Молотов. Наше дело правое [Книга 2]

«Наше дело правое!»

В начале лета двенадцатилетнюю Светлану отправили к родным на Вятку. Впервые оказавшись одна, без родителей, она вступила в переписку с Кремлем. «Дорогой, милый папуся! Мы устроились очень хорошо. Место очень красивое и называется “Кстецкое”. Тут есть пруд и большой лес. Я очень скучаю по тебе. Сегодня уезжает мама, и ты, пожалуйста, пришли мне ее поскорей, а то мне будет совсем скучно. Ну, родной папочка, до свидания, мой дорогой. Целую крепко. Не забывай любящего тебя Светика»[377], — писала она 5 июня. Еще одно письмо датировано 11 июня: «Дорогой, милый папочка! Мне здесь очень хорошо. Я купаюсь в большом пруду и отдыхаю очень весело. Занимаюсь по музыке, арифметике и русскому языку. Я прочла книги: “Тайна двух океанов” — Гр. Адамова; “Сказки” — Гримм. Начала читать “Хаджи-Мурат”, но мне еще непонятно, и я читаю “Большие ожидания” — Диккенса. Целую крепко»[378].

Суббота 21 июня. «За окном был жаркий и душный день. Деревья под окнами стояли, не шелохнув листом, а в комнате, несмотря на открытые окна, не чувствовалось ни малейшего движения воздуха»[379]. В Кремль с улиц доносился привычный городской шум — гул машин, иногда громкий и беспечный смех. Молотов почти весь день на заседании Политбюро. Голиков доложил о запредельной концентрации немецких войск на советской границе. Чадаев несколько раз заходил в приемную Сталина. «Члены Политбюро ЦК В КП (б) в течение всего дня находились в Кремле, обсуждая и решая важнейшие государственные и военные вопросы. Например, было принято постановление о создании нового — Южного фронта и объединении армий второй линии, выдвигавшихся из глубины страны на рубеж рек Западная Двина и Днепр, под единое командование»[380]. Жукову поручалось руководство Южным и Юго-Западным фронтами. Мерецкову — Северо-Западным фронтом[381].

«Генеральному штабу о дне нападения немецких войск стало известно от перебежчика лишь 21 июня, о чем нами тотчас же было доложено И. В. Сталину, — писал Жуков. Он тут же дал согласие на приведение войск в боевую готовность»[382]. В 19.05 — очередное заседание у Сталина, на котором присутствовали Молотов, Ворошилов, Вознесенский, Берия, Маленков, Тимошенко, заместитель начальника Главного управления политпропаганды Красной Армии Ф. Ф. Кузнецов. Молотову было поручено попытаться добиться хотя бы какой-то ясности от немцев. В 21.30 Молотов пригласил Шуленбурга и вручил ему текст ноты, в которой говорилось, что за месяц германские самолеты 180 раз нарушали границу.

— Хотел бы спросить вас об общей обстановке в советско-германских отношениях. Почему за последнее время произошел отъезд из Москвы нескольких сотрудников германского посольства и их жен, усиленно распространяются в острой форме слухи о близкой войне между СССР и Германией? Миролюбивое сообщение ТАСС от 13 июня в Германии опубликовано не было. В чем заключается недовольство Германии в отношении СССР, если таковое имеется?

— Все эти вопросы имеют основание, но я на них не в состоянии ответить, так как Берлин меня совершенно не информирует. Некоторые сотрудники германского посольства действительно отозваны, но это не коснулось непосредственно дипломатического состава посольства. О слухах мне известно, но им я также не могу дать никакого объяснения.

— Жаль, что вы не можете ответить на поставленные вопросы[383].

В тот же час, но по берлинскому времени, Деканозову удалось вручить ноту Вайцзеккеру, но и тот уклонился от разговора, обещав только, что «передаст ноту компетентным органам» и «ответ будет дан позднее»[384]. Все это подтверждало наихудшие подозрения. После возвращения Молотова было дано указание Тимошенко и Жукову приводить войска в боевую готовность. Адмирал Кузнецов писал: «Внезапность принято делить на стратегическую, оперативную и тактическую. О стратегической внезапности нападения 22 июня не может быть и речи… К сожалению, все говорило за то, что проявилась оперативная, а вместе с нею и тактическая неподготовленность многих наших соединений к возможному вражескому нападению»[385].

С вверенным Кузнецову флотом все было как раз в порядке. В журнале боевых действий Балтийского флота записано: «23 часа 37 минут. Объявлена оперативная готовность № I»[386]. По линии НКВД еще раньше также прошла команда о приведении в боеготовность пограничных и внутренних войск, дислоцированных на Украине, в Белоруссии и Прибалтике[387]. Армия, в отличие от флота и НКВД, мешкала.

Последние посетители в кабинете Сталина — Молотов, Берия и военно-морской атташе в Германии Воронов — разошлись в 23.00. Хронологию событий ночи на 22 июня установить, наверное, уже не получится. Участники событий сильно расходятся в деталях.

Жуков вспоминал: «В ночь на 22 июня 1941 года всем работникам Генерального штаба и Наркомата обороны было приказано оставаться на своих местах… В это время у меня и наркома обороны шли непрерывные переговоры с командующими округами и начальниками штабов… Все говорило о том, что немецкие войска выдвигаются ближе к границе. Об этом мы доложили в 00.30 минут ночи И. В. Сталину. Он спросил, передана ли директива в округа. Я ответил утвердительно»[388]. Около часа ночи Сталин уехал из Кремля на Ближнюю дачу[389].

По версии Молотова, Сталин уже был на даче в Горках-2, когда позвонил Жуков: «Он не сказал, что война началась, но опасность на границе уже была. В крайнем случае, около двух часов ночи мы собрались в Кремле, у Сталина, — когда с дачи едешь, минут тридцать-тридцать пять надо. Официальное заседание, все члены Политбюро были вызваны. А между двумя и тремя ночи позвонили от Шуленбурга в мой секретариат, а из моего секретариата — Поскребышеву, что немецкий посол Шуленбург хочет видеть наркома иностранных дел Молотова. Ну и тогда я пошел из кабинета Сталина наверх к себе, мы были в одном доме, на одном этаже, но на разных участках. Мой кабинет выходил углом прямо на Ивана Великого. Члены Политбюро оставались у Сталина, а я пошел к себе принимать Шуленбурга — это минуты две-три пройти»[390].

По версии Жукова, он разбудил Сталина после 3.40 с сообщением о бомбардировках городов. «- Приезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро…

В 4 часа 30 минут утра мы с С. К. Тимошенко приехали в Кремль. Все вызванные члены Политбюро были уже в сборе… И. В. Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руках не набитую табаком трубку. Мы доложили обстановку. И. В. Сталин недоумевающе сказал:

— Не провокация ли это немецких генералов?.. Надо срочно позвонить в германское посольство, — обратился он к В. М. Молотову.

В посольстве ответили, что посол граф фон Шуленбург просит принять его для срочного сообщения. Принять посла было поручено В. М. Молотову. Мы тут же просили И. В. Сталина дать войскам приказ немедленно организовать ответные действия и нанести контрудары по противнику.

— Подождем возвращения Молотова, — ответил он»[391].

В 5.30 утра, как зафиксировано в записи беседы, к Молотову пришел Шуленбург в сопровождении Хильгера.

— Германское правительство поручило передать советскому правительству следующую ноту. «Ввиду нетерпимой доле угрозы, создавшейся для германской восточной границы вследствие массированной концентрации и подготовки всех вооруженных сил Красной Армии, Германское правительство считает себя вынужденным немедленно принять военные контрмеры». Не могу выразить свое подавленное настроение, вызванное неоправданным и неожиданным действием своего правительства. Я отдавал все свои силы для создания мира и дружбы с СССР.

— Что означает эта нота? — спросил Молотов.

— По моему мнению, это начало войны, — констатировал посол.

— До последней минуты германское правительство не предъявляло никаких претензий советскому правительству. Германия совершила нападение на СССР, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и тем самым фашистская Германия является нападающей стороной. В четыре часа утра германская армия произвела нападение на СССР без всякого повода и причины. Всякую попытку со стороны Германии найти повод к нападению на СССР считаю ложью или провокацией. Для чего Германия заключала пакт о ненападении, когда так легко его порвала?

— Не могу ничего добавить к сказанному. В течение шести лет добивался дружественных отношений между СССР и Германией, но против судьбы ничего не могу поделать[392].

Павлов запомнил: Шуленбург от себя лично добавил, что считает решение Гитлера безумием. Хильгер записал: «Мы распрощались с Молотовым молча, но с обычным рукопожатием». Больше они не встретятся. В 1944 году граф Шуленбург будет казнен как один из участников заговора против Гитлера.

Жуков: «Через некоторое время в кабинет быстро вошел В. М. Молотов:

— Германское правительство объявило нам войну.

И. В. Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался. Наступила длительная, тягостная пауза»[393].

Все эти события произошли до того, как первые посетители — Молотов, Берия, Тимошенко, Мехлис и Жуков — были зафиксированы в журнале записи посетителей кабинета Сталина. В 5.45. Явная ошибка в журнале, иначе придется признать, что всех участников событий той ночи поразил провал памяти и приступ сочинительства. Тимошенко, Мехлис и Жуков вышли в 8.30. В 8.40 часов утра в кабинете Сталина появились Димитров и Мануильский, которые получили указания о работе Коминтерна: компартии на местах должны развертывать движение в защиту СССР[394]. В 9.20 кабинет покинул Берия. Было решено, что о войне объявит Молотов. «Почему я, а не Сталин? Он не хотел выступать первым, нужно, чтобы была более ясная картина, какой тон и какой подход. Он, как автомат, сразу не мог на все ответить, это невозможно. Человек ведь… Он сказал, что подождет несколько дней и выступит, когда прояснится положение на фронтах»[395].

С 10.40 до 11.30 Молотов оставался со Сталиным наедине. Полагаю, именно в эти минуты он и набросал карандашом текст своего радиообращения. В полдвенадцатого подошли Берия и Маленков, через десять минут Ворошилов, присоединившиеся к обсуждению текста. «Это официальная речь, — вспоминал Молотов. — Составлял ее я, редактировали, участвовали все члены Политбюро»[396]. Но главные строки, ставшие девизом Советского Союза в войне, были написаны им лично: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»[397] Молотов вышел из 1-го корпуса Кремля в 12.05, и машина быстро доставила его на Центральный телеграф. «Молотов вошел в студию уверенным шагом, — припоминал старейшина радиожурналистики Николай Стор. — Мешочки, набрякшие под глазами, позволяли догадываться, что испытал он за последние часы. Сел за стол, уставленный квадратными микрофонами»[398].

«Граждане и гражданки Советского Союза!

Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление. Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории… Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей.

Теперь, когда нападение на Советский Союз уже совершилось, Советским правительством дан нашим войскам приказ — отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины. Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы.

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы Советской авиации с честью выполнят долг перед Родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар агрессору. Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил Отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ поведут победоносную Отечественную войну за Родину, за честь, за свободу.

Правительство Советского Союза выражает твердую уверенность в том, что все население нашей страны — все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочен и един, как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина.

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»[399]

Мгновения, когда звучали слова Молотова, разделили жизнь всех людей в стране на «до» и «после»… В 12.25 Молотов уже вернулся в кабинет Сталина и покинул его в 16.45 вместе с последними посетителями — Берией и Ворошиловым. Были одобрены указы Президиума Верховного Совета «О мобилизации военнообязанных» по четырнадцати военным округам (кроме восточных, чтобы не провоцировать Японию), «Об объявлении в отдельных местностях СССР военного положения», «Об утверждении положения о военных трибуналах»[400]. Тем временем радиообращение Молотова уже переводилось на немецкий, румынский, польский и финский языки и печаталось тиражом в 3 миллиона экземпляров, которые уже на рассвете 23 июня начали распространяться в войсках противника[401].

Начало войны резко изменило все мировые расклады. С Германией все ясно. Но как поведут себя другие государства? В этом и предстояло разобраться Молотову. Прежде всего необходимо было прояснить позицию Великобритании и США. 22 июня в Лондоне и Вашингтоне испытали огромное облегчение. Черчилль узнал о нападении в восемь утра. Сэр Джон Дилл, Иден, сэр Стаффорд Криппс, американский посол Гилберт, с которыми премьер обсуждал это событие, полагали, что СССР не продержится и шести недель. Выслушав их, Черчилль заявил:

— Ставлю обезьяну против мышеловки, что русские будут сражаться, причем успешно, минимум два года.

