти на все возможные уступки Бирнсу для того, чтобы кончить, наконец, с договорами». Молотову, полагаю, переговоры наскучили еще больше: «Именно на этот путь решительной расшивки всех спорных пунктов мы стали». Уступки с нашей стороны касались статуса Триеста. Но при этом Молотов все-таки выторговал 100 миллионов долларов репараций с Италии для СССР, дополнительные 5 миллионов — для Югославии и еще 5 — для Албании.

Далее развернулся торг по итальянскому флоту, который был разделен на три части. «СССР больше всего интересовал самый большой и современный линкор “Витторио Венето”, входивший в группу “С”. Молотов боролся: “Видно, что не хотят давать Советскому Союзу современный линкор. Буду настаивать на жеребьевке”»[960]. Но этот хитрый ход не прошел, Москве пришлось довольствоваться группой «В», а линкор достался англичанам, официально — за наибольший вклад в победу над Италией. Под занавес сессии СМИД 6 декабря Молотов попытался в беседе с Бирнсом еще раз добиться корректировки итало-югославской границы в пользу Белграда.

— Югославское правительство в большом долгу у вас за то время, умение и хлопоты, которые были вами употреблены в деле защиты интересов Югославии, — заметил Бирнс. — Не похожи ли югославы на людей, которые стремятся получить невозможное?[961]

Полагаю, Молотов в душе с этим был согласен.

…«Полинька, любимая моя! О том, что ты больна, я узнал только в последние дни. Теперь у меня одно желание — вырваться из проклятого Нью-Йорка и быть с тобой. Я сделаю это, не забывая об интересах порученного мне дела. Я хочу видеть тебя как можно скорей и влить в твою душу, во все твое столь дорогое мне существо уверенность в силах по преодолению болезни»[962].

…В первой декаде декабря сессия СМИД завершила работу над мирными договорами с Болгарией, Румынией, Венгрией, Финляндией и Италией. «Согласование мирных договоров при всей их компромиссности явилось немалым достижением советской дипломатии, в чем была и личная заслуга Молотова»[963], — отмечает Печатнов. Италия передавала Югославии часть Юлийской Крайны, полуостров Йстрию, город Фиуме и ряд небольших островов. Мирный договор с Румынией закреплял передачу Советскому Союзу Бессарабии и Северной Буковины, а Болгарии — Южной Добруджи. Мирный договор с Финляндией подтверждал установленную в марте 1940 года границу, СССР возвращалась область Печенеги (Петсамо), передавался в аренду район Порккала-Удд, что создало общую границу с Норвегией. Прорыв в Средиземноморье не удался[964].

Докладывая 13 декабря Сталину об итогах, Молотов резюмировал: «Короче говоря, мирные договоры для нас приемлемы во всех существенных пунктах и находятся в соответствии с установками, которые имела делегация (кроме “французской линии” границы и группы “Б” по флоту)». А совпослам Молотов написал: «Подготовка проектов мирных договоров с Италией, Румынией, Болгарией, Венгрией и Финляндией заняла больше года, сопровождалась упорной борьбой, в которой мы отстояли свои принципиальные позиции и защитили свои интересы и интересы дружественных нам государств»[965].

Приближалась к концу и сессия Генеральной Ассамблеи. 13 декабря Молотов произнес свою заключительную речь на пленарном заседании в поддержку резолюции о всеобщем сокращении вооружений, против которой не осмелился возразить никто.

— Решение по такому важному и сложному вопросу, как всеобщее сокращение вооружений, могло быть принято единогласно только потому, что мы все признали этот вопрос своевременным, актуальным[966].

Покидали США 14 декабря 1946 года на том же пароходе — «Куин Элизабет». Всё те же толпы репортеров, рукоплескания провожающих и пассажиров корабля. Много месяцев газеты всего мира, включая и советские, были заполнены репортажами из Парижа и Нью-Йорка и выступлениями Молотова. Его фотографии не сходили с обложек ведущих западных журналов и с первых полос газет. Его усилия были повсеместно расценены как большой успех советской дипломатии. Полагаю, это явилось не последней причиной очередного разноса, который устроил ему Сталин, создав для этого подходящий повод.

Шли выборы в Академию наук, и группа ее членов выдвинула предложение об избрании Молотова почетным членом. Находясь в Нью-Йорке и почувствовав подвох, он медлил с ответом. Тогда инициаторы обратились к Сталину с просьбой помочь с получением согласия. Сталин 14 ноября 1946 года отправил ему послание: «Академики Вавилов, Бруевич, Волгин, Лысенко и другие просят меня убедить тебя, чтобы ты не возражал против их предложения насчет избрания тебя почетным членом Академии наук СССР. Я поддерживаю академиков и прошу тебя дать согласие». Возразить было трудно.

Общее собрание академии 2 декабря единогласно избрало Молотова почетным академиком «за выдающиеся заслуги в развитии марксистско-ленинской науки об обществе, государстве и международных отношениях, за исключительные заслуги в деле строительства и укрепления Советского государства», о чем в Нью-Йорк было послано уведомление. На заседании АН ее президент Вавилов зачитал ответную телеграмму с благодарностью: «Служа своему народу, мы испытываем тем большее удовлетворение, что в теперешних условиях этим мы служим всему делу прогресса и лучшим целям науки. Ваш В. Молотов».

Телеграмма Молотова была опубликована в «Правде» и прочитана в Сочи Сталиным: «Я был поражен твоей телеграммой в адрес Вавилова и Бруевича по поводу твоего избрания почетным членом Академии наук. Неужели ты в самом деле переживаешь восторг в связи с избранием в почетные члены? Что значит подпись “Ваш Молотов”? Я не думал, что ты можешь так расчувствоваться в связи с таким второстепенным делом, как избрание в почетные члены. Мне кажется, что тебе как государственному деятелю высшего типа следовало бы иметь больше заботы о своем достоинстве». Молотову оставалось в очередной раз покаяться за несовершенную провинность: «Вижу, что сделал глупость. Избрание меня в почетные члены отнюдь не приводит меня в восторг. Я чувствовал бы себя лучше, если бы не было этого избрания»[967].

На Родине Молотова ждала не только любящая семья, но и горы новых забот и тревог, изменившаяся политическая реальность. 2 августа 1946 года было принято решение Политбюро, согласно которому на Жданова возлагалось председательствование на Оргбюро и руководство Секретариатом ЦК, что делало его формально вторым человеком в партии. В тот же день из трехмесячной опалы возвращался Маленков, утвержденный и заместителем председателя Совмина, и членом его Бюро. Начался новый этап мер по усилению контроля над интеллектуальной жизнью. В связи с холодной войной предметом особой озабоченности становились «заграничное влияние», «западное упадничество», «антирусский партикуляризм». 14 августа ЦК обрушился с критикой на журналы «Звезда» и «Ленинград» за проповедь «идеологии, чуждой духу партии», особенно в связи с публикациями Ахматовой и Зощенко. Хотя эта кампания называлась «ждановщиной», похоже, она была направлена скорее против Жданова. Дело Ахматовой и Зощенко было преподнесено Сталину Маленковым, который, зная подозрительность руководителя ко второй столице, вбрасывал тему: ленинградцы под опекой Жданова интригуют против Центра. Ленинградская тема вновь выдвигалась на первый план[968].

3 октября ПБ поручило «комиссии по внешнеполитическим вопросам Политбюро (шестерка) заниматься впредь, наряду с вопросами внешнеполитического характера, также вопросами внутреннего строительства, внутренней политики». После ее пополнения Вознесенским она стала называться семеркой. Протокольные заседания Политбюро практически прекратились: при жизни Сталина оно соберется еще лишь дважды — 13 декабря 1947 года и 17 июля 1949 года. Семерка же заседала регулярно, чаще всего в кабинете Сталина, решая все вопросы.

Молотов возвращался к делам Совета министров. До 22 февраля 1947 года на его заседаниях сопредседательствовали Берия и Косыгин, иногда Вознесенский. После — Молотов, а в его отсутствие — Вознесенский[969]. «Маленков и Молотов, — считает Юрий Жуков, — были инициаторами мини-переворота, проведя через ПБ совместное постановление ЦК и СМ “Об организации работы Совета министров СССР”»[970]. В соответствии с ним создавалось восемь бюро Совмина, между которыми распределялось большинство министерств и ведомств. Их председатели — Маленков, Вознесенский, Сабуров, Берия, Микоян, Каганович, Косыгин и Ворошилов — входили в Бюро Совмина. Бюро состояло «из Председателя Совета министров СССР И. В. Сталина, первого заместителя Председателя Совета министров СССР В. М. Молотова, заместителей Председателя Совета министров СССР и председателя Госплана СССР»[971]. Деятельностью же важнейших комитетов — Специального, Радиолокации, Реактивной техники, Валютного — формально руководил Сталин, а фактически — Молотов. 26 февраля на пленуме ЦК Сталин предложил вместо Калинина ввести в состав Политбюро Вознесенского. Сам Сталин оставил пост министра Вооруженных сил, передав его Булганину, который осенью получит звание маршала[972].

В МИДе Молотов постепенно избавился от не устраивавших его заместителей, заменив Литвинова, Майского и Деканозова на Гусева, Громыко и Малика. Меркулов и Кобулов — люди Берии — были отправлены работать послами в Румынию и Германию. И первый зампред главы правительства вернулся к руководству народным хозяйством. Разрушенная страна восставала из руин. Ее население сократилось со 196 до 170 миллионов. В Прибалтике и в Западной Украине продолжалось вооруженное сопротивление фашистских коллаборационистов, теперь уже поддерживаемое из-за океана. Только в операциях против УПА принимали участие свыше 40 тысяч чекистов, офицеров и солдат войск МГБ[973]. Летом 1946 года на европейскую часть страны обрушилась жестокая засуха, а Сибирь затопило дождями во время уборки урожая.

В то же время послевоенное восстановление открыло возможности кардинального обновления производственного потенциала как на собственной научно-конструкторской и производственной базе, так и на зарубежной. СССР получил по ленд-лизу американскую технику. За два послевоенных года в порядке репараций было вывезено около 1 миллиона вагонов оборудования с 4786 немецких и японских фабрик и заводов, в том числе с 655 военных предприятий. Стали поступать нефтепродукты, лес, металлы и другие товары из Румынии, Финляндии, Венгрии.

При подготовке четвертого пятилетнего плана предполагалось резко сократить оборонные расходы, направив средства на послевоенное восстановление. Советская армия, насчитывавшая в мае 1945 года 11,4 миллиона человек, сокращалась до 2,9 миллиона к 1948 году. Стоимость военной продукции снижалась с 74 миллиардов рублей в 1944 году до 50,5 миллиарда — в 1945-м и 14,5 миллиарда в 1946 и 1947 годах[974]. Однако начало холодной войны не позволило дальше снижать расходы на оборону. Основная часть дополнительных затрат была связана с ядерным оружием, ракетостроением, радиолокацией (защита от ядерной атаки), реактивными двигателями, необходимыми для стратегической авиации и систем противовоздушной обороны, и флотом[975].

9 января 1947 года Курчатов доложил Сталину и Молотову об успешном пуске в Лаборатории № 2 первого в Европе экспериментального реактора и поступлении первых партий отечественного урана из Ленинабадского горно-химического комбината в Таджикистане. Приступили к сооружению первого промышленного реактора и радиохимического завода «Маяк» севернее Челябинска[976]. В послевоенную пятилетку было создано более 20 новых типов самолетов, 30 моторов и реактивных двигателей. Среди производимых самолетов удельный вес реактивных машин увеличился с 1 процента в 1946 году до 65 процентов в 1950-м[977]. 20 июня 1946 года министр авиационной промышленности А. В. Хруничев направил Сталину записку, в которой сообщил о возможности за два года создать пилотируемую космическую ракету. Сталин не утвердил представленный проект постановления Совета министров, но по его указанию стала создаваться новая отрасль промышленности, позволившая через 11 лет запустить первый искусственный спутник Земли, а через 15 лет отправить в космос Юрия Гагарина.

Война и послевоенное восстановление дали импульс форсированному развитию нефтегазового сектора. Во «втором Баку» в Урало-Поволжье вскоре будет добываться более половины советской нефти. В 1949 году в СССР пробурят первую в мире морскую скважину — на Каспии. В 1946 году в Москву впервые пришел газ — с саратовских месторождений[978].

Но экономика и финансы продолжали испытывать запредельные нагрузки. Доходы населения — зарплаты, пенсии, пособия — выросли со 170 миллиардов рублей в 1940 году до 222 миллиардов в 1945-м, а товарооборот уменьшился со 175 до 160 миллиардов. Финансирование растущих расходов шло во многом за счет эмиссии: на 1 января 1946 года в обороте находилось 73,9 миллиарда рублей, тогда как к началу войны — 18,4 миллиарда. Отсюда и рост цен, наиболее заметный на колхозных рынках: в 4,7 раза по сравнению с 1940 годом[979]. А надо было еще кормить Восточную Европу и даже Францию. С конца 1946-го до осени 1947 года в стране ощущался настоящий голод. По различным оценкам, тогда умерли от голодной дистрофии от одного до двух миллионов человек[980].

На октябрьском пленуме ЦК 1952 года в числе прочих прегрешений Молотова Сталин назовет и призывы поднять в то время заготовительные цены на хлеб. Вспоминал Микоян: «Мы ехали в машине к Сталину на дачу, и Молотов сказал мне: “Я собираюсь внести Сталину предложение о повышении цен при поставках хлеба колхозами государству”… Когда мы приехали, Молотов при мне стал доказывать Сталину, что крестьяне мало заинтересованы в производстве хлеба, что нужно поднять эту заинтересованность, то есть нужно по более высоким закупочным ценам оплачивать поставки хлеба государству. “У государства нет такой возможности, делать этого не следует”, — коротко сказал Сталин, и Молотов не стал возражать»[981].

В 1947 году, ободренное быстрым восстановительным ростом, правительство решило увеличить ряд показателей пятилетнего плана. Начался взрывной рост инвестиций, которые достигали в среднем за год 22 процента национального дохода против 17 процентов в довоенный период[982]. 27 мая ПБ создало комиссию по денежной реформе под руководством Молотова. Текст постановления был написан его рукой и подписан Сталиным, других отметок о голосовании нет[983]. Хотя операция готовилась в строжайшей тайне, слухи о ней просочились, скорее всего, с фабрики Гознак, где новые купюры начали печатать. Сметалось все подряд. Решение об отмене карточной системы и денежной реформе Политбюро приняло в субботу 13 декабря. В понедельник 15 декабря сберкассы начали обмен старых денег на новые в соотношении десять к одному. Вклады в сберкассах переоценивались в зависимости от сумм: до 3000 рублей — один к одному, от 3 до 10 тысяч — за три старых два новых, свыше 10 тысяч — за два старых — один новый. В итоге около трети денежной массы так и не было представлено к обмену.

СССР отменил карточки раньше других обожженных войной европейских стран. Вводились единые цены, которые были ниже цен в рыночной и коммерческой торговле. На ряд первоочередных товаров — хлеб, муку, крупы, макаронные изделия — цены были даже на 10–12 процентов ниже существовавших ранее государственных цен. Люди получили возможность свободно и без каких-либо лимитов приобретать столь дефицитные в военные и первые послевоенные годы продукты, одежду обувь, папиросы[984].

При составлении плана на 1948 год Сталин снизил предусмотренные темпы прироста производства с 22 до 19 процентов, и именно эта цифра содержалась в представленном ему Молотовым, Вознесенским и Берией 12 февраля 1948 года документе. Это был последний план развития, под которым стояла подпись Молотова. Результаты превзошли все ожидания. Удалось преодолеть голод — последний в истории страны. Валовой сбор зерна достиг довоенного уровня, а урожаи картофеля и подсолнечника оказались рекордными. Промышленность выросла на 27 процентов — наивысшие темпы в мире. Консервативность денежной реформы позволила без инфляции увеличить эмиссию, объем денежной массы за год вырос с 13,4 до 23,8 миллиарда рублей[985].

Против Маршалла

20 января 1947 года вышел в отставку Бирнс. Новый глава Госдепартамента шестидесятисемилетний генерал Джордж Маршалл с 1939-го по осень 1945 года возглавлял штаб армии США. 10 февраля его заместитель Ачесон заявил, что «внешняя политика России является агрессивной и экспансионистской». Молотов выступил с нотой, осудив заявление как «грубо клеветническое и враждебное в отношении Советского Союза». Маршалл счел заявление Ачесона адекватным[986]. Отношения с новым госсекретарем начинались «многообещающе».

В январе 1947 года американская и английская оккупационные зоны в Германии, несмотря на протесты Москвы, были объединены в «Бизонию». Германский вопрос предсказуемо стал центральным и на очередной сессии СМИД, которая в марте проходила в Москве. Утром 10 марта Маршалл был у Молотова, напомнив, что впервые увиделся с ним в 1942 году в Белом доме, когда обсуждали проблему второго фронта.

— Хотя разговор на эту тему не был успешным, он был полезным. Тем не менее много было сделано в сорок втором[987], —заметил министр.

Маршалл был очень непростым партнером для переговоров. Он не без кичливости заявлял об отсутствии дипломатических манер и своей военной прямоте. «Я не дипломат. Я имею в виду ровно то, что говорю, и нет смысла читать у меня что-то между строк, потому что там нечего читать». На самом деле дипломатического опыта ему было не занимать: Маршалл участвовал во всех конференциях союзников военного время, посредничал в переговорах между КПК и Гоминьданом в Китае. «Месяцы назад, еще во время войны, Маршалл узнал, что Молотов неуступчив в отстаивании русских претензий и взглядов, — писали официальные биографы госсекретаря. — Он рассматривал Молотова как старого жесткого переговорщика, который всегда предпочтет обращение к прежним аргументам поиску компромисса… Поскольку хаос в оккупированных странах играл на руку Советам, у Молотова не было стимулов быть великодушным»[988].

Министр дал понять, что его приоритет — выполнение договоренностей Ялты и Потсдама по репарациям, денацификации и демократизации Германии. 11 марта Молотов возмущался тем, что в западных зонах продолжался выпуск военной продукции. Оставались нераспущенными немецкие войсковые части, а также формирования четников, усташей, салашистов, «югославской королевской армии», поляков генерала Андерса, бандеровцев. На многих важных постах оставались активные фашисты: в органах прокуратуры и суда таковых в американской зоне насчитывалось 35 процентов, в британской — 43 процента, во французской — половина. Не устраивало Москву и то, как шла демократизация. Во всех зонах уже прошли выборы в ландтаги, но результаты их порой были удивительны: что-что, а проводить выборы и нарезать округа западные демократии умели мастерски. Молотов приводил пример.

— Так, в британской зоне социал-демократическая партия получила 11 миллионов 178 тысяч голосов и 2549 мандатов; христианско-демократический союз при 11 миллионах голосов получил 8583; коммунистическая партия собрала 2 миллиона голосов и получила только 139 мандатов.

Молотов предлагал установить единую для всей Германии пропорциональную систему выборов, разрешить создание общегерманских партий и профсоюзов, издание их периодики[989]. Он также констатировал, что решения Потсдама по репарациям не выполняются, и предложил все же зафиксировать сумму в 10 миллиардов. Размер репараций, уже полученных Советским Союзом из западных зон, он оценил в 5 миллионов долларов[990]. Западные партнеры продолжали спускать вопрос на тормозах.