На жаргоне игроков на скачках «обезьяна» означала купюру в 500 фунтов, а «мышеловка» — 1 соверен, золотую монету достоинством 1 фунт. Вечером по радио он скажет: «Каждый, кто сражается против нацизма, получит нашу поддержку»[402]. В узком кругу Черчилль не скрывал своих чувств: «Если бы Гитлер вторгся в ад, я бы благожелательно отозвался о дьяволе в палате общин»[403]. Молотов спешит сообщить, что не возражает против направления в Москву британских миссий. «Понятно, что советское правительство не захочет принять помощь Англии без компенсации, и оно, в свою очередь, готово будет оказать помощь Англии»[404]. 27 июня в Москву вместе с Криппсом прибыли военная миссия во главе с генерал-лейтенантом МакФарланом и экономическая — под руководством шоколадного магната Лоуренса Кэдбюри. Настрой на сотрудничество был осторожным. Молотов ставил вопросы «об усилении воздушных налетов на Западную Германию и оккупированную часть Франции, о возможности десанта на северном берегу Франции, а также о помощи Советскому Союзу английского военно-морского флота в районе Петсамо и Мурманска[405].

Для военного министра США Стимсона действия Германии представлялись «почти ниспосланным Господом Богом чудом», хотя он и полагал, что Гитлеру для победы понадобится «минимум один и максимум три месяца». Главное, что обрадовало американское руководство, — отсутствие необходимости оказывать немедленную военную помощь Великобритании, поскольку, как считалось, вопрос о вторжении немцев на Британские острова отпал сам собой[406]. Рузвельт выступил только 24 июня, лаконично заметив, что «мы намерены оказать России всю помощь, какую только сможем»[407]. Правда, после встречи 29 июня со Штейнгардтом нарком вынес впечатление, что Америка готова помочь «лишь ботинками и носками». В тот же день полпреду в Вашингтоне Уманскому за подписью Молотова была направлена директива передать конкретные заявки на поставки военных материалов и промышленного оборудования[408].

Позиция Турции? Молотов пригласил посла Актая. Но он не получал никаких инструкций от Анкары. Пожелал успеха в войне.

А что же союзники Германии? Болгарский посланник Стаменов проинформировал, что по просьбе Берлина его страна берет на себя защиту германских интересов в СССР, а затем еще румынских и венгерских. 22 июня дипломатические отношения с СССР разорвала Дания. 23 июня словацкий посланник Шимко поспешил сообщить Молотову, что его правительство прервало дипломатические отношения с СССР[409]. Молотов пригласил посланника Венгрии Криштоффи, но у того якобы не было связи с Будапештом. Впрочем, вскоре придет подтверждение разрыва дипотношений. С Румынией была ясность. 24 июня Молотов пригласил Гафенку:

— Румыния участвует в разбойничьей войне против СССР, и наша позиция будет вытекать из этого факта, — предупредил Молотов.

— Это проблема международных сил, которые более могущественны, чем воля малой страны. Румыния вовлечена в «мировой шок»[410].

Шведское посольство уверяло, что Финляндия в войну не вступит. Но реальность оказалась иной. Маннергейм был сама невинность, изображая Финляндию вновь жертвой советской агрессии[411]. Итальянского посла Россо Молотов не принял, с ним беседовал Вышинский. Посол поведал, что узнал о нападении его страны на СССР по радио. Молотов предпринял зондаж позиции Японии, но Татэкава сказал, что ждет новостей от своего правительства, которое ежедневно заседает[412]. И это было чистой правдой. На заседаниях Координационного совета японского правительства и императорской ставки активно обсуждалась возможность объявления войны Советскому Союзу. Одним из активных сторонников этой идеи выступил… Мацуока[413]. Тем не менее 2 июля императорская конференция одобрила другой план: готовиться к войне с Англией и США, продолжать продвижение на юг, оккупировать Французский Индокитай. В войну Германии с СССР решили пока не вмешиваться, скрытно завершая военные приготовления против Москвы.

А что китайцы? Панюшкин 23 июня сообщал о позиции Чан Кайши: «Китай очень бы хотел, чтобы СССР, Англия, США и Китай образовали единую линию борьбы против стран-агрессоров — Германии, Италии и Японии»[414].

Надо было позаботиться об эвакуации советских учреждений из Германии и стран-сателлитов. Защиту интересов СССР и ее граждан Молотов попросил взять на себя Швецию. К 28 июня дипломатический, консульский персонал, работники торгпредств, журналисты, служащие Интуриста, банков, других советских организаций были собраны в Берлине. Обмен состоится в начале июля в Свиленграде на болгаро-турецкой границе.

…Уезжала в эвакуацию семья Молотова. «Вяченька, родной, любимый мой! Уезжаем, не повидав тебя. Очень тяжело, но что делать, другого выхода нет. Желаю вам всем много сил и бодрости, чтобы могли вашими решениями и советами победить врага. Береги себя, береги нашего дорогого нам всем т. Сталина. Рука дрожит. О нас не думай. Думай только о нашей Родине и ее жизни. Всей душой, всегда и всюду мы с тобою, любимым, родным. Целую бесконечно много раз. Полина»[415]. Подбадривала и быстро взрослевшая дочь: «Дорогой, мой родной папочка! Я очень жалею, что, уезжая, не могу тебя увидеть, поцеловать тебя, но в душе весь сегодняшний вечер и все время моего отсутствия я буду с тобой. Я буду там, если понадобится, работать, постараюсь учиться не хуже, чем училась в Москве, чтобы ты был мною доволен. Всегда я буду видеть тебя перед собой, и ты мне будешь вечно служить примером, как в жизни, так и в учебе. Теперь я постараюсь быть хорошей пионеркой, а в будущем — комсомолкой и коммунисткой, чтобы ты мог по праву гордиться своей дочерью. Тысячу поцелуев. Всегда, крепко любящая тебя, твоя Светик»[416].

…Начальный этап войны остался за немцами. Георгий Жуков писал о неудачах: «Основные причины состояли в том, что война застала наши Вооруженные силы в стадии их реорганизации и перевооружения более совершенным оружием; в том, что наши приграничные войска своевременно не были доведены до штатов военного времени, не были приведены в полную боевую готовность и не развернуты по всем правилам оперативного искусства для ведения активной стратегической обороны… Внезапный переход в наступление в таких масштабах, притом сразу всеми имеющимися и заранее развернутыми на важнейших стратегических направлениях силами, то есть характер самого удара, во всем объеме нами не предполагался»[417].

Германия сразу завладела стратегической инициативой. За три первые недели наступления противник продвинулся на 500–600 километров вглубь советской территории, овладев важнейшими экономическими и стратегическими объектами в Латвии, Литве, значительной части Белоруссии, Украины, Молдавии. Настоящая катастрофа для СССР произошла под Минском, где немцам удалось окружить 30 дивизий Западного фронта. Гитлер испытывал эйфорию. Но СССР оказался куда более серьезным противником, чем ему представлялось, к тому же оборонявшийся противник быстро учился.

Начало войны потребовало перестройки всей системы управления страной. 23 июня было объявлено решение СНК о создании Ставки, первым ее председателем стал нарком обороны Тимошенко, в состав вошли Сталин, Молотов, Ворошилов, Буденный, Жуков и Кузнецов. Адмирал Кузнецов свидетельствовал: «Первые заседания Ставки Главного командования Вооруженных сил в июне проходили без Сталина… Нетрудно было заметить: нарком обороны не подготовлен к той должности, которую занимал… Люди, входившие в ее состав, совсем не собирались подчиняться наркому обороны»[418].

Первые решения военного времени оформляли традиционными решениями ЦК и СНК, например, постановление «О порядке вывоза и размещения людских контингентов» от 27 июня. Перемещению на восток в первую очередь подлежали детские учреждения, квалифицированные кадры рабочих и служащих, люди пожилого возраста, женщины с детьми, промышленное оборудование, цветные металлы, горючее, хлеб[419]. Директива № П509 — первый развернутый план действий в военных условиях — ушла 29 июня за подписью Сталина и Молотова. Совнарком и ЦК обязывали все партийные, советские, профсоюзные организации «мобилизовать все наши организации и все силы народа для разгрома врага, для беспощадной расправы с ордами напавшего германского фашизма»[420].

28 июня Молотов вместе со Сталиным и Микояном были в Генштабе. Ругали Жукова. Генсек бросил знаменитое: «Ленин нам оставил такое государство, а мы его прос…али». Молотов подтверждал: «Он сказал: “Прос…али”. Это относилось ко всем нам, вместе взятым. Ну, я старался его немного ободрить»[421]. Как и Жукова. Вспоминал Микоян: «Сталин взорвался: “Что за Генеральный штаб? Что за начальник штаба, который в первый же день войны растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует?” Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек буквально разрыдался и выбежал в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 5-10 Молотов привел внешне спокойного Жукова, но глаза у него были мокрые».

Сталин в сердцах хлопнул дверью автомобиля. После полуночи, то есть уже в воскресенье 29 июня, Сталин уехал на Ближнюю дачу. В следующие полтора дня он оттуда не выезжал и никого к себе не приглашал, к телефону не подходил. И тут Молотов взял на себя инициативу. «Десятилетний опыт, приобретенный Молотовым на посту главы правительства, бесспорный талант политика подсказали ему единственно возможный выход, — пишет Юрий Жуков. — Следовало срочно создать новый, принципиально иной и по составу, и по задачам центральный властный орган. Такой, который подчинил бы себе напрямую не только исполнительные структуры, как это было до образования БСНК, но обе ветви реальной власти — государственную, партийную. Взял бы, и притом совершенно официально, открыто, всю ответственность за судьбу страны, народа, строя»[422].

Берия в 1953 году, моля о пощаде, напоминал Молотову: «Вы вопрос поставили ребром у вас в кабинете в Совмине, что надо спасать положение, надо немедленно организовать центр, который поведет оборону нашей родины, и я вас тогда целиком поддержал и предложил вам немедля вызвать на совещание т-ща Маленкова Г. М., а спустя небольшой промежуток времени подошли другие члены Политбюро, находившиеся в Москве. После этого совещания мы все поехали к т-щу Сталину и убедили его в немедленной организации Комитета Обороны страны со всеми правами»[423].

Микоян оставил воспоминания: «Он был на Ближней даче. Молотов, правда, сказал, что Сталин в последние два дня в прострации, что ничем не интересуется, не проявляет никакой инициативы, находится в плохом состоянии. Тогда Вознесенский, возмущенный всем услышанным, сказал: “Вячеслав, иди вперед, мы за тобой пойдем”, — то есть в том смысле, что если Сталин будет себя так вести и дальше, то Молотов должен вести нас, и мы пойдем за ним»[424]. Молотов не подтверждал «прострацию» Сталина. «Что не переживал — нелепо. Но его изображают не таким, каким он был, — как кающегося грешника его изображают! Но это абсурд, конечно. Все эти дни и ночи он, как всегда, работал, некогда ему было теряться или дар речи терять»[425].

Микоян продолжал: «Приехали на дачу к Сталину. Застали его в малой столовой, сидящим в кресле. Увидев нас, он как бы вжался в кресло и вопросительно посмотрел на нас. Затем спросил: “Зачем приехали”? Вид у него был настороженный, какой-то странный, не менее странным был и заданный вопрос. Ведь по сути дела он сам должен был нас созвать. У меня не было сомнений: он решил, что мы приехали его арестовать»[426]. «Молотов выступил вперед и от имени всех нас сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы быстро все решалось, чтобы страну поставить на ноги. Говорит о предложении создать Государственный Комитет Обороны. Сталин меняется буквально на глазах. Прежнего испуга как не бывало, плечи выпрямились. Но все же он посмотрел удивленно и после некоторой паузы сказал: “Согласен. А кто председатель?”

— Ты, товарищ Сталин, — говорит Молотов.

— Хорошо. А каков предлагается состав этого органа?

Тогда Берия сказал, что нужно назначить 5 членов Государственного Комитета Обороны»[427].

Так 30 июня был создан верховный орган руководства страной в условиях войны, в который вошли Сталин, Молотов (заместитель председателя), Ворошилов, Маленков и Берия. Полгода спустя, в феврале 1942 года, добавились Микоян, Вознесенский и Каганович. Текст о создании ГКО написан рукой Маленкова в блокноте красным карандашом. Замечания и добавления Маленков вносил уже простым карандашом. Сталин поменял пару строк. Молотов взял синий карандаш и заменил слово «страна» на «Родину»[428]. Микоян попросил назначить его уполномоченным ГКО по снабжению продовольствием, вещевым довольствием и горючим. «Вознесенский попросил дать ему руководство производством вооружения и боеприпасов. Руководство по производству танков было возложено на Молотова, авиационная промышленность и вообще дела авиации — на Маленкова. За Берией были оставлены охрана порядка внутри страны и борьба с дезертирством, а Ворошилов стал отвечать за формирование новых воинских частей»[429]. На следующий день, 1 июля, Сталин вновь появился на работе, первым в его кабинет в 16.40 вошел Молотов.

Когда в День Победы кто-нибудь поднимал тост за него как члена Государственного Комитета Обороны, Молотов неизменно «скромно» поправлял: «Не члена, а заместителя». И напоминал, что заместитель был один — по всем вопросам. Руководство Советского Союза решало в те годы самые сложные управленческие задачи из всех, которые выпадали когда-либо на долю лидеров каких-либо стран мира. Они противостояли самой мощной военной силе в самой кровопролитной войне в истории человечества, где ставкой была судьба всего человечества.

На вершине управленческой пирамиды стоял ГКО, который осуществлял все государственное, военное и хозяйственное руководство в стране. Постановления ГКО подлежали неукоснительному выполнению, он имел своих уполномоченных в республиках, краях и областях, на отдельных предприятиях. Как правило, это были секретари соответствующих партийных комитетов[430]. ГКО не имел своего секретариата, делопроизводство осуществлял Особый сектор ЦК ВКП(б). Всего за время войны Государственный Комитет Обороны принял около десяти тысяч решений и постановлений военного и хозяйственного характера. Больше половины из них были подписаны Молотовым[431]. Спустя неделю после создания ГКО Сталин преобразовал Ставку в Ставку Верховного командования и возглавил ее. 19 июля он займет пост наркома обороны. 29 июля Генштаб возглавил Шапошников. 8 августа появилась Ставка Верховного главнокомандования, и Сталин стал Верховным главнокомандующим. Система военного управления сложилась.

В начале июля из Кремля Ставка была переведена в небольшой особняк в районе Кировских ворот, а через месяц было оборудовано помещение на перроне станции метро «Кировская». Сергей Штеменко рассказывал: «Доклады Верховному главнокомандующему делались, как правило, три раза в сутки. Первый из них имел место в 10–11 часов дня, обычно по телефону… Вечером, в 16–17 часов, докладывал заместитель начальника Генштаба. А ночью мы ехали в Ставку с итоговым докладом за сутки. Перед тем подготавливалась обстановка на картах масштаба 1:200 000 отдельно по каждому фронту с показом положения наших войск до дивизий, а в иных случаях и до полка»[432]. Маршал Жуков свидетельствовал: «Молотов также (как Шапошников и Василевский. — В. Н.) пользовался большим доверием И. В. Сталина. Он почти всегда присутствовал в Ставке, когда рассматривались оперативно-стратегические и другие важные вопросы. Между ними нередко возникали разногласия и серьезные споры, в ходе которых формировалось правильное решение»[433].

Генерал армии Махмут Гареев справедливо замечал, что рассуждения, будто Победа была «достигнута “вопреки ущербному руководству”, просто несерьезны. Никакой самый героический народ и его вооруженные силы, предоставленные сами себе, не могут не только одержать победу, но и просто организованно действовать»[434]. «Ставка Верховного Главнокомандования видела дальше и лучше, чем гитлеровское стратегическое руководство»[435], — считал Жуков.

Управленческий аппарат переводился на круглосуточный режим работы. В годы войны при максимальной централизации процесса принятия принципиальных решений соратники Сталина по факту получали большую самостоятельность в оперативном управлении. По постановлению СНК от 1 июля «О расширении прав наркомов СССР в условиях военного времени» они имели право самостоятельно решать вопросы распределения материальных и финансовых ресурсов в рамках утверждаемых ГКО военно-хозяйственных планов (вместо прежних народно-хозяйственных). Первый такой план — на III квартал 1941 года — был разработан через неделю после начала войны, а в августе — на IV квартал и на 1942 год.

С потерей западных районов страны Советом по эвакуации при Совнаркоме на огромные расстояния перемещались целые отрасли промышленности. Критическими были последние два месяца 1941 года, когда большая часть военной промышленности находилась на колесах. 25 декабря 1941 года предприятия были вывезены из прифронтовых районов, и Совет по эвакуации был ликвидирован[436]. Всего было эвакуировано 1523 промышленных предприятия, огромное количество учебных и научно-исследовательских учреждений, библиотек, музеев, театров. На восток переехало, по разным оценкам, от 10 до 17 миллионов человек. Ничего подобного в истории не делалось ни до, ни после.

Сотни тысяч юношей и девушек в едином порыве добровольно пошли на фронт. Указом «О режиме рабочего времени рабочих и служащих в военное время» от 26 июня 1941 года устанавливался 11-часовой рабочий день. На место мобилизованных привлекались ранее неработавшие — домохозяйки, инвалиды, престарелые, подростки, широко использовался труд заключенных в лагерях и колониях; повсеместно применялся призыв на альтернативную службу негодных к строевой. Отменялись выходные дни и отпуска, вводились сверхурочные, уголовная ответственность за прогулы и опоздания. С осени 1941 года восстанавливалась карточная система распределения продовольствия. Начали призывать военнообязанных старших возрастов в «рабочие колонны», создававшиеся для строительных работ и работы на оборонных предприятиях.

…8 июля Сталин получил первое в годы Великой Отечественной войны личное послание от Черчилля: «Мы все здесь очень рады тому, что русские армии оказывают такое сильное, смелое и мужественное сопротивление совершенно неспровоцированному и безжалостному вторжению нацистов…»[437] 12 июля Молотов поставил свою подпись под советско-британским соглашением «О совместных действиях в войне против Германии», которое зафиксировало взаимную готовность «оказывать друг другу помощь и поддержку всякого рода в настоящей войне против гитлеровской Германии» и взаимные обязательства «ни вести переговоры, ни заключать перемирия или мирного договора, кроме как с обоюдного согласия»[438]. А 18 июля Сталин в послании Черчиллю поставил вопрос об открытии второго фронта. Британский премьер обещал в ближайшее время нанести удары по германским судам в Северной Норвегии и Финляндии, направить несколько крейсеров и эсминцев к Шпицбергену, послать подлодки для перехвата немецких транспортов вдоль арктического побережья и минный заградитель в Архангельск[439]. В Москве рассчитывали на большее. Но именно так началась регулярная переписка между лидерами трех держав — Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем, которая стала своего рода стержнем, вокруг которого вращалась дипломатия в годы войны.

Составители и комментаторы научного издания «Переписки» Владимир Печатнов и Искандер Магадеев обнаружили, что у Рузвельта и Черчилля было гораздо больше соавторов. С американской стороны в подготовке посланий Рузвельта участвовало 17 помощников. В Англии заготовки писем готовились в Форин оффис и Комитете начальников штабов, затем они обсуждались на заседаниях кабинета, рассылались королю и ключевым министрам. «Сталин опирался в основном на своего первого заместителя и наркома иностранных дел Молотова… Так или иначе, практически все заготовки направлялись “тов. Сталину на утверждение” за подписью наркома и утверждались резолюциями типа “За” или “За с поправками”… За долгие годы плотной работы со Сталиным Молотов, сам опытный редактор со времен руководства “Правдой”, неплохо усвоил его образ мысли и стилистику, но и это подчас не спасало молотовские заготовки от серьезной правки строгого “Главного Редактора СССР”»[440]. Вспоминал Молотов: «Многое мы вдвоем сочиняли. Все это шло через меня. Иначе и не могло быть»[441]. Содержание посланий лишь иногда доводилось до сведения отдельных членов Политбюро по вопросам, находившимся в их компетенции. Подготовленные Молотовым проекты посланий Сталин правит «в сторону “утепления” и уважительности в случае с Рузвельтом, и, напротив, часто ужесточает в случае с Черчиллем»[442]. Впрочем, и в донесениях советской разведки они носили говорящие клички: Рузвельт — «Капитан», а Черчилль — «Кабан».

Переписка обнаруживала и культурно-цивилизационный разрыв. «Рузвельта и Черчилля объединял комплекс англо-американской исключительности и превосходства, убеждение в цивилизаторской миссии англоязычных народов по отношению к остальному миру, включая “полуварварскую” Россию. В Сталине они видели пусть выдающегося, но все же варварского лидера — “Атиллу”, как за глаза называли его некоторые британские деятели… Сталинско-молотовский стиль в духе большевистской прямоты нередко резал слух хорошо воспитанных англо-американцев, привыкших к более обтекаемым и вежливым формулировкам. Особенно страдал от этого самолюбивый и обидчивый Черчилль, которого мало утешало, что Сталин и Молотов, как говорили в Форин оффис, “ведь не учились в Итоне или Хэрроу”… Со своей стороны, советские вожди видели в приторной вежливости и многословии англосаксов “буржуазное лицемерие”, скрывавшее их подлинные настроения и намерения»[443].

16 августа было подписано советско-британское соглашение о товарообороте, кредите и клиринговых операциях, дополненное 6 сентября решением Лондона о поставках по схеме ленд-лиза. Первый британский конвой под кодовым названием «Дервиш», состоявший из семи судов с самолетами, танками, каучуком и оловом, пришел в Архангельск 31 августа. В июле — августе 1941 года Советский Союз восстановил дипломатические отношения с располагавшимися в Лондоне правительствами стран, ставшими жертвами агрессии — Чехословакии, Югославии, Польши, Греции, Норвегии. 18 июля Майский и министр иностранных дел Чехословакии Ян Масарик подписали соглашение о формировании чехословацких воинских частей под советским командованием, и в конце года такие части начали создаваться в Бузулуке. 30 июля Майский заключил соглашение и с Сикорским о взаимной помощи в войне и создании на территории СССР польской армии с собственным командованием, согласованным с Москвой. Первоначально ограничились армией в 30 тысяч человек, которую начал формировать генерал Владислав Андерс.

Москва и Лондон скоординировали свои действия в отношении стратегически важных третьих стран. 10 августа они выступили с совместным заявлением о гарантиях безопасности Турции, что заметно снизило воинственность Анкары. Затем последовали совместные действия в Иране. 25 августа советская 44-я армия вновь образованного Закавказского фронта под командованием генерал-майора Хадеева и англо-индийские войска из Ирака в рамках совместной операции «Countenance» перешли границу Ирана. Реза-шах предпочел не оказывать активного сопротивления и покинул страну, передав престол 22-летнему сыну Мохаммеду Реза Пехлеви[444]. «Дело с Ираном, действительно, вышло неплохо»[445], — написал Сталин Черчиллю 3 сентября. Новоиспеченные союзники согласованно ввели туда воинские контингенты: СССР — на север, включая Тегеран, Англия — на юг.

Американская позиция по вопросу о военной помощи Советскому Союзу оставалась уклончивой. Очевидные сдвиги принес визит в Москву 30–31 июля близкого друга и советника Рузвельта Гарри Гопкинса. Сталин и Молотов мобилизовали все свое красноречие и обаяние, чтобы убедить его в стремлении и способности Советского Союза противостоять Германии.

— Дайте нам зенитные орудия и алюминий, и мы сможем воевать три-четыре года, — убеждал Сталин.

По итогам бесед Молотов направил телеграмму Уманскому: «В беседе с Гопкинсом Сталин предложил, чтобы согласие американского правительства… о предоставлении нам кредита или займа в размере 50 млн долларов было зафиксировано в виде официального соглашения между СССР и США и чтобы такое соглашение было подписано возможно скорее. Приложите усилия, чтобы добиться такого соглашения»[446]. 2 августа между Уманским и Уэллесом состоялся обмен нотами об американском содействии Советскому Союзу. После встречи 14 августа Рузвельта и Черчилля в бухте Арджентейа у берегов Ньюфаундленда была обнародована «Атлантическая хартия» с изложением совместных принципов ведения войны и послевоенного устройства, к которой СССР присоединится 24 сентября (антигитлеровская коалиция будет оформлена 1 января 1942 года принятием в Вашингтоне «Декларации Объединенных Наций», под которой подписались 26 государств).

Стремление западных стран к сотрудничеству объяснялось осознанием способности СССР вести длительные боевые действия с Германией. На пути к Москве главным препятствием для Гитлера, как и для Наполеона, стал Смоленск. В течение двух месяцев разворачивалось грандиозное Смоленское сражение, в котором впервые были применены «катюши». Более двух месяцев отбивала атаки румынских дивизий Одесса. Советские войска научились наносить болезненные контрудары. 9-10 августа авиадивизия Водопьянова на Пе-8 впервые бомбила Берлин.

В тот день Светлана писала: «Дорогой, милый папочка! Я живу хорошо, а ты? Очень обрадовалась я, услышав по радио, что наши самолеты сбрасывали бомбы на Берлин. Я уверена, что скоро мы разгромим фашистов, и мы сумеем вернуться в Москву, и я вновь увижу тебя, тебя, моего дорогого и милого папочку, о котором я очень и очень соскучилась. Сегодня писали диктант на глаголы. Я не сделала ни одной ошибки и получила “отлично”, Соня сделала одну ошибку и получила “хорошо”, Владик — три ошибки и написал на “посредственно”, а Лида — шесть ошибок — “оч. плохо”. Я продолжаю читать “Домби и сын” Ч. Диккенса. Вещь очень интересная, но тяжелая, я даже плакала один раз. Я очень по тебе скучаю. Береги себя и будь здоров и бодр. Привет всем и от всех. С приветом! Любящая тебя Светлана крепко тебя целует. Р.Б. Мой адрес: г. Куйбышев, пр. Дзержинского, д. 40, С. Молотовой»[447].