Московская конференция в принципе могла закончиться, едва начавшись. 12 марта 1947 года была озвучена доктрина Трумэна, в соответствии с которой выделялась финансовая и военная помощь Греции и Турции, над которыми якобы нависла советская военная угроза. Но, похоже, доктрину Трумэна в Москве решили особенно не замечать, если не считать разгромной передовицы в «Правде», опубликованной 15 марта. Ни Сталин, ни Молотов официальных заявлений не делали, боясь помешать ходу Московской сессии СМИД.

19 марта Молотов сделал ответственное предложение:

— В настоящее время советское правительство считает, что больше не следует откладывать вопрос об образовании германского правительства.

Он расшифровал свое предложение 22 марта:

— Германия восстанавливается как единое миролюбивое государство — демократическая республика с общегерманским парламентом из двух палат и общегерманским правительством, при осуществлении конституционных прав земель, входящих в состав Германского государства. Президент Германской республики избирается парламентом. На всей территории Германии будет действовать общегерманская конституция, установленная парламентом, а в землях — конституции земель, установленные ландтагами[991].

А 2 апреля Молотов предложил оригинальную формулу выработки нового основного закона, приняв за основу Веймарскую конституцию, ограничив лишь полномочия президента. Американский план создания немецкого правительства из глав уже существовавших правительств земель Молотов отверг, поскольку немцы восприняли бы это так, «что больше нет Германии как единого государства«[992]. На вопрос американского корреспондента Иоганнеса Стила о возможности компромисса между советским предложением о германском единстве и американским предложением о «федерализации» он ответил:

— Я не исключаю такой возможности, если можно будет договориться, чтобы сам германский народ решил вопрос о федерализации путем плебисцита[993].

Но в итоге советские планы создания единой централизованной администрации в Германии, которые были готовы поддержать англичане и — с оговорками — американцы, оказались намертво заблокированы Францией, больше других опасавшейся восстановления немецкой мощи[994]. При обсуждении германского мирного договора в центре противоречий оказались границы. Союзники снова и снова предлагали вернуться к вопросу о западных границах Польши. Молотов 9 апреля заявил, что этот вопрос уже согласован в Ялте и Потсдаме, а отыграть его назад не получится хотя бы по той причине, что из Польши «переселилось 5 678 936 немцев», не считая переехавших нелегально. А на западных польских землях уже живут 5 миллионов поляков и только 400 тысяч немцев[995]. Французы опять поставили вопрос об отделении от Германии Рейнской и Рурской областей. Молотов не согласен:

— Это — установка на расчленение Германии и на ликвидацию Германии как самостоятельного государства, чего нельзя оправдать интересами прочного мира. Германский народ нельзя лишить своего государства. Проводить такой курс — значит превратить германский народ в своего непримиримого врага и толкнуть в объятия германских реваншистов и милитаристов[996].

14 апреля на рассмотрение был внесен американский проект договора четырех держав о демилитаризации Германии. Молотов обратил внимание на то, чего в проекте не было: игнорируется задача искоренения нацизма и преобразования Германии на демократических началах, обходится статус Рура, ничего не говорится о ликвидации и национализации «германских концернов, картелей трестов и контролирующих их банковских монополий, являвшихся вдохновителями и организаторами германской агрессии», о земельной реформе и передаче крестьянам земли крупных землевладельцев-юнкеров, которые «поставляли кадры наиболее опасных германских милитаристов»[997]. Очевидно, что в планы западных держав не входили похороны капитализма в Германии.

Маршалл попросился на встречу со Сталиным. 15 апреля тот принял госсекретаря, чей длинный монолог сводился к тому, что американское общественное мнение резко повернуло против России из-за многочисленных экспансионистских акций Москвы. Маршалл призвал заключить четырехсторонний договор с Германией, а затем и с Австрией, договориться по Китаю. Сталин тоже был большим мастером монолога: он возмутился, что Соединенные Штаты задержали предоставление давно обещанного займа, отказывают в праве получения репараций, напомнил о пользе консенсуса между великими державами, «который хорошо работал в годы войны»[998].

Встреча не ускорила ход работы сессии СМИД. 22 апреля Маршалл жаловался Трумэну на Молотова: «По нашему мнению, он просто затягивает встречу в попытке либо вынудить нас на компромисс, либо поставить нас в положение, когда мы будем добиваться сворачивания конференции»[999]. 23 апреля он заявил, что рассматривает позицию советского правительства в отношении американского договора о ремилитаризации Германии как отказ от этого договора. Молотов ответил:

— Не советская делегация отказалась от указанного договора, а американская делегация отказалась обсуждать те предложения советского правительства, которые направлены на улучшение этого договора[1000].

24 апреля состоялось сорок третье заседание конференции, ставшее завершающим. Нерешенные вопросы — а не было решено ничего — передавались на рассмотрение заместителей; следующая встреча министров была назначена на ноябрь 1947 года. На заключительном приеме Сталин посадил Маршалла рядом с собой; Молотов, выступавший в обычной роли тамады, сидел напротив Жоржа Бидо. Прозвучали традиционные здравицы. «Тем не менее у меня создалось впечатление, что обстановка за столом оставалась мрачноватой, — заметил переводивший беседу Трояновский. — Ни Сталин, ни Маршалл не были настроены обмениваться любезностями и вообще поддерживать активный разговор»[1001].

Маршалл по возвращении в Вашингтон описывал собственное настроение: «Состояние экономики континента оказалось намного хуже, чем предполагалось, и быстро ухудшалось. В конгрессе превалировало мнение, что любая зарубежная помощь — не более чем мышиная возня. Коммунисты держали Францию за горло. Завеса страха, растерянности и замешательства накрыла континент и парализовала всю конструктивную деятельность. Молотов проявлял непреклонность за столом переговоров в Москве, считая, что советской стороне не стоит платить американцам за то, что и так попадет в руки русских подобно созревшему плоду в результате естественного развития событий»[1002]. Маршалл обратился к Кеннану с просьбой возглавить Бюро политического планирования Госдепартамента и предложить большую стратегию, поставив одно условие: «Избегите тривиальности»[1003]. Тривиальностью и не пахло — будет предложена ни много ни мало Программа восстановления Европы.

В США уже вовсю шла антикоммунистическая кампания. Заработала Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, занявшаяся «охотой на ведьм» в госструктурах США и очисткой их от заподозренных в просоветских симпатиях. Американцы резко активизировались в Западной Европе, зачищая ее от коммунистов. В мае 1947 года премьер Поль Рамадье под натиском начштаба американских войск во Франции генерала Ревера и посла Кэффери вывел коммунистов из правительства. В противном случае обещали отказать в экономической помощи и привести в действие «Голубой план» англо-американских спецслужб — созданную ими секретную организацию из числа ультраправых и вишистов, готовую осуществить госпереворот[1004]. То же происходило в Италии, где американцы, оставив нетронутой муссолиниевскую бюрократию, формировали органы безопасности и создавали тайные военизированные формирования из числа правых и фашистов. Разница с Францией заключалась лишь в том, что в давлении на правительство де Гаспери для избавления его от коммунистов (это произошло тогда же) участвовали не только США, но и Ватикан[1005].

Москва ответила чуть ли не симметрично — постановлением Политбюро о создании «судов чести» центральных министерств и ведомств для «рассмотрения антипатриотических, антигосударственных и антиобщественных поступков и действий, совершенных руководящими, оперативными и научными работниками министерств СССР и центральных ведомств, если эти поступки и действия не подлежат наказанию в уголовном порядке». В кампании борьбы против «буржуазного космополитизма» под удар попадут Еврейский антифашистский комитет, «эстетствующие» театральные критики и композиторы, руководство Управления пропаганды и агитации ЦК, академик Варга и его институт, украинские и грузинские националисты[1006]. Молотов вносил свой вклад:

— У нас еще не все освободились от низкопоклонства и раболепия перед Западом, перед капиталистической культурой. Недаром господствующие классы старой России были нередко в большой духовной зависимости от более развитых в капиталистическом отношении государств Европы. Это позволяло культивировать среди некоторых кругов старой интеллигенции рабское сознание неполноценности и духовной зависимости от буржуазных стран Европы. Не освободившись от этих позорных пережитков, нельзя быть настоящим советским гражданином[1007].

Был придан импульс развитию системы внешнеполитической мягкой силы. Продвижением советской позиции за рубежом занимались Совинформбюро, БОКС, Радиокомитет, «Международная книга», ТАСС, Международный отдел ВЦСПС, Издательство международной литературы, общественные антифашистские комитеты — Женский, Еврейский, Славянский, Молодежный. Работу всех этих ведомств курировал МИД вместе с Международным отделом и Управлением пропаганды и агитации ЦК[1008].

30 мая 1947 года был создан новый разведывательный орган — Комитет информации при Совете министров СССР, официальным руководителем которого являлся министр иностранных дел. Историю его создания описал Судоплатов: «Война показала, что политическая и военная разведка не всегда квалифицированно справлялась с оценкой и анализом всей информации, которую она получала по своим каналам. И тогда Молотов, который перед Ялтинской конференцией несколько раз председательствовал на совещаниях руководителей разведслужб, предложил объединить их в одну централизованную организацию. Сталин согласился с этим — так появился на свет Комитет информации»[1009]. Молотов — по должности — возглавил влиятельную спецслужбу, в которую вошли и Первое (разведывательное) управление МТБ, и ГРУ Генштаба. Его заместителем по политической разведке стал опытнейший генерал-лейтенант Петр Федотов, ранее руководивший разведывательными подразделениями МГБ, по военной разведке — начальник ГРУ генерал-полковник Федор Кузнецов, по дипломатической — Яков Малик.

«Такая структура, по замыслу реформаторов, должна была способствовать лучшей координации различных разведывательных звеньев, сосредоточению их усилий на основных направлениях, а главное, позволила бы поставить разведку под непосредственный контроль руководства страны, — говорится в очерках истории внешней разведки. — За границей, в разведываемых странах, был создан институт главных резидентов. Им надлежало обеспечивать большую целенаправленность деятельности “легальных” резидентур, исходя из внешнеполитических установок советского правительства… За время функционирования Комитет информации улучшил деятельность центрального аппарата разведки и резидентур, укрепил их опытными сотрудниками, подготовил разведывательные органы к работе в условиях послевоенной обстановки, в том числе и в новых районах мира, где до этого разведка еще не работала в полную силу». Резидентуры были развернуты в Риме, Каире, Анкаре, Стамбуле, Тегеране, Багдаде, Карачи, Тель-Авиве, Дамаске, Аммане и в других важных политических центрах[1010].

…Летом 1947 года Молотов оставался в Москве. А супруга отправилась на воды в Карловы Вары. «Полинька, родная, любимая! Уверен, что от теперешнего твоего леченья будет серьезная польза. Ты и сама чувствуешь уже, что результаты есть. Самое же важное, что это леченье — проверенное и надежное дело. Значит, наберись терпенья и лечись с выдержкой и до положенного срока. Скоро пошлю тебе в утешенье Светуську. Она к этому времени станет уже второкурсницей… Мечтаю об отпуске, чтобы побыть с тобой и чтобы прочесть кое-что, так как в этом я страшно отстаю. Тебя хочу видеть и чувствовать, так как ты мне даешь много счастья и радости. И мне кажется, что у меня еще сохранилось много молодости и тепла для тебя»[1011].

А дочь уже мечтала о замужестве, и вскоре у Молотова появился зять. Светлана, вырвавшись из кремлевской золотой клетки, поспешила оформить отношения с однокашником Влада Скрябина по Военно-воздушной академии им. Жуковского — Володей Ильюшиным. Олега Трояновского пригласили на свадьбу: «Женихом был сын знаменитого авиаконструктора Ильюшина, впоследствии известный летчик-испытатель. Свадьба состоялась на казенной даче Молотова при большом стечении народа. Главное, что мне запомнилось об этом дне, это то, что мать невесты довольно настойчиво рекомендовала мне ухаживать за другой Светланой — дочерью Сталина»[1012].

…5 июня 1947 года госсекретарь США, выступая на выпускной церемонии в Гарварде, предложил кредитовать Европу. Решалось одновременно несколько задач, которые точно описывает Джон Гэддис: «Наибольшую опасность для западных интересов в Европе представляла не перспектива советской военной интервенции, а риск голода, нищеты и отчаяния, которые могут заставить европейцев избрать собственных коммунистов, которые будут обслуживать желания Москвы; американская экономическая помощь создаст немедленные психологические преимущества, а затем и материальные, которые переломят эту тенденцию»[1013].

Американцы начинали очень активно использовать то, чего не было не только у Советского Союза, но и у разоренных Европы или Азии. Деньги. Ход был действительно очень сильный, он оставлял Кремлю выбор только между плохими вариантами ответа. Соглашаясь принять план Маршалла, СССР открывал американцам возможность решительно проникнуть в зону советского влияния в Восточной Европе. Не соглашаясь, Москва сама бы выступила инициатором разделения Европы, против чего Молотов так решительно боролся все эти годы. И тот и другой ответ американцев вполне устраивал.

В ключевые посольства была разослана циркулярная телеграмма Молотова с указанием дать оценку плану и представить соображения о позиции СССР. Новиков первым, 9 июня, прислал ответ: «В этом предложении американцев совершенно отчетливо вырисовываются контуры направленного против нас западноевропейского блока. Над этим планом Госдепартамент, несомненно, сейчас усиленно работает»[1014].

Западные партнеры ускоряли события. Бидо и Бевин, встретившись в Париже, направили СССР приглашение принять участие в трехсторонней конференции для обсуждения согласованной программы восстановления Европы при поддержке Соединенных Штатов — плана Маршалла. Это была очень непростая развилка. Молотов вспоминал: «Я вначале согласился, между прочим, в ЦК внес предложение: надо участвовать. Не только нам, но и чехам, и полякам»[1015]. Владимир Ерофеев подтверждал: «Он как старый хозяйственник и многолетний (с 1930 г.) Председатель Совнаркома… хорошо был осведомлен о тяжелом экономическом положении в стране. Поэтому он отдавал себе отчет в желательности получения помощи от США и неоднократно по разным каналам зондировал возможности такой помощи в виде займов и кредитов, но пока безрезультатно…»[1016]

21 июня Политбюро одобрило проект ответа правительствам Англии и Франции, а 24 июня утвердило состав делегации во главе с Молотовым, которой было поручено обсудить условия участия в плане Маршалла. На бегу — письмо жене: «Милая, родная Полинька! Сейчас, за несколько часов до отъезда в Париж, завален всякими незаконченными делами. Очень спешу. Думаю, что в Париже пробуду с неделю. Задачи мои не из простых, но цели в общем ясные. Эти переговоры несколько иные, они могут быстро перерасти в более широкие по составу»[1017].

О серьезности намерений советской стороны говорит и тот факт, что Молотов привез с собой в Париж огромную делегацию. «Полинька, милая, родная! В Париже мы устроились, как и в прошлом году. Завтра начинаем работу. Мне не привыкать выступать с особой, советской позиции в совещаниях с французами и англичанами. Но на этот раз уклон будет, главным образом, в экономические, а не политические вопросы. Кроме того, в данном случае мои партнеры больше заинтересованы шкурно. Кажется, кое-кто рассчитывал, что СССР откажется участвовать в этих совещаниях, и теперь не очень обрадован нашим согласием. Но, конечно, наше участие необходимо»[1018].

В выступлении 28 июня Молотов высказывал опасения и делился сомнениями:

— Одно дело — выявить экономические потребности европейских стран в американской помощи в виде кредитов и поставки товаров путем составления заявок самими европейскими странами. Это приемлемо и может принести пользу европейским странам. Совсем другие дело, если совещание займется составлением всеобъемлющей экономической программы для европейских стран[1019].

30 июня Молотов, учитывая «важное значение задачи ускорения восстановления и дальнейшего развития нарушенной войной национальной экономики европейских стран», предложил создать «“Комитет содействия” для получения заявок от европейских стран и составления на их основе сводной программы»[1020]. Фактически это был позитивный ответ. Перелом в советской позиции произошел после получения в тот же день от Дональда Маклина информации об англо-американских переговорах в Лондоне: план Маршалла будет осуществляться в рамках единой программы под руководством США с опорой на Западную Европу, включая Германию, «в качестве ядра». Советский Союз, как предполагалось, «возьмет самоотвод», но при этом «не сможет удержать своих сателлитов от соблазна получения массированной помощи в экономическом возрождении Европы». С началом реализации плана прекратится взимание репараций с Германии[1021].

Молотов вспоминал: «Вначале мы в МИДе хотели предложить участвовать всем социалистическим странам, но быстро догадались, что это неправильно. Они втягивали нас в свою компанию, но подчиненную компанию. Мы бы зависели от них, но ничего бы не получили толком, а зависели бы, безусловно. И уж тем более чехи, поляки, они в трудном были положении…»[1022] 2 июля глава советского МИДа сделал заявление:

— Совершенно очевидно из тех задач, которые ставятся перед организацией или перед «руководящим комитетом», что европейские страны окажутся подконтрольными государствами и лишатся прежней экономической самостоятельности и национальной независимости в угоду некоторым сильным державам[1023].

Меж тем Бидо объявил об открытии 12 июля в Париже уже общеевропейского совещания министров иностранных дел с обсуждением плана Маршалла. Москва быстро ответила: «Работа Совещания 3-х министров, длившаяся шесть дней, показала, что ни об условиях кредита, ни о его размерах, ни о реальности кредита США не дают пока никаких сведений, причем неизвестно, пойдет ли Конгресс на предоставление такого кредита и на каких именно условиях. Делегация СССР усмотрела в этих претензиях желание вмешаться во внутренние дела европейских государств, навязать им свою программу, затруднить им сбывать свои излишки туда, куда они хотят, и, таким образом, поставить экономику этих стран в зависимость от интересов США»[1024].

Одновременно Молотов направил шифровки Тито, Георгиу-Дежу, Ракоши, Димитрову, Готвальду, Куусинену и Ходже с предложением приехать в столицу Франции, чтобы «помешать американцам единодушно провести их план, а потом уйти с совещания и увести с собой возможно больше делегатов от других стран». Но 7 июля Молотов дает новую вводную: не давать ответа Бидо до 10 июля, поскольку «СССР в совещании участвовать не будет». Вероятно, Сталин и Молотов не особенно рассчитывали на полную лояльность своих союзников, которые действительно нуждались в деньгах. Тем временем приходят новые разведданные, и Молотов шлет новое послание: в Париже «под видом выработки плана восстановления Европы инициаторы совещания хотят на деле создать западный блок с включением в него западной Германии». Теперь уже министр однозначно предлагал не посылать представителей на совещание, а «мотивы отказа каждая страна может представить по своему усмотрению»[1025]. Правительства ряда восточноевропейских стран протестовали против такого решения Москвы, особенно в Варшаве, а также в Праге, где успели единогласно проголосовать за участие в парижском совещании. 9 июля руководителей Чехословакии приняли в Кремле.

— Само ваше участие в совещании будет против Советского Союза, — резко заметил Молотов.

— Можем заключить торговый договор, выгодный для обеих сторон, — предложил альтернативу Сталин.

— Чехословакия много вывозит на запад изделий легкой и текстильной промышленности, — возразил Готвальд, — а Советский Союз их пока что не покупает.

— Почему, купим, — обещал Сталин[1026].

По возвращении в Прагу глава МИДа Масарик заявил: «Я ехал в Москву как свободный министр, а вернулся как сталинский лакей!»[1027] Очевидно, что такая, особая позиция правительства Чехословакии подтолкнула Москву к тому, чтобы начать готовить ему замену. От участия в плане Маршалла, кроме СССР, отказались Албания, Болгария, Венгрия, Польша, Румыния, Чехословакия, Югославия и Финляндия. Тем не менее 12 июля в Париже открылась конференция шестнадцати западноевропейских стран. За четыре дня был учрежден Комитет европейского экономического сотрудничества, призванный составлять заявки на американскую помощь.