16 августа был издан приказ Ставки № 270: «Можно ли терпеть в рядах Красной Армии трусов, дезертирующих к врагу и сдающихся ему в плен, или таких малодушных начальников, которые при первой заминке на фронте срывают с себя знаки различия и дезертируют в тыл? Нет, нельзя!.. Обязать всех вышестоящих командиров и комиссаров расстреливать на месте подобных дезертиров из начсостава». Приказ подписали Сталин, Молотов, Буденный, Ворошилов, Тимошенко, Шапошников, Жуков[448]. До марта 1942 года будет расстреляно 30 генералов, включая командующего Западным фронтом Павлова.

Меж тем полумиллионные силы Северного и Северо-Западного фронтов, которыми из Ленинграда руководили Ворошилов и Жданов, оказались не в состоянии остановить опаснейший прорыв сил вермахта. 26 августа Жданов направил телеграмму с отчаянной просьбой разрешить немедленную эвакуацию крупнейших оборонных предприятий города — Кировского и Ижорского заводов, выпускавших уже исключительно танки. ГКО дал предварительное согласие, но направил в Ленинград для прояснения ситуации Молотова. «В Ленинграде мне пришлось быть как раз в последние дни перед окончательной блокадой. Со мной вместе Маленков летел. Кузнецов — военный моряк. Воронов — артиллерист. Большая группа… Мы до Череповца на самолете летели, потом поездом поехали до Ленинграда… Но мы до Ленинграда не смогли добраться, и поездом не могли, потому что там уже был прерван путь. Мы на дрезине от станции Мга высадились на дрезину и добрались до Ленинграда»[449]. Через день станция Мга была занята немцами.

С обстановкой разобрались. «Жданов был в Ленинграде. Он очень хороший товарищ, очень хороший человек. Но тогда был очень растерян. Все плохо идет, немцы окружали их, окружали и окончательно заперли». Молотов добавлял: «Мне приходилось и Ворошилова снимать в Ленинграде тоже.

— Не справился?

— Справился?! Он в окопах ходил все время».

Молотов решительно поддержал второго секретаря обкома Кузнецова, выступавшего против эвакуации, и представил план обороны. «А обратно я не мог уже поездом вернуться, кольцо замкнулось, и через четыре-пять дней полетел на самолете над Ладожским озером. Вот тогда было самое трудное время»[450]. После возвращения Молотова в Москву ГКО отменил данное ранее согласие на эвакуацию оборонных заводов. Ворошилов был отозван. 8 сентября командующим Ленинградским фронтом был назначен Жуков[451].

Гитлер гнал своих генералов вперед, все еще надеясь на блицкриг. В начале сентября в районе Киева были окружены 6-я и 2-я армии Юго-Западного фронта Семена Буденного. С их уничтожением и падением столицы Украины германским силам открывалась дорога на Москву с юга. Танковая армия Гудериана, захватив Брянск и Орел, подошла к Туле. 30 сентября в соответствии с планом «Тайфун» немцы начали наступление на Москву с Запада, захватив Вязьму, Можайск, Калинин, Малоярославец.

…Вопросы военного сотрудничества впервые обсуждались на трехсторонней основе на Московской конференции 29 сентября — 1 октября, где СССР представлял Молотов, Великобританию — газетный магнат лорд Бивербрук, Соединенные Штаты — крупный бизнесмен Аверелл Гарриман, курировавший в тот момент вопросы ленд-лиза. Гарриман и Бивербрук провели три вечера подряд, 28, 29 и 30 сентября, в предметных, тяжелых, с цифрами беседах со Сталиным и Молотовым — в общей сложности 9 часов.

— Почему это США могут мне дать только тысячу тонн стальной брони для танков, когда страна производит свыше пятидесяти миллионов тонн? — возмущался Сталин[452].

Успеху конференции помогли… немецкие пропагандисты, кричавшие о ее провале. «Сталин шутливо упомянул о нацистской пропаганде и сказал, что им троим надо доказать, что Геббельс лжец». Молотов организовал заседания подкомиссий — по армии, флоту, военно-воздушным силам, сырью, транспорту и медикаментам. «Молотов вместе с нами готовил протокол, отражающий наше понимание, — вспоминал Гарриман. — Наши коллеги вместе с советскими официальными лицами проанализировали детали советских предложений — вооружение, сырье и продовольствие. Я дал понять Сталину, что перечисленные в протоколе материалы не были нашим твердым обязательством, но мы сделаем все возможное, чтобы осуществить поставки»[453].

1 октября Молотов, Гарриман и Бивербрук поставили свои подписи под первым секретным протоколом между США, СССР и Соединенным Королевством. «Он содержал свыше 70 основных видов поставок и свыше 80 предметов медицинского снабжения. Там было все, начиная от танков, самолетов и эсминцев до солдатских сапог (которых русские просили 400 тысяч пар ежемесячно) и шеллака (300 тонн в месяц)»[454]. С октября 1941 года по конец июня 1942-го было обещано ежемесячно поставлять по 200 истребителей из Великобритании и по 100 истребителей и 100 бомбардировщиков из США, 500 танков, зенитные и противотанковые орудия. Из Советского Союза в Великобританию поставлялось сырье. В завершение Московской конференции прозвучала речь Молотова:

— Всех этих гитлеров, герингов, Риббентропов мало ненавидеть, мало желать им гибели, но надо научиться бить и громить их везде, где они нападают и насильничают, чтобы навсегда покончить с властью этой преступной шайки насильников-захватчиков, на голову которых пало проклятие народов. Для достижения этого особенно было необходимо сорвать их расчеты, незамысловатая суть которых заключается в том, чтобы уничтожать своих противников поодиночке, одного за другим. Политическое значение конференции заключается в том, что она показала, как решительно срываются теперь эти намерения гитлеровцев, против которых отныне создан мощный фронт свободолюбивых народов во главе с Советским Союзом, Англией и Соединенными Штатами Америки[455].

На рассвете 2 октября немцы перешли в наступление основными силами группы армий «Центр», прорвав оборонительные порядки Западного и Резервного фронтов. 5 октября ГКО принял решение о защите Москвы (главным рубежом стала Можайская линия обороны) и направил команду во главе с Молотовым в штаб Конева. Вспоминал приехавший с ним маршал Василевский: «Вместе с командованием фронта за пять дней нам общими усилиями удалось направить на Можайскую линию из состава войск, отходивших с ржевского, сычевского и вяземского направлений, до пяти стрелковых дивизий. О ходе работы и положении на фронте мы ежедневно докладывали по телефону Верховному главнокомандующему»[456].

Коневу визит не понравился. «По поручению Сталина Молотов стал настойчиво требовать немедленного отвода войск, которые дерутся в окружении, на гжатский рубеж, а пять-шесть дивизий из этой группировки вывести и передать в резерв Ставки для развертывания на Можайской линии. Я доложил, что принял все меры к выводу войск еще до прибытия Молотова в штаб фронта, отдал распоряжение командармам 22-й и 29-й армий выделить пять дивизий во фронтовой резерв и перебросить их в район Можайска. Однако из этих дивизий в силу сложившейся обстановки к Можайской линии смогла выйти только одна. Мне было ясно, что Молотов не понимает всего, что случилось… Его прибытие в штаб фронта, по совести говоря, только осложняло и без того трудную ситуацию»[457].

Молотов так не считал. Сталин посылал его куда-то только тогда, когда ситуация складывалась критическая. «Я поехал на фронт снимать Конева. У него не выходило. Пришлось объяснять Коневу, почему он должен быть заменен Жуковым. Жуков поправил дело»[458].10 октября Сталину ушла телеграмма: «Просим Ставку принять следующее решение: 1. В целях объединения руководства войсками на западном направлении к Москве объединить Западный и Резервный фронта в Западный фронт. 2. Назначить командующим Западным фронтом тов. Жукова. 3. Назначить тов. Конева первым заместителем командующего Западным фронтом»[459]. Сталин согласился.

14 октября немцы ворвались в Калинин. Утром 15 октября Сталин собрал членов Политбюро. Вспоминал Микоян: «Сталин был не очень взволнован, коротко изложил обстановку. Сказал, что до подхода наших войск немцы могут раньше подбросить свои резервы и прорвать фронт под Москвой. Он предложил срочно, сегодня же эвакуировать правительство и важнейшие учреждения, выдающихся политических и государственных деятелей, которые были в Москве, а также подготовить город на случай вторжения немцев… Он предложил Молотову и мне вызвать немедленно всех наркомов, объяснить им, что немедленно, в течение суток необходимо организовать эвакуацию всех министерств»[460]. Было принято соответствующее постановление ГКО. Молотову поручалось «заявить иностранным миссиям, чтобы они сегодня же эвакуировались в г. Куйбышев». Эвакуировался «Президиум Верховного Совета, а также Правительство во главе с заместителем председателя СНКт. Молотовым (т. Сталин эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстановке)». Берии и Щербакову в случае появления врага в столице поручалось «произвести взрыв предприятий, складов и учреждений, которые нельзя будет эвакуировать, а также всего электрооборудования метро (исключая водопровод и канализацию)»[461].

Молотов пригласил Штейнгардта и Криппса в Кремль и объявил им, что они, как и весь дипломатический корпус, должны покинуть Москву специальным поездом, который отходил тем же вечером. Послы молили о возможности остаться в столице, пока там находятся Сталин и Молотов, но нарком был непреклонен, обещав составить им компанию в Куйбышеве через пару дней. «В своей манере, выдержанной и невозмутимой, как в более спокойном прошлом, Молотов их уверил:

— Битва за Москву будет продолжена, а схватка против Гитлера станет еще более яростной.

Путешествие в Куйбышев западные дипломаты назвали ночным кошмаром. Ожидавшийся ими вагон-ресторан отсутствовал, как и питьевая вода, а поезд шел пять суток»[462].

В Москве началась паника. Встал общественный транспорт, включая метро. Люди громили магазины, склады, подогреваемые и настоящими провокаторами. Отъезд представителей высшего руководства был назначен на вечер 17 октября. Но с фронтов не было тревожных вестей. Андреев, Каганович, Калинин, Вознесенский отбыли в Куйбышев, члены ГКО остались. Своего рода «Советом в Филях — 1941» стало заседание ГКО 19 октября:

— Будем драться за Москву? — спросил Сталин, как обычно, расхаживая по кабинету. Все молчали.

Тогда Сталин решил опросить присутствующих персонально. Подойдя сначала к Молотову, он повторил ему свой вопрос.

— Будем драться, — последовал ответ.

Так один за другим ответили все присутствующие. Затем под личную диктовку Сталина тут же было написано постановление ГКО, которое начиналось памятными для всех словами: «Сим объявляется…»[463].

На вопрос о том, были ли у Сталина тогда колебания — уехать из Москвы или остаться, Молотов отвечал однозначно: «Это чушь, никаких колебаний не было. Он не собирался уезжать из Москвы». Но Молотов в Куйбышев отправится.

«Я выезжал всего на два-три дня в Куйбышев и оставил там старшим Вознесенского, — вспоминал он. — Сталин сказал мне: “Посмотри, как там устроились, и сразу возвращайся”»[464]. Молотов с радостью согласился. Предоставлялся случай побыть с семьей. Наркоминдел в Куйбышеве разместился в здании техникума на Галактионовской улице. Там Молотов провел ряд встреч с послами: 22 октября — с Криппсом и Штейнгардтом, а также с польским послом Котом, с которым обсудил и вопросы о возможном предстоящем визите в СССР генерала Сикорского. 30 октября Рузвельт «одобрил все поставки материалов, какие были согласованы в протоколе, принятом Московской конференцией, и отдал распоряжение ускорить эти поставки»[465]. 7 ноября правительство США распространило на СССР действие закона о ленд-лизе.

Немецкая операция «Тайфун» в конце октября — начале ноября захлебнулась на ближних подступах к Москве. Гудериан описывал сражение у Мценска: «В бой было брошено большое количество русских танков Т-34, причинивших большие потери нашим танкам. Превосходство материальной части наших танковых сил, имевшее место до сих пор, было отныне потеряно и теперь перешло к противнику. Тем самым исчезли перспективы на быстрый и непрерывный успех»[466]. Производство танков, за которое Молотов нес ответственность, на протяжении всего 1941 года нарастало от месяца к месяцу. В январе их было выпущено 230, в июне — 378, в декабре — 1245. Всего за 1941 год промышленность дала 6629 танков, из них 3037 Т-34[467].