В этот момент Молотов впервые с 1936 года получил отпуск. Перед его отъездом на Политбюро шло обсуждение строительства нового здания МГУ. Сталин предлагает вместо планировавшихся 10–12 этажей построить 20. Сколько будет студентов? Шесть тысяч? Значит, в общежитии должно быть шесть тысяч комнат.

— Студентам будет скучно в одиночестве, надо разместить хотя бы по двое, — предложил Молотов. Так в общежитии главного здания МГУ, которое строили рекордными темпами, появились двухкомнатные блоки[1028].

Молотов уехал в Сочи, где пробыл до середины октября. «В этом чувствовалось некое новое веяние в работе министерства, в котором слово “отпуск” было на многие годы изгнано из лексикона»[1029], — замечал Новиков. 16 августа в отпуск ушел и Сталин. Утром 19 августа в Ялте он поднялся на борт флагмана Черноморского флота — крейсера «Молотов». К вечеру тот домчал Сталина до Сочи, где его встречал Молотов. Только он начал подниматься по трапу, чтобы взойти на корабль, как навстречу спустился Сталин:

— Успеешь побывать на своем тезке!

Так Молотов упустил шанс вступить на борт корабля своего имени[1030].

…Мир менялся на глазах. 26 июля Трумэн придал законченность набору американских инструментов холодной войны, подписав Закон о национальной безопасности. Создавались Министерство обороны, объединившее все виды вооруженных сил, Совет национальной безопасности, как орган для принятия решений по внешней и оборонной политике, и Центральное разведывательное управление (ЦРУ). «В Законе о национальной безопасности ничего не говорилось о тайных операциях за границей. Он предписывал ЦРУ соотносить, оценивать и всячески углублять разведку, а также выполнять “другие связанные с разведкой функции и обязанности, относящиеся к национальной безопасности”… Со временем через эту “лазейку” провели сотни крупных секретных операций; причем более восьмидесяти — в течение срока полномочий Трумэна»[1031]. «Длинная телеграмма» Кеннана в слегка отредактированном виде под заголовком «Источники советского поведения» и за подписью «мистер X» появилась в «Foreign Affairs». У многих в мире все встало на свои места. Журналисты и аналитики быстро связали статью в одно целое с доктриной Трумэна, планом Маршалла и Законом о нацбезопасности. Термин «сдерживание» возвели в статус «доктрины», хотя Кеннан этого и не желал[1032]. Сам термин в переводе для Сталина и Молотова звучал как стратегия «удушения» Советского Союза[1033]. Статья вдохновила ведущего американского журналиста Уолтера Липпмана на публикацию серии статей, собранных в книгу под названием «Холодная война», что зафиксировало это понятие[1034].

Джеффри Робертс писал: «Советы тогда запустили так называемый план Молотова — серию двусторонних торговых договоров между СССР и Восточной Европой, чтобы создать противовес привлекательным сторонам плана Маршалла»[1035]. На самом деле план был заметно шире, чем просто торговля. И. В. Быстрова более точно называет его «планом Молотова по интеграции Восточной Европы в политическую, экономическую и военную систему СССР»[1036].

Именно с середины 1947 года началось давление со стороны Москвы на страны Восточной Европы в сторону их советизации. 21 мая Ракоши после встречи с Молотовым поведал: «Нам дали совет перейти на линию более сильной классовой борьбы». За уступчивость партнерам по Национальному фронту и склонность к компромиссам Москва начала критиковать Готвальда, Сланского, Гомулку. Все это отозвалось обострением внутренней борьбы во всех союзных странах, в которой все активнее использовались методы силовых структур. Одновременно стали добиваться и создания политически более однородных правительств. В Румынии основной удар направлялся на национально-либеральную партию Титареску, в Венгрии — на Партию мелких сельских хозяев и одного из ее лидеров Ковача, в Чехословакии — против словацкой Демократической партии, в Болгарии — против оппозиционного Болгарского земледельческого народного союза и его руководителя Николы Петкова[1037].

Советизация восточноевропейских стран приводила и к тому, что в отношениях с ними все большую роль начинал играть на столько МИД, сколько ЦК ВКП(б), где это направление курировал Суслов, соединивший в сентябре в своих руках руководство и идеологическим, и внешнеполитическим управлениями. Его заместителем стал генерал и образованный экономист Дмитрий Шепилов, до этого работавший редактором отдела пропаганды в «Правде».

С середины 1947 года начали обостряться отношения с Югославией. Ее правительство запретило предоставлять какую-либо экономическую информацию работавшим там советским специалистам. Тито и Димитров заключили Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи, что вызвало болезненную реакцию и в западных столицах, и в Москве: формально Болгария не имела права подписывать договоров до заключения с ней мирного договора. 12 августа Сталин послал Тито возмущенное послание. Но до серьезного конфликта с Белградом, как показала история с созданием Коминформа, было еще далеко. Он возник по итогам сентябрьского совещания в польском курортном местечке Шклярска Поремба, где собрались лидеры компартий Восточной Европы, Франции и Италии. СССР представляли Жданов и Маленков. Сталин распорядился, чтобы штаб-квартира Коминформа была в Белграде. Там же будет печататься газета Коминформа «За прочный мир, за народную демократию!». Молотов объяснит логику создания Коминформа:

— Опыт показал, что современное коммунистическое движение настолько выросло и окрепло во многих странах, что уже невозможно осуществлять руководство этим движением из одного центра. Вместе с тем опыт показал, что коммунистические партии, и прежде всего наиболее сильные компартии в Европе должны иметь объединяющий орган, чтобы осуществлять постоянный обмен взглядами и, когда необходимо, координировать деятельность коммунистических партий в порядке взаимного согласия[1038].

14 октября Политбюро поручило МИДу заключить договоры со странами Восточной Европы, включающие обязательства «оказывать взаимную помощь против агрессии со стороны всякого государства, а не только со стороны Германии и объединившихся с нею в политике агрессии государств»[1039]. Это был первый шаг к военно-политической интеграции восточноевропейских государств.

В документах, поступавших из загранучреждений осенью 1947 года, начинают звучать темы «фашизации» Америки, превращения ее в «центр мировой реакции и антисоветской деятельности»[1040]. Это нашло отражение в докладе Молотова по случаю тридцатилетия Октября. Описав проделанный за эти годы путь, обратившись к политике Запада, доктрине Трумэна и плану Маршалла, Молотов заметил:

— Можно подумать, что внутренние проблемы в Соединенных Штатах уже давно решены и теперь дело только за тем, чтобы Америка наладила дела в других странах, предписав им свою политику и желательный состав правительства… Известно, что в экспансионистских кругах Соединенных Штатов Америки распространилась новая своеобразная религия: при неверии в свои внутренние силы — вера в секрет атомной бомбы, хотя этого секрета давно уже не существует. (Продолжительные аплодисменты.)

Обратил он внимание и на тупиковость ситуации в Германии, где «в результате англо-американской политики существует “Бизония” и другие зоны, но нет Германии как единого государства»[1041].

Утвержденные 21 ноября ПБ директивы для делегации на Лондонской сессии СМИД предлагали «настаивать на том, чтобы германский вопрос обсуждался первым вопросом как имеющим главное значение для СМИД, а австрийский вопрос был бы вторым»[1042]. Сессия открылась в Ланкастер-хаусе 26 ноября. Молотов предлагал в повестку вопросы о создании общегерманского демократического правительства и будущей мирной конференции. Бидо выдвигал на передний план вопрос о границах. Маршалл был больше озабочен вопросами свободы личности, уничтожения зональных границ, свободы экономической деятельности на всей территории Германии.

В тупик Совет министров заводило предложение западных держав положить в основу обсуждения британские «Дополнительные принципы», где говорилось, что «в случае какого-либо несоответствия между принципами Потсдамского соглашения и принципами настоящего заявления последние должны превалировать». Молотов отстаивал нерушимость договоренностей в Ялте и Потсдаме, тогда как союзники — уже давно — играли в совершенно другую игру. Он отвел это предложение по формальным причинам, коль скоро министры не могут отменять решения, принятые главами правительств.

…«Полинька, родная, любимая моя! Чувствую себя виноватым, что не писал так долго. Конечно, я занят сильно, так как ежедневно заседания, на которых остальные трое против СССР и пытаются ущемить нас. Но, по-моему, пока мы, в общем, справлялись и держали инициативу в наших руках… Живем мы в посольстве. Никуда не ходим. Только раз — один раз — я ездил не на заседания и не на приемы, — это на могилу К. Маркса, где я был впервые. Посылаю тебе любительский снимок этого посещения. Раз в неделю здесь же в доме посольства смотрим кино. Смотрел “Сельскую учительницу” (“Воспитание чувств”). Довольно хорошая картина. Марецкая вполне справилась с трудными превращениями. Только что смотрели новый английский фильм “Идеальный муж” Оскара Уайльда. Хороший фильм. Стоит показать и нашей публике. Рад, что ты и дочка здоровы, что ты можешь работать и будешь депутатом Моссовета. Речь твою читал. Получилась хорошо. Плакат также составлен неплохо. Сомневаюсь насчет твоего перехода в трикотажную промышленность. Надо тебе быть поосторожнее со здоровьем, а разъезды в особенности для тебя не подходят. Когда приеду, поговорим подробнее. Поздравляю тебя и работников Главка с досрочным выполнением годового плана.

Дочка, конечно, поглощена собой и своими делами. Но на это не приходится, как видно, обижаться. Возраст решает это дело по-своему.

Я расписался! Сказывается, что сегодня был первый будний день без заседания. Соскучился я очень по тебе и по дочке. Хотел бы чувствовать тебя близко и отвести душу. Крепко-крепко целую, обнимаю»[1043].

…10 декабря Маршалл сделал заявление о немедленном прекращении репарационных поставок Советскому Союзу из Германии, к которому присоединились Бидо и Бевин. Молотов возмущался тем, что всего 20 союзных стран, включая СССР, которым полагались репарационные поставки из западных зон Германии, получили оборудования на 33 миллиона долларов.

— Пока были нужны союзники в войне против общего врага, до тех пор с ними считались и давали им немалые обещания, подписывали обязательства. Но то было во время войны. А когда пришло время установления мира, то от этих обещаний мало что осталось[1044].

На приеме в Букингемском дворце к Молотову подошел Черчилль, который поведал, что работает над воспоминаниями. Министр поинтересовался:

— В мемуарах вы, наверное, нападаете на СССР больше, чем Бевин?

— Не только не нападаю, а защищаю политику СССР в предвоенные годы, в частности, в период Мюнхена, — отвечал Черчилль. — Я всегда был и остаюсь врагом коммунизма, но всегда был и остаюсь другом России и, несмотря на нынешние политические разногласия, горячо приветствую Сталина как своего товарища по оружию в годы войны[1045].

На приеме присутствовали обе дочери короля. Наследнице престола, ныне королеве Елизавете II, тогда было 22 года. «Она имела короткую, но вполне толковую беседу с Молотовым»[1046].

СМИД заходил в тупик из-за нежелания западных партнеров хоть на сантиметр пойти навстречу Москве. В какой-то момент очередная речь Молотова дала Маршаллу повод обидеться и объявить о закрытии сессии, не договорившись ни о мирном договоре, ни о следующей встрече. Советские представители остались одни за опустевшим столом. Генерал Клей — участник американской делегации на многих конференциях — зафиксировал, что в тот момент он в первый и единственный раз видел Молотова поморщившегося, как от боли[1047]. Он рассказал представителям советской прессы о причинах провала Лондонского совещания:

— Либо безоговорочно принимай этот антидемократический план, как его диктуют американские экспансионисты, либо не будет никаких соглашений, мирных договоров, то есть не будет завершено восстановление мира в Европе. Эта политика диктата не могла не встретить отпора со стороны Советского Союза[1048].

С этого момента началось сепаратное блокостроительство. 22 января 1948 года Бевин в палате общин официально заявил о необходимости создания Западного союза. 2–3 февраля в Лондоне началось соответствующее совещание западных держав. Молотов мог полемизировать с ними только заочно: «Против Германии хоть десять западных блоков организуйте! А ваш блок включает возможные агрессивные державы». Но чтобы не провоцировать напряженность, советская пресса получила указание в отношении ведущих западных государств писать «без крикливости, без ругани, без истерики», использовать более взвешенные и спокойные оценки[1049].

Удар по Советскому Союзу наносился и на фронте истории. Американцы сочли нужным — для подрыва его образа как страны-освободительницы — вбросить тему предвоенных отношений Москвы с Берлином, чтобы доказать ныне популярную идею «равной ответственности» Сталина и Гитлера, «союза СССР и нацистской Германии» за развязывание войны. В США был издан сборник документов из захваченных немецких архивов (несмотря на существовавшую договоренность обнародовать все документы в соответствии с общим планом союзников) — «Советско-нацистские отношения». Принцип подбора документов, комментарии и отсутствие советской позиции делали сборник мощным фактором начала фальсификации истории войны. Ответным шагом стала оперативная подготовка МИДом двухтомника «Документы и материалы кануна Второй мировой войны», где добавились и советская позиция, и документы Мюнхена, и материалы тайных британо-германских контактов лета 1939 года. Тогда же была издана брошюра «Фальсификаторы истории», треть которой Сталин написал собственноручно, а остальную часть тщательно отредактировал.

В конце февраля — начале марта еще два события резко обострили отношения.

Первый — кризис в Чехословакии, приведший к отставке Бенеша и воспринятый как вопиющий пример советского экспансионизма. Вопреки распространенной на Западе версии, написано в истории МИДа, «Москва не давала К. Готвальду прямых указаний в связи с политическим кризисом в феврале 1948 г. и не предлагала подвести к границе с Чехословакией советские воинские части из Германии и Австрии (хотя сам Готвальд и просил об этом). Инструкции В. М. Молотова своему заместителю В. А. Зорину, срочно направленному в Прагу, называли такого рода предложения нецелесообразными»[1050].

Действительно, вмешательство Москвы было немного другого рода. Вспоминает Судоплатов: «Молотов вызвал меня в свой кремлевский кабинет и приказал ехать в Прагу и, организовав тайную встречу с Бенешем, предложить ему с достоинством покинуть свой пост, передав власть Готвальду, лидеру компартии Чехословакии». Доверенное лицо должно было продемонстрировать президенту документы, напоминавшие о его контактах с советскими спецслужбами и финансировании из Москвы[1051].

Сыграли ли свою роль аргументы Молотова или Бенеш сам предпочел уйти на покой, но через месяц он действительно передал власть Готвальду. Но еще больший резонанс в мире вызвала судьба Масарика, который 10 марта выбросился из окна Чернинского дворца, где располагался МИД. Существует предсмертная записка Масарика, адресованная Сталину: «Готовится почва для установления полицейского, авторитарного режима. Я не могу жить без свободы, но и не в силах ее отстаивать»[1052]. Масарик имел репутацию друга Запада. И именно этот эпизод убедил Конгресс США утвердить трумэновскую программу восстановления Европы[1053].

Серьезные нагативные последствия имела телеграмма, которую 5 марта генерал Клей прислал из Берлина: «В последние недели отмечены резкие изменения в поведении советской стороны, которые я не могу идентифицировать, но которые наводят на мысль, что война может вспыхнуть драматично и неожиданно». Трудно сказать, что так напугало генерала, но Трумэн воспринял угрозу всерьез. «В верхних эшелонах власти началась предвоенная паника, усугубленная докладом Центрального разведывательного управления президенту 16 марта, в котором говорилось, что “войну следует ожидать в пределах шестидесяти дней”» [1054], — свидетельствовал Кеннан.

Трумэн немедленно одобрил Брюссельский договор о создании Западного союза Англии, Франции, Нидерландов, Бельгии и Люксембурга и обещал новоиспеченной организации американскую помощь. Последовал отказ США, Великобритании и Франции продолжать работу в Контрольном совете по Германии. На этом фоне посол Смит появился у Молотова 4 мая и неожиданно заявил:

— Правительство Соединенных Штатов не потеряло надежды на то, что произойдет поворот, который даст возможность найти путь к установлению хороших и разумных отношений между Соединенными Штатами и Советским Союзом, а также приведет к ослаблению напряжения, оказывающего столь неблагоприятное влияние на международное положение.

— За время своего пребывания в Советском Союзе вы могли бы убедиться, что советское правительство не преследует агрессивных целей в своей внешней политике[1055].

В Москве не могли понять, что же Вашингтон имел в виду. На самом деле Маршалл желал показать, что США не собирались Москву «прижать к закрытой двери и готовы к переговорам по всем проблемам в любое время»[1056]. Не более того. Но Сталин и Молотов сделали вид, что получили чуть ли не приглашение на саммит. 9 мая Молотов пригласил к себе Смита и высказал перечень претензий к политике Соединенных Штатов. Ключевые слова прозвучали в начале:

— Советское правительство положительно относится к пожеланию правительства США улучшить отношения и согласно с предложением приступить с этой целью к обсуждению и урегулированию существующих между нами разногласий[1057].

А 10 мая ТАСС выпустило сообщение, из которого можно было сделать вывод о скором начале переговоров двух держав, что стало главной новостью во всем мире. Одна французская газета вышла с заголовком «Холодной войны больше нет». Белый дом поспешил откреститься от этого[1058]. Однако, с явным неудовольствием отмечало посольство США в Москве, «значительная часть мировой прессы и общественного мнения продолжает считать, что Молотов дал положительный ответ на приглашение США к переговорам по жизненно важным проблемам, которые Соединенные Штаты теперь отвергли, что свидетельствует о слабости и ненадежности американцев»[1059]. Этот эпизод получил название «советского мирного наступления», или «мирного наступления Молотова» 1948 года. Но вскоре оно захлебнется в Берлинском кризисе.

7 июня Великобритания, США, Франция, Бельгия, Нидерланды и Люксембург заявили о намерении создать в западных оккупационных зонах Федеративное Германское государство. 11 июня Конгресс США, окончательно порывая с традицией изоляционизма, принял резолюцию Ванденберга, впервые в истории разрешавшую участие США в военных союзах за пределами Западного полушария в мирное время. 18 июня западные державы уведомили Москву, что новая денежная единица — немецкая марка заменяет рейхсмарку в западных зонах, а 23-го — распространили свою денежную реформу на западные секторы Берлина. В ответ, сославшись на «технические трудности», Советский Союз объявил о закрытии железнодорожных, шоссейных, водных путей, связывавших Берлин с Западом. Запад воспринял это как блокаду и агрессию. Чего добивалась Москва? «Целью тактики давления Сталина было заставить западные державы пересмотреть лондонское коммюнике и вернуться к переговорам в формате СМИД»[1060], — справедливо замечает Джеффри Робертс.

Для обеспечения поддержки этому шагу и для выработки общей позиции было созвано совещание министров иностранных дел восьми восточноевропейских государств в Варшаве, куда поехал и Молотов. Западному блоку и США был продемонстрирован возможный прообраз будущего «Восточного блока». 6 июля в Вашингтоне начались переговоры правительств США и Канады со странами Западного союза по проекту Североатлантического договора. 31 июля Смит привез Молотову предложение о переговорах по урегулированию кризиса: западные страны будут представлять их послы в Москве. 2 августа Сталин принял послов Смита, Шатеньо и Робертса, которые подчеркнули «неоспоримое право» их стран на оккупацию Берлина. Советский премьер назвал причины установления блокады: решение о создании западногерманского государства, денежная реформа, способная расстроить хозяйство в советской зоне.