Торжественное заседание, посвященное 24-й годовщине Октября, в традиционном месте провести было нельзя: в вестибюле Большого театра зияла воронка от разрыва фугаса. Выбор пал на станцию метро «Маяковская». «С одной стороны станции стоял поезд. Двери вагонов были открыты. В них развернули буфет. Руководство страны прибыло на специальном поезде с противоположной стороны и вышло на перрон станции из вагона. Сталина встретили овацией. Все были в военной форме, в гимнастерках, с орденами»[468]. Сталин закончил доклад молотовскими словами: «Наше дело правое — победа будет за нами!» Зал взорвался аплодисментами. И тут две тысячи голосов под музыку тут же подхватившего мелодию оркестра запели «Интернационал»: «Это есть наш последний и решительный бой!» Козловский, Барсова, Рейзен и Михайлов выступили на концерте.

Утром 7 ноября было еще темно, когда члены ПБ поднялись на трибуну Мавзолея. Молотов — справа от Сталина. Бушевала метель. В 8 часов под бой часов из Спасских ворот на коне появился принимающий парад Буденный. «Объезжая войска и поздравляя их с праздником, т. Буденный слышал в ответ такое горячее и дружное “ура!”, что я увидел, как прояснилось лицо т. Сталина, каким оно стало радостным и довольным… Подозвав меня, т. Сталин спросил, нельзя ли сделать так, чтобы передать Красную площадь в эфир, — вспоминал Власик. — “Все будет обеспечено”, — я вернулся, чтобы доложить об этом т. Сталину. Он уже начал свое историческое выступление. Я обратился к Молотову, который стоял рядом, и сказал громко, чтобы слышал т. Сталин:

— Красная площадь вышла в эфир!»[469].

Молотов замечал: «На параде 7 ноября его речь не была записана, он потом отдельно записал»[470]. Как можно было не поверить в победу, видя такую неодолимую силу и волю.

Битва за Москву продолжалась. 25 ноября Молотов направил послам всех стран, с которыми существовали дипломатические отношения, первую из серии нот о военных преступлениях нацистов — «О возмутительных зверствах германских властей в отношении советских военнопленных»: «Пленных красноармейцев пытают раскаленным железом, выкалывают им глаза, отрезают ноги, руки, уши, носы, отрубают пальцы на руках, вспарывают животы, привязывают к танкам и разрывают на части». Протестуя против нарушения норм человеческой морали, советское правительство возлагало всю ответствен ность за эти бесчеловечные действия «на преступное гитлеровское правительство Германии»[471]. Ярость благородная вскипала, как волна. Реакции Запада на серию подобных нот Молотова не было до октября 1942 года, пока он не направил заявление советского правительства об ответственности гитлеровских захватчиков и их сообщников за злодеяния, совершаемые ими в оккупированных странах Европы. Именно в этом послании впервые прозвучало предложение о создании международного суда по военным преступлениям[472]. Отсюда вырастет Нюрнбергский трибунал.

Зато сразу же последовал «ответ» из Берлина, где 27 ноября 1941 года передали сообщение о том, что в плен сдался сын Молотова, который выступил по радио от своего имени и от имени Якова Джугашвили — сына Сталина. «Георгий Скрябин» поведал, что с пленными обращаются хорошо, и передал «пламенный братский, чисто русский привет и пожелал долгих лет жизни для будущей счастливой, освобожденной от большевиков и жидов России». На следующий день иностранные корреспонденты имели возможность пообщаться якобы с ним на Вильгельмштрассе[473].

У Молотова не было сына. И не было родственника с таким именем. Это была чистая фальшивка. А вот Яков Джугашвили действительно попал в плен, но никто не видел его после этого живым и не слышал его голоса.

1 декабря Молотов с почетным караулом встречал на Центральном аэродроме генерала Сикорского. 3 декабря Сталин принял его в кабинете Молотова. Заявив себя сторонником второго фронта и «адвокатом Советского Союза в Лондоне и в Америке», Сикорский высказал пожелание формировать польские части поближе к позициям англичан, которые якобы обещали помочь военным снаряжением. Желательно — в Иране. Но на советские деньги, получая советское оружие и довольствие. В результате переговоров была подписана декларация о дружбе и взаимопомощи. Выдвинутая Сталиным идея союзного договора на военный и послевоенный период поддержки не нашла, как и идея неофициального обсуждения проблемы границ. Советское правительство предоставило беспроцентный заем в сумме 300 миллионов рублей, выполнило обещание о переводе формирующихся польских частей из района Бузулука в Среднюю Азию. К февралю 1942 года польская армия фактически уже развернулась в составе шести дивизий, насчитывавших 73 тысячи военнослужащих, готовых к отправке на фронт. Однако вместо этого они будут эвакуированы через Иран[474].

В начале декабря, когда в полной мере стало сказываться отсутствие подготовки немцев к войне в зимних условиях, развернулось контрнаступление по всему фронту — от Калинина до Ельца, которое предприняли войска Западного (Жуков), Калининского (Конев) и Юго-Западного (Тимошенко) фронтов, за месяц отбросивших противника на 100–250 километров. Германия потеряла 50 дивизий. Стало ясно, что ее стратегия молниеносной войны провалилась. Тем более после того, как в войну вступили США.

Японское авианосное соединение под командованием адмирала Нагумо, вышедшее из залива Хитокаппу на острове Итуруп, в ночь с 7 на 8 декабря атаковало базу американского флота Пёрл-Харбор, уничтожив и выведя из строя 8 линкоров, 6 крейсеров, эсминец и 272 самолета. В тот же день другое авианосное соединение, базировавшееся на Тайване, атаковало американские аэродромы на Филиппинах, британские аэродромы в Малайе и Сингапуре, высадило десант на севере Малайи и в Южном Таиланде. 8 декабря Конгресс США принял резолюцию об объявлении войны Японии. В тот же день в Токио был обнародован императорский рескрипт об объявлении войны Соединенным Штатам и Великобритании. 11 декабря США объявили войну Германия и Италия. Началась война на Тихом океане[475].

8 декабря Рузвельт, принимая нового советского посла — Литвинова, высказал пожелание, чтобы СССР вступил в войну с Японией и предоставил США возможность использовать советские аэродромы для нанесения ударов по Японским островам[476]. Ответ пришел в телеграмме Молотова 10 декабря: «Мы не считаем возможным объявить в данный момент состояние войны с Японией и вынуждены держаться нейтралитета, поскольку Япония будет соблюдать советско-японский пакт о нейтралитете… В настоящий момент, когда мы ведем тяжелую войну с Германией и почти все наши силы сосредоточены против Германии, включая сюда половину войск с Дальнего Востока, мы считали бы неразумным и опасным для СССР объявить теперь состояние войны с Японией и вести войну на два фронта»[477]. Рузвельт, выразив сожаление, заметил, что на месте СССР поступил бы так же[478].

На вступлении СССР в войну с Японией настаивал и Чан Кайши. Сталин, отвечая ему 12 декабря, заявил: «Победа СССР на антигерманском фронте будет означать победу Англии, США, Китая против государств Оси»[479]. Поскольку США воевали с Японией, а СССР — нет, с декабря 1941 года гоминьдановские лидеры все больше выбирали в качестве главной опоры на международной арене Соединенные Штаты, сделав идейным обоснованием их альянса противостояние Японии и коммунизму. Это вызывало у советской дипломатии большую обеспокоенность и опасения, что экономически слабый Китай может попасть под полный контроль США[480].

Первой попыткой определить параметры более широкого военно-политического взаимодействия союзников следует считать визит в Москву Антони Идена. 15 декабря, вспоминал он, «мы наконец достигли Москвы около 11.30 вечера. Молотов и другие встречали нас, и мы прошли через обычные военные церемонии, которые были осложнены множеством осветительных ламп и фотовспышек, которые полностью нас ослепили, и я почти врезался в почетный караул»[481]. На следующей неделе состоялось пять его встреч со Сталиным и Молотовым. Они подробно изложили свое видение послевоенного устройства Европы, предложив подписать договоры о сотрудничестве в войне и на период после ее завершения. Границу Польши предполагалось продвинуть на запад за счет Германии. Должна быть восстановлена Австрия, а Рейнская область и, возможно, Бавария — отделены от Германии. СССР сохранит границы 1941 года, включая приобретения в Прибалтике, Финляндии и Румынии, а советско-польская граница пройдет по линии Керзона. «Идеи русских были уже четко определены, — удивлялся Иден. — И они мало изменились в следующие три года, коль скоро их целью было обеспечить максимально возможные гарантии будущей безопасности России»[482]. И это так. Ничего иного СССР не будет просить для себя до конца войны.

Уже на второй встрече, в полночь 17 декабря, определится проблема, которая станет камнем преткновения в отношениях союзников в годы войны. Сталин поинтересуется, нет ли ответа британского правительства на вопрос о будущих границах СССР, Иден ответит, что не в состоянии признать границы 1941 года, особенно в свете неоднократных заявлений премьера, что «Англия не может признать никакого изменения границ в Европе, происшедшего на протяжении войны».

— Удивляюсь по поводу вашего упорства, — заявил Молотов. — Мы толкуем об общих военных целях, об общей борьбе, но в одной из важнейших военных целей — нашей западной границе — мы не можем получить поддержки Великобритании. Разве это нормально?

— Уверен, что если бы здесь вместе со мной находился премьер-министр, то все равно мы оба не могли бы официально признать западную границу СССР без консультаций с доминионами и с Соединенными Штатами. Имеются и другие затруднения. Как мог бы я, например, согласиться на фиксацию польско-советской границы, не сказав об этом ни слова полякам?

— Поскольку вопрос о западной границе СССР является крупнейшим вопросом для нас, — резюмировал Молотов, — то в создавшейся обстановке лучше всего было бы отложить подписание договоров[483].

Между тем Черчилль в Вашингтоне проконсультировался с Рузвельтом по вопросу о границах СССР. Правительство США было настроено резко отрицательно по отношению к советским предложениям[484]. Последняя встреча, состоявшаяся 20 декабря, ничего уже не могла изменить. «Сталин говорит, что он, пожалуй, был бы готов подписать оба договора, быть может, с небольшими редакционными изменениями, если бы у нас не было дискуссий по вопросу о границах. Эти дискуссии вскрыли ситуацию, которой он никак не ожидал»[485]. На прощальном приеме в Екатерининском зале Иден сидел справа от Сталина, Молотов — напротив. Вспоминал Иден: «Вечер был долгим, но расслабленным. Для многих присутствовавших русских это мог быть первый случай за месяцы, возможно с начала нацистского вторжения, когда они могли насладиться таким пиршеством, и они действительно наслаждались им»[486]. Расстались в добром расположении духа. До конкретных обязательств дело не дошло.

Почему Сталина и Молотова так волновали проблемы признания границ и послевоенного устройства, ведь до конца войны было так далеко? Полагаю, они были настроены более оптимистично, чем распорядится история. Теперь уже эйфория поселилась в кремлевских коридорах, где виделось повторение наполеоновского сценария с немедленным изгнанием обессиленного и замерзшего противника с родной земли. Однако вермахт оказался гораздо крепче «великой армии» Наполеона. А к весне 1942 года германская армия была больше, чем до начала вторжения в СССР.

Сталин, воодушевленный успехами зимней кампании, настоял на продолжении наступательных операций сразу на нескольких стратегических направлениях. По свидетельству Георгия Жукова, «И. В. Сталин предполагал, что гитлеровцы, не взяв Москву, не бросят свою главную группировку на захват Кавказа и Юга страны. Он говорил, что такой ход приведет немецкие силы к чрезмерной растяжке фронта, на что главное немецкое командование не пойдет»[487]. Пошло! В качестве направления для главного удара Гитлер избрал южное — с захватом основных сельскохозяйственных житниц, выходом на Кавказ и к каспийской нефти и отсечением коммуникаций Центральной России с востока. Удар на юге был неожиданным и потому успешным, но стратегически он обернется катастрофой для Германии именно из-за «чрезмерной растяжки фронта».

В первые месяцы 1942 года заметно ухудшилось положение и западных союзников. Наступление 8-й британской армии в Африке захлебнулось, и уже в январе 1942 года войска Роммеля перешли в контрнаступление на Александрию. В борьбе за морские коммуникации в Атлантике верх брал немецкий подводный флот. Япония оккупировала свыше 6 миллионов квадратных километров с населением более 150 миллионов человек, включая Гонконг, Малайю, Голландскую Индию (Индонезию), Бирму, Сиам, Филиппины, Соломоновы острова. Японцы расширили зону оккупации Китая, вышли на подступы к Индии, Австралии и Аляске. На этом фоне отсутствие взаимопонимания между союзниками выглядело нелогичным, если не самоубийственным.