«Берлин перестал быть столицей Германии. В Германии оказалось две столицы: одна на западе, другая на востоке. После всех этих изменений, конечно, право трех держав держать свои войска в Берлине потеряло юридическую почву… Если хотите вести переговоры, то надо отложить создание западногерманского правительства. Если все будет создано, то переговоры будет вести не о чем», — подчеркнул Молотов.

Сталин предложил повысить уровень обсуждения до СМИД и сделать предметом переговоров вопросы репараций, демилитаризации Германии, создания германского правительства, мирного договора с Германией, контроля над Руром. Формула решения конфликта, предложенная Сталиным и Молотовым, — отменить особую валюту (марки «Б») в западных секторах Берлина и ввести валюту советской зоны (дойчемарка), снять транспортные ограничения, отложить создание западногерманского правительства[1061]. Смит докладывал в Вашингтоне 3 августа, что «и Молотов, и Сталин находятся в весьма хорошем и конструктивном настроении», «русские не хотят войны» и готовы пойти навстречу[1062].

6 августа три посла появились у Молотова с ответами от своих правительств. Они в принципе могли принять формулу «в отношении валюты в Берлине при условии соблюдения некоторых технических требований», подождать с созданием правительства Западной Германии. Но партнеры настаивали, чтобы снятие транспортных ограничений предшествовало замене валют, и настаивали на своем праве контроля за эмиссией дойчемарки. Молотов уверял, что поскольку Москва не претендует на контроль в отношении валюты западных зон, так и другая сторона не может претендовать на контроль над эмиссией в советской зоне и в Берлине. Этот вопрос стал основным камнем преткновения. Молотов встречался с послами еще четыре раза — 9,12,16 и 23 августа, причем в последний из этих дней их вновь принял Сталин[1063].

— Правительства трех держав не готовы согласиться на что-либо, что выражало бы тот факт, что Берлин привязан к советской зоне оккупации, — заявил Смит.

30 августа Молотов с послами постарались выработать если не решение, то текст совместного коммюнике. Продвинулись недалеко. А 1 сентября в Бонне открылся Парламентский совет под председательством Конрада Аденауэра, который приступил к выработке конституции для трех западных зон. 14 сентября западные державы направили в Москву записку, в которой настаивали на создании четырехсторонней финансовой комиссии для контроля над эмиссией восточногерманской марки.

Молотов возобновил переговоры с послами, но они зашли в тупик. В очередной американской ноте заявлялось о переносе рассмотрения берлинского вопроса в Совет Безопасности ООН, и 25 октября уже СБ отклонил предложенный Москвой вариант выхода из кризиса. Блокада Берлина в общей сложности продлилась 322 дня. Для обеспечения воздушного моста было осуществлено 212 тысяч полетов (самолеты взлетали и садились каждые две минуты), что делало советские меры по блокаде не очень убедительными.

В Берлинском кризисе Советский Союз на Западе бьи представлен стороной, провоцирующей напряженность, а жесткая линия Трумэна в глазах общественного мнения Запада получила дополнительное обоснование. Вашингтон активизировал ядерное планирование. В плане «Сиззл» («Испепеляющий удар»), разработанном к концу 1948 года, предусматривалось применение 133 ядерных бомб для ударов по семидесяти городам СССР (8 бомб предполагалось сбросить на Москву и 7 — на Ленинград). Почему этот план не был реализован? У американцев было всего 50 бомб. И отсутствовала уверенность, что атомная атака в принципе способна привести к «капитуляции, уничтожению корней коммунизма или критическому ослаблению способности советского руководства контролировать свой народ», как говорилось в докладе представителей всех родов войск. Кроме того, существовало обоснованное опасение, что ответом на удар по Советскому Союзу может явиться победоносный марш Советской армии из Центральной Европы к Ла-Маншу[1064].

В условиях прекращения прямого диалога Москвы и Запада Сталин и Молотов в поисках симметричного ответа прежде всего занялись институционализацией соцлагеря. Зимой — весной 1948 года усилия были направлены на заключение договоров о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи с Румынией, Венгрией и Болгарией. Соглашения были однотипными и имели в основе военно-политическую составляющую. При этом формулировка — «помощь в случае войны» по предложению Молотова была заменена на более конкретную: «Оказание помощи против агрессии со стороны Германии или какого-либо другого государства, которое непосредственно или в какой-либо иной форме объединилось бы с Германией в политике агрессии, а не только в войне»[1065].

Дополнением к этим шагам стал договор с Финляндией, подписанный в Москве 6 апреля. Первоначальный проект предусматривал максимально широкие обязательства со стороны Хельсинки, но по указанию Молотова был заметно скорректирован и смягчен. Это позволило добиться принятия важной статьи о консультациях в случае «угрозы агрессии». Молотов отверг предложения компартии Финляндии организовать там нечто вроде переворота, чтобы повернуть развитие этой страны по социалистическому пути[1066].

Наибольшие проблемы создавали руководители Югославии, озабоченные не столько сотрудничеством с Москвой, сколько созданием под своей эгидой Балканской федерации с Болгарией и Албанией. 21 января 1948 года посол СССР в Белграде Лаврентьев сообщил, что югославами «без согласования с советскими военными советниками решен вопрос о передислокации 2-й пролетарской дивизии в Албанию» — на границу с Грецией. В Кремле были вне себя: Тито мог спровоцировать большую войну с Западом. 1 февраля Молотов шлет телеграмму с предупреждением, что СССР «не может нести ответственность за последствия такого рода действий, со вершаемых югославским правительством без консультаций и даже без ведома советского правительства». Тито согласился не вводить войска в Албанию, но отклонил приглашение Молотова приехать в Москву для разговора — послал вместо себя Карделя, Бакарича и Джиласа[1067]. «Лейтмотив встречи 10 февраля 1948 г. — не спровоцировать Запад не согласованными с советской стороной заявлениями и действиями восточноевропейских коммунистов»[1068]. Болгары, также приглашенные на встречу, согласились с этим. Но для Белграда это выглядело как грубое наступление Москвы на суверенные югославские права.

Тито, заслушав вернувшихся из Москвы товарищей, заявил, что двусторонние отношения «зашли в тупик», и призвал «выдержать это давление» со стороны СССР, поскольку «здесь речь идет о независимости нашей страны»[1069]. Югославское ПБ также отметило, что со стороны Кремля проявляется «великодержавный шовинизм». Против подобных формулировок был член ПБ и генеральный секретарь Народного фронта ФНРЮ Сретен Жуйович. 7 марта Молотов благодарил его за то, что «он делает этим хорошее дело как для Советского Союза, так и для народов Югославии, разоблачая мнимых друзей Советского Союза из югославского ЦК». Лаврентьев был вызван в Москву для консультаций. Москва отзывала из Югославии гражданских и военных специалистов.

В конце марта Тито получил послание, подписанное Молотовым и Сталиным. Руководители СССР обвиняли югославских лидеров в создании атмосферы враждебности вокруг советских специалистов, в дискредитации Советской армии, высказываниях в стиле Троцкого о перерождении В КП (б) и о великодержавном шовинизме Москвы, о КПЮ как единственном носителе революционного социализма, в отсутствии внутрипартийной демократии и культивировании буржуазных отношений[1070]. Действительно, Тито был исключительным жизнелюбом, и его образ жизни сильно отличался от того, как в Москве представляли себе поведение лидера братской компартии. Он 3–4 раза в день менял мундиры — они были цвета хаки, голубые, темно-синие и белоснежные, но неизменно украшены золотым шитьем. Пуговицы, кокарды, герб на ремне, погоны, околыш фуражки — из чистого золота. Дополняли эти наряды перстень с бриллиантом, золотая авторучка, очки в золотой оправе, сигарета в длинном изогнутом мундштуке или сигара. Многие из отвоеванных Молотовым на конференциях СМИД у Италии островов вскоре были закрыты для посторонних и там стали обустраивать резиденции Тито, количество которых вскоре достигло двадцати двух, включая бывший королевский дворец в Дединье, виллу в Белграде, весь остров Бриони с дворцами, пляжами, зверинцем, флотилией судов и т. д. и т. п.

Тито написал ответ на 33 страницах и 12 апреля вынес вопрос на рассмотрение пленума ЦК КПЮ, где выступил с часовым докладом, протестуя против лжи и клеветы из Москвы. Возражали Жуйович и Хебранг, которых здесь же изгнали из руководящих органов. В письме Молотова — Сталина от 4 мая югославское руководство обвинялось в следовании антисоветским курсом и по «пути предательства единого социалистического фронта Советского Союза и народно-демократических республик». Предлагалось обсудить «принципиальные разногласия» на ближайшем заседании Коминформбюро. Тито отказался решать проблему таким образом, клялся в верности учению Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина и посадил в тюрьму Жуйовича и Хебранга за измену. Молотов писал, что в случае их ликвидации «ЦК ВКП(б) будет считать Политбюро КПЮ уголовными убийцами»[1071].