У Черчилля и Рузвельта

В начале февраля 1942 года Гарриман прилетел в Лондон и за завтраком с Майским обсудил вопрос о встрече Рузвельта со Сталиным в Исландии либо в районе Берингова пролива. Сталин счел свидание желательным, однако из-за напряженного положения на фронте предлагал встретиться в Архангельске или Астрахани. Это уже не устроило Рузвельта[488]. Но он считал «важным с военной и других точек зрения иметь что-то максимально приближающееся к обмену мнениями…» Поэтому хотел бы, чтобы Сталин обдумал «вопрос о возможности направить в самое ближайшее время в Вашингтон г-на Молотова и доверенного генерала»[489]. 20 апреля Сталин ответил: «В. М. Молотов может приехать в Вашингтон не позже 10–15 мая с соответствующим военным представителем. Само собой понятно, что Молотов побудет также в Лондоне для обмена мнений с Английским Правительством..»[490] Это был уже ответ и на приглашение Молотову от Идена, поступившее 8 апреля.

Рузвельт 4 мая писал Сталину: «Я ожидаю встречи с Молотовым, и, как только мне станет известен маршрут, мы примем меры к немедленному предоставлению транспорта. Я надеюсь, что Молотов во время пребывания в Вашингтоне сможет остановиться у меня в Белом Доме, но мы можем, если это желательно, предоставить находящийся поблизости частный дом»[491]. Однако поездка задерживалась. Сталин 15 мая информировал Рузвельта: «Поездка В. М. Молотова в США и в Англию состоится с отсрочкой на несколько дней ввиду изменчивой погоды. Выяснилось, что эта поездка может быть осуществлена на советском самолете как в Англию, так и в США. Необходимо при этом добавить, что Советское Правительство считает нужным осуществить поездку Молотова без какой-либо предварительной огласки в печати до возвращения Молотова в Москву, по аналогии с тем, как это было сделано в связи с поездкой г. Идена в Москву в декабре прошлого года. Что касается места остановки Молотова в Вашингтоне, то я, как и Молотов, выражаем Вам признательность за сделанные Вами предложения»[492]. Рузвельт передал послание Хэллу с указанием обеспечить секретность пребывания Молотова в Вашингтоне с помощью жесткой цензуры. В конспиративных целях ему было присвоено кодовое имя «мистер Браун»[493].

Разработать трассу полета было поручено генералу Голованову — командующему авиацией дальнего действия. Взвесив возможные варианты, он остановился на кратчайшем маршруте — над оккупированной немцами территорией, — который считал самым безопасным: даже если противник узнает о предстоящем полете, ему не придет в голову, что самолет полетит по прямой. Сталин счел вариант разумным[494]. Небесную часть маршрута командир Пе-8 Пусэп опишет в деталях: «19 мая 1942 года… Вокруг нашего самолета стоял десяток легковых автомобилей. У входа в самолет занималась экипированием группа людей в гражданском. Выходя из машины, я внимательно всматривался в их лица. Взгляд остановился на Голованове и одевающемся в меховой комбинезон человеке в пенсне. Застегнув молнию, он обернулся к нам. Этого человека знал каждый из нас. Вячеслав Михайлович Молотов — народный комиссар иностранных дел СССР. Меня представили высокому гостю.

— Молодой какой, и уже майор, — улыбнулся, протянув мне руку, Молотов. — Выходит, теперь мы все в его подчинении?

— Выходит, что так. Приказывать он умеет и доставит вас точно к месту назначения, — также улыбаясь, ответил генерал Голованов.

Я доложил о готовности к старту.

— Готовы? Ну, что ж, приказывайте, — сказал нарком».

ТБ-7 (Пе-8) — серийный самолет-бомбардировщик, «летающая крепость», был создан в 1936 году конструктором Петляковым. Четыре мотора по 1850 лошадиных сил, скорость до 440 км/час, дальность полета до 4,7 тысячи километров.

«Время от времени то впереди, то чуть сбоку появлялись вспышки света, не иначе, как разрывы стрелявших по нам наугад зениток. Нас это мало тревожило. Пусть себе стреляют наобум, в нас им все равно не попасть. Облака толстенные — прожекторы бессильны. Но вот нас окружила такая световая свистопляска, что сразу всем стало не по себе… Кругом нас загорелись яркими вспышками облака. Когда мы сообразили, что это может быть только молния, было уже поздно что-либо предпринять. За какие-нибудь полчаса, пока мы боролись за целость самолета в грозовых разрядах, мы потеряли более четырех тысяч метров высоты». Но все обошлось. «Все в масках: дышат кислородом. Стрелок центральной башни Кожин, находящийся ближе других членов экипажа к пассажирам, регулярно, через каждые пятнадцать минут, проверяет состояние их и не дает им уснуть! Спать опасно… Нелегкое это путешествие для непривычных к таким перелетам работников Наркомата иностранных дел. Температура в центральном отсеке фюзеляжа, где были поставлены весьма примитивные временные сиденья, мало чем отличалась от наружной. А за бортом самолета мороз доходил до сорока градусов»[495]. Туалет — в ведро.

В аэропорту Тилинга был выстроен почетный караул шотландских солдат в клетчатых юбках. В сторону Лондона отправились на поезде. На одной из маленьких станций в поезд сел Майский. «По дороге, в вагоне, я вкратце информировал Молотова о положении дел в Англии и, между прочим, предупредил его, что наш проект договора имеет мало шансов на одобрение британской стороной. Нарком был явно недоволен моим сообщением, но вслух бросил:

— Посмотрим!

Перед самым Лондоном советских гостей встретили Иден и Кадоган и отвезли в Чекере, где наркому была отведена официальная резиденция. Это было символом почета. В загородной резиденции премьера останавливались только наиболее высокие посетители из других стран». На Молотова Чекере не произвел большого впечатления: «Какой-то небольшой сад. Небогатое старинное здание. Подарил, значит, какой-то старый дворянин правительству — пользуйтесь! Резиденция премьер-министра. Ванная есть, а душа нет. Вот я у Рузвельта был, я же ночевал в Белом доме. У Рузвельта устроено все по-настоящему, у него и ванна с душем»[496].

На следующий день состоялась первая встреча с Черчиллем. После знакомства и обмена любезностями нарком сразу обозначил круг интересующих его тем. Иден напишет, что «Молотов прибыл в Лондон в бескомпромиссном настроении, и… дал понять, что из двух вопросов, которые предстояло обсудить, второй фронт был более важен, чем англо-советский договор… Черчилль пытался объяснить советскому министру цель британской стороны в переговорах о договоре — не простая задача с человеком, обладающим темпераментом Молотова»[497].

— Советские проекты договоров наталкиваются на большие политические трудности в Англии, так как они противоречат принципам Атлантической декларации. Я знаю, что и Рузвельт неодобрительно относится к обсуждаемым проектам договоров, — объяснял Черчилль.

— У нас, в СССР, никто не согласится с договорами, в которых не будет минимальных условий, оправдывающих жертвы, принесенные Советским Союзом в советско-германской войне, и в которых не будет известных минимальных условий, обеспечивающих безопасность СССР на будущее время, — настаивал Молотов. — Для нас минимальным условием является восстановление границ СССР, нарушенных Гитлером в войне против СССР.

Дискуссию о втором фронте Молотов «отожмет» для Сталина: «Я сделал заявление, в котором обосновал важность создания второго фронта в Европе в течение ближайших недель и ближайших месяцев. В ответ Черчилль ясно дал понять, что второй фронт возможен только в 1943 году или, может быть, в конце 1942 года… Главное препятствие, по утверждению Черчилля, состоит в том, что у англичан и американцев нет достаточного количества судов, специально приспособленных к десантным операциям, но зато в 1943 году Черчилль грозит атаковать Европейский континент в 5–6 местах с помощью 1–1,5 миллиона англо-американских войск. После нескольких уточняющих вопросов пришлось признать, что английское правительство не признает возможным организацию второго фронта в желательный нам короткий срок».

Вечерние переговоры с Иденом начались с того, что стороны констатировали «отсутствие разногласий по договору о военном союзе». Приступили к обсуждению договора о послевоенном устройстве. Разногласия вновь возникли по Польше. Молотов предлагал:

— Возможны два предложения — решить вопрос о советско-польской границе по существу на основе линии Керзона или отложить разрешение этого вопроса.

— Английское правительство связано обязательствами по отношению к полякам, принятыми им еще до начала войны. Я считаю предлагаемую советским правительством компенсацию Польше за счет Восточной Пруссии реалистичной и разумной. И согласен с тем, что нет надобности устанавливать советско-польскую границу в настоящее время.

Описывая свои разговоры с Иденом, нарком извещал Сталина: «Вообще со стороны англичан не видно желания пойти нам навстречу». Из ответа Сталина видно, что мысли его были не на дипломатическом фронте: «В районе Барвенково и Изюма идут большие бои… Поставьте перед англичанами вопрос об усилении поставки истребителей, танков, особенно Валентина»[498].

22 мая вечером Черчилль приехал на пару ночей в Чекере и подметил ряд «замечательных инцидентов во время пребывания Молотова в Чекерсе. По прибытии русские немедленно попросили ключи от всех спален. С некоторым трудом эти ключи раздобыли, и в дальнейшем гости все время держали свои двери на запоре. Когда обслуживающему персоналу Чекерса удалось забраться в спальни, чтобы убрать постели, люди были смущены, обнаружив под подушками пистолеты. Трех главных членов миссии сопровождали не только их собственные полицейские, но также две женщины, которые заботились об их одежде и убирали их комнаты. Чрезвычайные меры предосторожности принимались для обеспечения личной безопасности Молотова. Его комната была тщательно обыскана его полицейскими, опытные глаза которых самым внимательным образом осматривали до мелочей каждый шкаф, каждый предмет меблировки, стены и полы».

После обеда, около 10 часов вечера, Черчилль и Иден пригласили Молотова и Майского. Львиную долю времени в трехчасовой беседе заняло подробное сообщение Черчилля о военном положении, которое премьер делал с сигарой в зубах и отхлебывая виски из стакана. Черчилль описал этот вечер: «При помощи хороших карт я старался объяснить то, что мы предпринимаем, а также пределы и характерные особенности военных возможностей островной державы. Я также подробно говорил о технике десантных операций и описывал опасности и трудности сохранения нашей жизненной артерии через Атлантический океан в условиях угрозы нападения германских подводных лодок. Как мне кажется, на Молотова все это произвело впечатление, и он понял, что стоящая перед нами проблема коренным образом отличается от проблемы, которая стоит перед огромной сухопутной державой. Во всяком случае, мы подошли ближе друг к другу, чем в любое другое время»[499]. После «доклада» Черчилля о геополитике разговор перешел на вопрос о договорах. Иден сообщил, что разработал проект нового договора, который, по его мнению, «способен был бы вывести нас из создавшихся затруднений»[500].

Молотов был не в восторге от хода переговоров: «Проявляя специальное личное внимание ко мне (завтрак, обед, длительная личная беседа до поздней ночи в Чекерсе), Черчилль по существу двух основных вопросов ведет себя явно несочувственно нам… Не имею уверенности, что договорюсь. Черчилль и Иден настаивают также на том, чтобы после США я снова заехал в Англию и, с учетом результатов моих бесед с Рузвельтом, еще раз обсудил с ними интересующие обе стороны вопросы, что об этом Черчилль хочет просить Сталина»[501]. Телеграмма от Сталина гласила: «Советуем согласиться на то, чтобы на обратном пути остановиться в Лондоне. Дела у Тимошенко пошли хуже. Он надеется выправить положение»[502].

Суть нового проекта, предложенного Иденом, — «вместо признания их требования по границам предложить русским послевоенный союз против германской агрессии»[503]. Молотов сообщал Сталину: «Этот проект объединяет неспорные части обоих обсуждаемых договоров. В нем нет ничего о границах СССР и о праве переселения в другую страну, но содержится мысль о взаимопомощи на 20 лет после войны». Нарком вместе с Майским поначалу были настроены скептически: «Считаем этот договор неприемлемым, так как он является пустой декларацией, в которой СССР не нуждается»[504]. Но Идену Молотов отрицательного ответа не дал, заявив, что новый договор внимательно изучит правительство. Сталин изучил и пришел к выводу: «Мы его не считаем пустой декларацией и признаем, что он является важным документом. Там нет вопроса о безопасности границ, но это, пожалуй, неплохо, так как у нас остаются руки свободными. Вопрос о границах, или скорее о гарантиях безопасности наших границ на том или ином участке нашей страны, будем решать силой»[505].

Молотова не надо было уговаривать. «Принимаю директиву инстанции к руководству и считаю, что и новый проект договора может иметь положительное значение. Я сразу недооценил это»[506]. Черчилль выражал удовлетворение, что «русские проявили признаки уступчивости… Москва предложила мелкие изменения, в основном подчеркивавшие долгосрочный характер намечаемого союза»[507]. Стратегически положение СССР было сложнее, чем в декабре 1941 года, когда выдвигалось требование признания новых советских границ, и сам факт заключения союзного договора с Великобританией имел большее значение, чем проблемы послевоенного устройства. Наличие договора заметно укрепляло переговорные позиции на предстоящих встречах с Рузвельтом. А проблема границ — Сталин и Молотов это понимали — в любом случае будет решаться в зависимости от исхода войны, на поле боя.

«26 мая в торжественной обстановке в кабинете Идена, в присутствии Черчилля, Эттли и Синклера (трех лидеров партий, составлявших правительственную коалицию), при огромном стечении фотографов и кинооператоров договор был подписан Молотовым и Иденом, — зафиксировал Майский. — Он носил наименование “Договор о союзе в войне против гитлеровской Германии и ее сообщников в Европе и о сотрудничестве и взаимной помощи после войны”»[508] и заключался на 20 лет. Черчилль 27 мая писал Сталину: «Встреча с г-ном Молотовым доставила мне большое удовольствие, и мы сделали многое в смысле устранения преград между нашими двумя странами. Я весьма рад, что он возвращается этим путем, ибо нас ждет еще хорошая работа, которую надо будет проделать»[509]. Черчилль написал и Рузвельту: «Молотов — настоящий государственный деятель и обладает свободой действий, весьма отличной от той, которую Вам и мне приходилось наблюдать у Литвинова. Я очень уверен, что Вы сумеете с ним хорошо договориться»[510].

В ходе визита в Лондон Молотов впервые установил личный контакт с главой Свободной Франции генералом Шарлем де Голлем. Время было как нельзя кстати. Незадолго перед этим британское правительство высадило свои войска на Мадагаскаре, а Вашингтон подписал с Петеном договор об использовании американским флотом острова Мартиника. Де Голль воспринял это как прямое посягательство союзников на французские территории[511]. В Москве знали об этих противоречиях, как и о сложности характера генерала и отношений внутри французской эмиграции, что создавало почву для самостоятельной дипломатической игры. Именно с жалоб на союзников начал разговор де Голль, когда посетил Молотова вечером 24 мая в советском посольстве.

— Я понимаю трудности положения Национального комитета и выражаю свое сочувствие Движению свободных французов и желание советского правительства оказать ему поддержку, — ответил нарком. — Это может относиться и к вопросу о Мартинике и Мадагаскаре. Что же касается вопроса о суверенитете французского народа, то советское правительство желало бы видеть этот суверенитет полностью восстановленным и Францию возрожденной во всем ее прежнем величии и блеске.

Де Голль пожаловался на слабость материальной поддержки со стороны англичан, Молотов обещал помочь и рассмотреть предложение генерала «послать в СССР небольшую группу летчиков, чтобы принять хотя бы небольшое участие в той борьбе, которую ведет Красная Армия против Германии»[512]. О Молотове генерал де Голль написал: «Впечатление, которое он произвел на меня в тот день, да и впоследствии, убедило меня, что по своему внешнему облику и по своему характеру этот человек как нельзя лучше подходил для выполнения возложенных на него задач. Неизменно серьезный, скупой на жесты, предупредительно корректный, но вместе с тем сдержанный, советский министр иностранных дел, следя за каждым своим словом, неторопливо говорил то, что он хотел сказать, и внимательно слушал других. Он был чужд какой-либо непосредственности. Его нельзя было взволновать, рассмешить, рассердить: какой бы вопрос ни обсуждался, чувствовалось, что он был с ним прекрасно знаком, что он тщательно отмечал все новые данные по этому вопросу, которые можно было почерпнуть из разговора, что он точно формулировал свое официальное мнение и что он не выйдет за пределы заранее принятых установок. Должно быть, и недавний договор с Риббентропом он заключал с той же уверенностью, какую теперь вносил в переговоры с западными державами»[513].

27 мая в Москву пришла телеграмма от Молотова из Лондона: «1) Встреча с королем состоялась. Ничем особенным не примечательна. 2) Заходил ко мне дважды Бивербрук. Советовал нажимать на английское правительство и уверял, что Рузвельт за второй фронт. 3) Принял де Голля. Он не доволен, что англичане и американцы признают его только как руководителя военных сил свободных французов, но не считаются с ним в таких делах, как вопрос о Мадагаскаре или о. Мартинике. Предложил, чтобы СССР учредил консульство в Леванте. Я обещал изучить. 4) Заходил ко мне Гарриман. Уверял, что Рузвельт будет доволен договором и что он все делает для снабжения СССР. 5) С Черчиллем говорил об ускорении поставок истребителей и танков. Обещал принять меры, но не сказал ничего конкретного. 6) 26 мая устроил завтрак англичанам. Военный кабинет во главе с Черчиллем был в полном составе. Завтрак прошел хорошо. 7) 27 мая днем собираюсь вылететь в США, если позволит погода»[514].

Погода позволила. Но из воспоминаний и Молотова, и Пусэпа складывается впечатление, что Лондон не был настроен способствовать успеху вояжа Молотова в Америку. Или чтобы он туда вообще долетел. «Ну и союзнички у нас!» — сказал Сталин, которому Молотов расскажет о некоторых деталях.

— Да, англичане очень не хотели, чтоб я летел к Рузвельту, — подтверждал Молотов[515].

Полетные карты, которые получили от англичан, предусматривали промежуточные посадки в Исландии и на Ньюфаундленде. С Исландией было полбеды: «Аэродром в Рейкьявике имел слишком короткую взлетно-посадочную полосу. Об этом знали и мы сами, знало и наше командование, разрабатывая маршрут полета. Но деваться некуда — наш самолет не мог пролететь без посадки все расстояние от Прествика до берегов США… Прибывшие из Лондона пассажиры были приятно удивлены метаморфозой, происшедшей в центральном отсеке нашего корабля. Общими усилиями экипажа и работников посольства отсек превратился в настоящий салон, с мягкими сиденьями и даже ковром на полу». Страшно болтало, крайне проблемная посадка в Рейкьявике впритирку к носам многочисленных самолетов. С посадкой (как и взлетом) помог ветер. И тут Молотову в очередной раз крупно повезло. В офицерской столовой в Рейкьявике с Пусэпом заговорил опытный американский летчик полковник Арнольд:

— Прошу иметь в виду, что Ньюфаундленд отличается обилием туманных дней. Туман появляется всегда неожиданно, и никто не берется предсказать его появление или время исчезновения.

«Рассказ полковника наводил на грустные размышления. Что остается предпринять летчикам, перелетевшим океан, если окажется, что беспросветный туман закрыл аэродром посадки? Арнольд разложил на столе полетную карту и показал пальцем на нанесенный от руки красный кружок на Лабрадорском полуострове.

— Гус-Бей. Аэродром. Хотя он и далеко от Ньюфаундленда, при случае может пригодиться».

Подлетая к Американскому континенту, узнали, что Гандер действительно закрыт туманом. «А что, если бы случай не подсказал им о существовании этого аэродрома? — написал Пусэп. — Это означало бы неминуемую катастрофу, поскольку в районе Ньюфаундленда никакого другого аэродрома, кроме Гандера, не было. Нам везет, здорово везет, хотя, мне кажется, что люди нашего экипажа сами крепко, буквально за волосы, вытаскивают это везение». Сели на недостроенную полосу в Гус-Бей. «Офицеры местного гарнизона ничего не знали об этом полете и были буквально ошеломлены, узнав, что на нашем самолете прилетел нарком иностранных дел Советского Союза “мистер Молотофф”. Начальник гарнизона распорядился снабдить нас горючим, смазочным и всем необходимым для дальнейшего полета. Уговаривали Молотова сделать остановку после утомительного перелета.

— Когда победим фашистов, тогда и отдохнем, — улыбнулся нарком.

Синоптик укоризненно покачал головой:

— До сегодняшнего дня еще никто из прилетавших из-за океана так не торопился».

При подлете к Вашингтону главной проблемой была уже жара: внутри корабля — 35 градусов тепла. «Слева от нас высокий обелиск, памятник президенту Георгу Вашингтону. Резко убираю моторы и сажусь. Все! Катимся по ровным плитам широкой полосы. Спускаюсь вниз. Бог ты мой! Наш корабль похож на пончик в масле! Отовсюду капает масло. Крылья лоснятся от него и сверху и снизу»[516]. Приземлились благополучно, вот только одно из колес самолета при посадке сгорело.

Первые телеграммы Молотова из Вашингтона показались Сталину слишком лапидарными, и в ночь на 3 июня он напишет ему: «Из бесед с Рузвельтом и Черчиллем ты сообщаешь нам то, что сам считаешь важным, пропуская все остальное. Между тем, инстанция хотела бы знать все, и то, что ты считаешь важным, и то, что, по-твоему, не важно»[517]. Это заставит Молотова вновь взяться за перо. «Сразу же с аэродрома (после 19-часового перелета из Исландии с остановкой на 3 часа в Гус-Бее на Лабрадоре) в несколько потрепанном в неумытом виде в 4 часа дня меня доставили Хэлл и Литвинов в кабинет Рузвельта, где был и Гопкинс». Гопкинс описал начало первой встречи как малообещающее, связав это с происками Госдепа: «Молотов и президент тепло приветствовали друг друга. Молотов горячо поблагодарил за приглашение приехать в Америку и передал президенту привет от Сталина. Было довольно трудно сломать лед, хотя это, видимо, объяснялось не отсутствием любезности и сердечности со стороны Молотова. На столе у президента лежали два или три меморандума, о которых я никогда раньше не слышал и которые, очевидно, были ему вручены Государственным департаментом. В этих меморандумах Государственный департамент предлагал свои добрые услуги в разрешении трудностей в отношениях, с одной стороны, между русскими и иранцами и, с другой — между русскими и турками. Мне показалось, что это не произвело на Молотова большого впечатления. Так я, во всяком случае, думал, ибо он прямо сказал президенту, что русским больше известно об их отношениях с Ираном и Турцией, чем нам»[518].

Молотов на стал на этом зацикливаться: «Рузвельт предложил поговорить со мной о помощи Советскому Союзу, об Иране и Турции, а также о желательности присоединения СССР к Женевской конвенции. Я дал краткие разъяснения по этим вопросам, но к ним больше не пришлось возвращаться… Я спросил Рузвельта, когда американцы и англичане начнут бить японцев? Рузвельт ответил, что сейчас силы флота США распылены, приходится патрулировать и охранять коммуникации в Атлантике, а также вокруг Ирландии и Средиземного моря. На этом закончилась первая беседа с Рузвельтом, который пригласил меня к себе на обед в тот же день в 8 часов вечера. Однако еще за полчаса до обеда ко мне зашел Гопкинс с приглашением пойти к Рузвельту, что я и сделал. Кстати сообщаю, что первый день и ночевку я провел в Белом доме в комнате напротив комнаты Гопкинса, а со второго дня я переселился в особняк рядом с Белым домом, где с момента приезда сразу же были расположены остальные товарищи из моей группы»[519].

Гопкинс отмечал: «Рузвельт чувствовал себя на этих совещаниях очень скованно и не мог проявить присущего ему таланта собеседника, главным образом из-за языковых трудностей и неизбежных пауз, во время которых переводились заявления… Нужно было также считаться и с тем фактом, что во всех своих многочисленных делах с самыми различными людьми Рузвельту никогда не приходилось встречаться с кем-либо, похожим на Молотова… Однако Рузвельта вовсе не пугала новая и необычная для него проблема в области человеческих отношений, какую представлял собой Молотов»[520].

А тот продолжал информировать Сталина: «Вторая беседа с Рузвельтом 29 мая происходила, так сказать, в наиболее интимной обстановке. После обеда, уже в гостиной, усаживая меня рядом с собой на диване, Рузвельт спросил, так же ли меня принимал Черчилль, намекая на простоту и искренность его приема. Я ответил, что очень доволен приемом Рузвельта, а также и Черчилля, который два вечера просидел со мной почти до 2 часов ночи.

Перед обедом я спросил Рузвельта, знаком ли он с договором, подписанным мной и Иденом в Лондоне… Бросается в глаза, что Рузвельт не поддерживает разговора на тему об этом договоре и не выразил какого-либо сочувствия этому. Литвинов доказывал мне, что Рузвельт не сочувствует англо-советскому договору, потому что он не хочет сближения между СССР и Англией и, наоборот, хочет сближения между США и СССР, видимо для того, чтобы успешнее нажимать на Англию».