На заседании Коминформа в бывшем королевском дворце под Бухарестом с подачи Жданова был осужден «позорный, чисто турецкий террористический режим» в Югославии. КПЮ исключалась из Информбюро, прозвучал призыв к «здоровым силам КПЮ… выдвинуть новое, интернационалистское руководство КПЮ». Штаб-квартира Коминформа перемещалась из Белграда в Бухарест. Оскорбленный Тито собрал съезд партии, на котором заявил, что «народу Югославии нанесена величайшая историческая несправедливость», поклялся в преданности социализму и Советскому Союзу. Зал долго скандировал: «Сталин — Тито!»[1072] В КПЮ произошел раскол. Около 55 тысяч открыто высказались в поддержку позиции Москвы. «Информбюровцев», как их стали называть, сразу же причислили к «пятой колонне» и исключили из партии. На островах Голый и Свети-Гргур были созданы концлагеря, куда стали заключать сторонников Советского Союза. Сведения о количестве арестованных варьируются — от 16 312 в официальной югославской литературе до 250 тысяч — в источниках Коминформа; исследователи называют 40–60 тысяч. Уже в 1949 году начнутся аресты русских эмигрантов революционной поры, которых обвиняли в шпионаже[1073]. 8 сентября «Правда» клеймила «фракцию Тито», перешедшую на путь пособничества империализму и вырождающуюся «в клику политических убийц»[1074]. В Москве начал работу «Союз югославских патриотов за освобождение от фашистской клики Тито — Ранковича и империалистического рабства», который занимался подрывной работой против Белграда[1075]. Опасаясь военной интервенции, Тито обратился за экономической и военной помощью к Западу, который ее охотно предоставил.

Создание Западного блока и конфликт с Югославией ускорили закрепление «Восточного блока», сначала как экономического объединения. На закрытом совещании, открывшемся 7 января 1949 года в Москве, присутствовали по два члена Политбюро от СССР (советское руководство представляли Молотов и Микоян), Румынии, Венгрии, Болгарии, Польши и Чехословакии. По его итогам 29 января было официально заявлено о создании Совета экономической взаимопомощи (СЭВ)[1076].

К симметричным ответам Москва стала активно добавлять асимметричные. Они были наиболее заметны в Азии и заключались в создании западным державам максимально возможного набора проблем в их колониях и зонах особых интересов. Большое внимание уделялось поддержке сил национального освобождения в Индонезии, Малайе, Бирме. Но, конечно, главный контрудар наносился в Китае. Под давлением США китайское правительство настояло на выводе весной 1946 года советских войск, тогда как американские оставались. После того как гоминьдановцы начали наступление на северные районы Китая, советское руководство решило поддержать компартию Китая. Москва располагала информацией о готовности США вмешаться во внутрикитайский конфликт — вплоть до применения ядерного оружия. И ряд исследователей склонны считать советскую блокаду Берлина маневром, который имел настоящей целью увлечь американцев делами Европы. Китайская революция с советской помощью одержит победу.

В контексте асимметричного ответа можно рассматривать и советскую политику на Ближнем Востоке, в том числе и связанную с созданием Израиля. «За всем этим стояли расчеты И. В. Сталина на то, что на Ближнем Востоке возникнет связанное с СССР государство, которое может превратиться в “социалистический остров”, разлагающий арабское феодально-помещичье окружение, и ограничит влияние Великобритании на Ближнем Востоке»[1077], — писал академик Примаков. «Кроме нас все были против, — вспоминал Молотов. — Кроме меня и Сталина. Мы, правда, предложили два варианта: либо создать арабо-израильское объединение, поскольку живут та и другая нации вместе, мы поддерживали такой вариант, если об этом будет договоренность. Если нет договоренности, тогда отдельное Израильское государство. Но оставались на позициях антисионистских»[1078]. 15 мая США признали новое государство де-факто, а СССР, Польша, Чехословакия и Югославия — де-юре. Оружие израильской армии имело советское происхождение: оно закупалось в Чехословакии и транспортировалось через Балканские страны. 3 сентября 1948 года в Москву прибыла первый посол Израиля Голда Меир. Через четыре дня ее вполне радушно принял Молотов. Она поблагодарила за помощь.

— Ничего особенного. Мы оказываем помощь всем народам, которые борются за независимость[1079], — уверил ее министр.

После парада 7 ноября был прием для дипкорпуса. «На приеме в МИД к Голде подошла жена Молотова Полина и заговорила с ней на идиш.

— Вы еврейка? — изумилась Голда.

— Я дочь еврейского народа, — ответила Полина.

Скорее всего, это было частью обольщения Голды»[1080], — написал Эдвард Радзинский. Но очень быстро отношение к Израилю изменилось. «В Палестине образовалось совсем другое государство, чем ожидал Сталин»[1081], — объясняет причины Леонид Млечин. И это, помимо прочего, было поставлено в вину Молотову.

…В восприятии людей в СССР и во всем мире вплоть до смерти Сталина Молотов оставался в Советском Союзе человеком номер 2. Но нетрудно установить время, когда он перестал быть таковым. Ерофеев подмечал, что Сталин «стал все более нетерпимо и подозрительно относиться к Молотову. Он словно срывал на нем свою досаду за все то, что ему не нравилось в международных делах. Это проявлялось в разных формах. Записки и всякого рода документы, направляемые Молотовым на утверждение или согласование Сталину, которые раньше проходили без сучка и задоринки, стали все чаще воз вращаться перечеркнутыми толстым красным крестом в знак несогласия. Это сильно расстраивало Молотова. Он со своей душой аккуратиста, старательного и ответственного за свои дела, крайне болезненно реагировал как на возвращаемые непринятыми от Сталина бумаги, так и на еженощные, по-видимому, ставшие малоприятными, с ним разговоры, свое раздражение срывал на нас, придирался к мелочам, ходил хмурый и неразговорчивый. Но это было лишь начало в кризисе их отношений»[1082].

29 марта 1948 года появилось решение: «В связи с перегруженностью удовлетворить просьбу т. Молотова об освобождении его от участия в заседаниях Бюро Совета министров СССР с тем, чтобы т. Молотов мог заняться главным образом делами по внешней политике» (причем в проекте постановления это звучало еще жестче — «исключительно делами Министерства иностранных дел»)[1083]. Когда 9 апреля Молотов по привычке внес проект постановления Совмина о плане распределения фондов муки и продовольственных товаров по регионам, Сталин не стал его рассматривать: «Возвращаю этот документ, так как думаю, что “представлять” его на подпись должны тт. Вознесенский, Берия и Маленков, которые подготовляют проекты постановлений, а не т. Молотов, который не участвует в работах Бюро Совмина»[1084]. И он действительно не участвовал. Если с начала года и до конца марта он председательствовал на половине из шестнадцати заседаний Бюро, то на последующих заседаниях 1948 года он даже не присутствовал, а в председательском кресле чаще других оказывался Берия[1085].

И тогда же, весной 1948 года, вновь начались гонения на Полину Семеновну. 10 мая ее «по состоянию здоровья» освободили от не самой высокой должности начальника Главного управления текстильной и галантерейной промышленности Министерства легкой промышленности РСФСР, которую она занимала[1086]. Что делать?.. Занялась семьей и детским домом.

Следующим событием, повлиявшим и на Молотова (как и других ключевых руководителей), стал уход Жданова. Ослабление (а затем и смерть) Жданова приводило к ослаблению позиций и Молотова, пусть даже косвенно. Шепилов объяснял: «К Жданову, отмечу, питали большие симпатии наиболее влиятельные, марксистски образованные и просвещенные люди в Политбюро — В. Молотов и Н. Вознесенский. Поэтому цель Берии — Маленкова была ясна: любыми средствами ослабить доверие Сталина к Жданову, на чем-то дискредитировать его. Это означало бы вместе с тем ослабить и даже подорвать доверие Сталина к Молотову и Вознесенскому»[1087]. 1 августа Жданов умер на Валдае. Медицинская комиссия констатировала смерть от паралича болезненно измененного сердца при явлениях острого отека легких. Медсестра Кремлевской больницы Тимашук опротестовала диагноз врачей, о чем было доложено на ПБ начальником Санупра профессором Егоровым. Под его председательством была создана комиссия, которая пришла к выводу, что лечение было правильным, а заявление Тимашук безграмотно.

Руководство партийным аппаратом перешло к Маленкову. «Его властная позиция, поскольку он соединил в своих руках руководство аппаратом ЦК с обязанностями одного из сопредседателей правительства, приблизилась к прежнему положению Молотова, но в отличие от Молотова Маленков не обладал предпосылками самостоятельного руководства страной: он был опытным администратором, но не самостоятельным политиком»[1088], — замечал историк внутриполитической борьбы М. Рейман. Место Жданова в ПБ занял Косыгин. В сентябре 1948 года Сталин ушел в трехмесячный отпуск. На хозяйстве впервые остался Маленков. К этому времени Микоян относит один говорящий за себя случай. Они с Молотовым ужинали в компании Сталина в Мюссерах. «Вдруг в середине ужина Поскребышев встал с места и говорит: “Товарищ Сталин, пока вы отдыхаете здесь на юге, Молотов и Микоян в Москве подготовили заговор против вас”. Это было настолько неожиданно, что с криком: “Ах ты, мерзавец!” — я схватил свой стул и замахнулся на него… Молотов побелел, как бумага, но, не сказав ни слова, сидел, как статуя… Видимо, все это было заранее обговорено между Сталиным и Поскребышевым. Подозревать как Молотова, так и меня в кознях против Сталина было бессмысленно. Хотя отдельные критические замечания в его адрес по некоторым вопросам я и высказывал в беседах не только с ним, но и с другими, Молотов меня не выдавал, но всегда вел себя как преданный сторонник Сталина»[1089].

21 октября — еще один удар по Молотову. В шифровке «Тов. Маленкову для друзей» премьер в весьма грубой форме отверг поправки к готовившейся конституции Восточной Германии и предложил сообщить в Берлин, что поправки Молотова «неправильны политически» и «не отражают позицию ЦК ВКП(б)»[1090].

Молотов стал проявлять повышенную осторожность при принятии самостоятельных решений, стараясь сделать их коллективными. Микоян заметил: «Мои частые посещения кабинета Молотова вызывались тем, что, когда Сталин поручал какое-либо дело Молотову (а это обычно касалось вопросов внешней политики), Молотов всегда старался, чтобы не ему одному поручали, а еще двум-трем товарищам»[1091].

«Все-таки у него была в конце жизни мания преследования. Да и не могла не быть. Это удел всех тех, кто там сидит подолгу»[1092], — говорил Молотов.