За обедом начали разговор о втором фронте, который продолжился 30 мая у Рузвельта с участием генерала Маршалла, адмирала Кинга и Гопкинса. Молотов доказывал: «Если СССР не выдержит напора гитлеровских войск в 1942 году, то в 1943 году Гитлер будет гораздо сильнее, чем нынче, а советская армия не сможет связать на своем фронте почти все его войска, как это имеет место теперь. И здесь я поставил вопрос о желательности летом и осенью этого года оттянуть на Западный фронт хотя бы 40 германских дивизий… Рузвельт, по крайней мере, внешне, толкал генералов к поддержке второго фронта в 1942 году и тут же спрашивал их, возможно ли это. Маршалл сказал, что они делают все возможное, чтобы открыть второй фронт, хотят помочь Советскому Союзу. Трудности с десантом на континент осложняются, однако, выделением тоннажа для СССР, а также отправкой значительного количества самолетов в СССР. Неискренность такого ответа для меня очевидна. Адмирал Кинг указал на трудности с конвоированием караванов на Мурманск. Надо охранять от крупных немецких кораблей, вроде “Тирпица”, от подводных лодок и от нападения с воздуха».

Рузвельт пригласил всех за обеденный стол, где уже ждали вице-президент Уоллес, Гопкинс, Хэлл, Моргентау, Кинг, Бернс, председатели комитетов по международным делам палаты представителей Блум и сената — Конелли. «Рузвельт предложил тост за здоровье товарища Сталина, я — за здоровье Рузвельта, — отчитывался Молотов. — В конце завтрака Рузвельт меня попросил дать информацию присутствующим о положении на нашем фронте… Я несколько раз подчеркивал трудности нашей армии и стремление немцев не только во что бы то ни стало отстоять Харьков, но и подготовить удар против Ростова и Северного Кавказа с захватом Грозного и Майкопа плюс дороги на Баку, а также концентрацию немецких сил против Москвы. Во время сообщения я пустил шпильку, что нам, мол, неприятно, что к успеху на Керченском полуострове имели отношение даже румыны, с которыми, правда, американцы не воюют. Рузвельт понял намек, громко рассмеялся и потом мне сказал, что румыны просто не заслуживают внимания. Конелли же подал реплику: “Ваши враги — наши враги”. Возможно, что обращение Рузвельта к конгрессу с предложением объявить войну Румынии, Венгрии и Болгарии и быстрое согласие на это конгресса было в некоторой связи с этим завтраком»[521]. Это было действительно так.

Американский переводчик Кросс записал: «Когда беседа коснулась Гитлера, президент заметил, что ведь Молотов позже любого из присутствующих виделся и беседовал с Гитлером и что, может быть, он согласится поделиться своими впечатлениями об этом человеке. Молотов подумал минуту и затем сказал:

— В конце концов договориться можно почти со всеми. Очевидно, Гитлер старался произвести на меня хорошее впечатление. Однако мне ни разу еще не приходилось иметь дело с двумя более неприятными людьми, чем Гитлер и Риббентроп.

После завтрака президент вернулся в свой кабинет, где принял офицеров и экипаж бомбардировщика, на котором летел Молотов, а также лиц, сопровождавших Молотова и представленных президенту Литвиновым. Президент вручил Молотову список тех 8 миллионов тонн материалов по ленд-лизу, которые мы должны изготовить в течение года, начиная с 1 июля 1942 года. Однако президент сказал, что из этого количества мы сможем перевезти только 4 миллиона 100 тысяч тонн. Около трех с половиной часов пополудни группа разошлась«[522].

В воскресенье 31 мая официальных встреч не было. Молотов отправил Сталину телеграмму: «Рузвельт развивает мысль, что для охраны мира потребуется некая полицейская сила, причем эту полицейскую силу он мыслит в виде вооруженных сил трех или четырех стран: США, СССР, Англия и, может быть, Китай (если Китаю удастся создать центральное правительство). По мнению Рузвельта, все остальные страны, включая Францию, Польшу, не говоря о Германии, Италии и Японии, должны быть разоружены. В ответ на это высказывание я заявил, что в такой конкретной форме нам еще не приходилось выслушивать соображения по этому вопросу, что у меня есть опасение насчет отношения к этому вопросу со стороны некоторых стран, как, например, Франции, Польши, Турции, что вопрос важный и требует изучения»[523]. Сталин спешил сообщить свое мнение: «Не может быть сомнения, что без создания объединенной вооруженной силы Англии, США, СССР, способной предупредить агрессию, невозможно сохранить мир в будущем. Хорошо было бы сюда включить Китай. Что касается Польши, Турции и других государств, я думаю, что можно вполне обойтись без них, так как вооруженные силы трех или четырех государств совершенно достаточны»[524]. Из идеи трех-четырех полицейских родится Организация Объединенных Наций с ее Советом Безопасности.

Последняя встреча в Белом доме состоялась в 10.30 в понедельник 1 июня. Настроение Молотова после общения с Рузвельтом явно пошло вверх: «Он просил сообщить, что после войны не только нужна вооруженная полицейская сила трех-четырех стран для охраны и установления контроля по недопущению вооружения Германии и Японии, но также нужно заменить существовавший перед войной режим колоний и подмандатных территорий, которые принадлежали отдельным странам (Японии, Франции, Англии) и которые впредь не должны принадлежать отдельным странам, а должны находиться под опекой трех-четырех стран: США, СССР, Англии и Китая (Китай упоминался вскользь)». Молотов поспешил подтвердить, что Москве эта идея по душе. «Рузвельт остался доволен моим ответом»[525].

Генри Киссинджер по этому поводу напишет: «Если бы Молотов был в большей степени философом, он, возможно, задумался бы над кругооборотом истории: в течение восемнадцати месяцев ему дважды предлагали членство в двух различных, противоположных альянсах: Гитлер и Риббентроп в Трехстороннем пакте, состоящем из Германии, Италии и Японии; а Рузвельт — в коалиции, включающей Соединенные Штаты, Великобританию и Китай. В каждом случае поклонник пытался завлечь Молотова перспективами экзотических южных стран: Берлин предлагал Ближний Восток, Вашингтон — участие в колониальном трасте. Ни в одном случае Молотов не дал себя отвлечь от первоочередных советских задач, находившихся в пределах досягаемости советских армий. Не видел Молотов и нужды в том, чтобы приспосабливать свою тактику к конкретному собеседнику. В Вашингтоне, как и ранее в Берлине, Молотов согласился в принципе присоединиться к предложенному соглашению. То, что “четыре полицейских” поместят его в компанию заклятых врагов группировки, в которую его вовлекали восемнадцатью месяцами ранее, похоже, его не смущало»[526].

Ну а Молотов продолжал отчет: «Рузвельт вновь сам заговорил о втором фронте и заявил, что он за второй фронт в 1942 г., что главная задержка в недостатке судов для десанта. Рузвельт доказывал, что если мы сократим наши требования на тоннаж для поставок в СССР до 2 миллионов тонн (после 1 июля 1942 г.), то это значительно ускорит создание второго фронта… На мой вопрос, что же в итоге бесед мне сказать в Лондоне и в Москве об отношении президента к вопросу о втором фронте, он ответил, что он стоит за второй фронт в этом году, что в этом духе сейчас идет большая работа в США и Англии и этому всячески содействует, но дело зависит от англичан… Президент и Гопкинс сегодня уезжают из Вашингтона и попрощались со мной очень тепло». А затем добавил деталь: «На прощание Рузвельт снимался со мной и вручил свою карточку с надписью: “Моему другу г. Молотову”»[527]. Эта фотография, на которой они сидят в комнате карт (map room) Белого дома, сохранилась в домашнем архиве.

Рузвельт согласился с предложенной наркомом формулой коммюнике о достигнутом полном понимании «в отношении неотложных задач создания второго фронта в Европе в 1942 году». Гарриман иронизировал: «Согласившись с версией Молотова, Рузвельт дал работу целому поколению публицистов и историков войны, которые посвятили ее реальному содержанию десятки книг и сотни статей». Сам Гарриман полагал, что «Рузвельт был настолько глубоко потрясен мрачной картиной ситуации на Восточном фронте, как ее нарисовал Молотов, что он надеялся вдохновить русских держаться, подняв их ожидания на действия союзников на западе»[528]. Сам Рузвельт изложил свои мотивы в письме Черчиллю: «Я особенно хочу, чтобы Молотов вернулся из своей поездки с какими-то реальными результатами и сделал Сталину благоприятный отчет». Президент полагал, что ему удалось установить с Молотовым «личные отношения на основе откровенности… и он потеплел гораздо больше, чем я ожидал»[529].

Из-за ремонта сгоревшего при посадке колеса появилось свободное время. Вечером Молотов выехал поездом в Нью-Йорк и 2-го вечером вернулся. «Посещение Нью-Йорка ограничилось поездкой на автомобиле в течение 3–4 часов по городу и окрестностям, а также знакомством с советскими работниками в Нью-Йорке». Поднимался на Эмпайр-стейт. Последний день визита был насыщенным. «Лорд Маунтботтен попросился ко мне и был 3 июня у меня вместе с заместителем (по оперативной части) начальника американского генерального штаба генералом Айзенгауером по вопросу о десантных танках. Перед уходом Маунтботтен по секрету сказал, что на днях он устроит десантные операции в масштабах больших, чем прежде». Затем в Посольство СССР пришел Хэлл, «так как он считал неконспиративным в отношении журналистов мое появление в Госдепартаменте… Хэлл указывал на желательность установления авиалинии через Аляску и далее через Якутск — Иркутск, а также на возможность отправки этим путем бомбардировщиков из США в СССР.

Сегодня, 3 июня, в посольстве был устроен завтрак (лянч), на котором присутствовали вице-президент Уоллес, Стимсон, Моргентау, Икес, министр торговли Джонс, Самнер Уэллес, министр земледелия Виккард, вице-адмирал (председатель морской комиссии) Ленд, генерал Бернс, руководитель управления военного производства Нельсон, Галифакс. На завтраке не смогли быть Хэлл и Нокс ввиду занятости. Завтрак прошел хорошо с точки зрения дружественных отношений. Теперь наш самолет подготовлен к полету. Завтра с утра будет произведен пробный небольшой полет, и, если погода не помешает, то 4 июня вылетим в обратный путь»[530]. Починенное колесо, прибыло, наконец, специальным рейсом из Детройта. Погода не подвела.

«Вокруг нас, как и при встрече, снова сновали операторы и корреспонденты с аппаратами на треногах и без них, прожекторами и лампами, за которыми тянулись извивающиеся змеями провода. Все это трещало и щелкало, вспыхивало и блестело, окружая нас и провожающих плотным кольцом. Прибыл трактор-тягач и потащил корабль к линии старта. Газетный и кинолюд не отставал. На ходу нам совали в руки вечные ручки и блокноты, просто клочки бумаги и денежные знаки, прося автографы. Когда корабль остановился в начале бетонной полосы, я протиснулся к наркому и просил его ускорить нескончаемое прощание»[531]. Американцы выполнили просьбу о секретности переговоров — в прессе не появилось ни строчки. Лишь когда Молотов уехал, в газетах была опубликована фотография в аэропорту в Вашингтоне. Как подметил Бромадж, «Молотову понравился прием, который был дружественным, если только американцы знают, что значит дружественный»[532].

По следам визита США объявили войну Румынии, Венгрии и Болгарии, а также понизили уровень дипотношений с Финляндией. Москва дала согласие организовать перегонку бомбардировщиков через Аляску и Сибирь. 11 июня Хэлл и Литвинов подписали «Соглашение о принципах, применимых к взаимной помощи в ведении войны против агрессии», подводившее базу под поставки по ленд-лизу.

На сей раз погода позволила сесть в Гандере. «Посадка на этом отдаленном аэродроме советского самолета вызвала в гарнизоне большое оживление. Местные портнихи заработали у гарнизонных дам денег больше, чем за весь год. Ужин прошел оживленно и весело». Пора лететь дальше. «Только светлое пятно лампочки над головой наркома говорит о том, что он что-то читает». Он продолжал описывать свои переговоры с американцами — подробные телеграммы уйдут уже из Лондона. В Рейкьявике «встречают нас как давних друзей, мнут и треплют, обдавая характерными запахами, присущими всем, кто долго топтался у высокой стойки бара». Синоптик советовал вылететь как можно скорее. Летели на высоте три тысячи метров: можно обходиться без кислородных масок. Ветер попутный. «Прямо с аэродрома всех наших пассажиров Иван Михайлович Майский увез в Лондон»[533].

Молотов запросил указаний для переговоров с Черчиллем. Инструкция Сталина была весьма короткой: «Следовало бы нажать на Черчилля, чтобы второй фронт был организован и уже приведен в действие в этом году, это при условии, что мы заявку на тоннаж сокращаем»[534]. Зампред ГКО нажимал. В Лондоне были в замешательстве от триумфальных итогов визита Молотова за океан. «Молотов возвратился в Лондон 9 июня, везя с собой взрывное послание, — писал Иден. — Если оно что-то и обозначало, это было обещание второго фронта в этом году, что мы не считали возможным»[535].

Нарком рассказал о позиции Рузвельта, отметив готовность СССР на сокращение тоннажа, употребляемого для доставки помощи. «Под конец я упомянул, что президент придает настолько большое значение второму фронту в 1942 году, что готов рискнуть даже новым Дюнкерком… В этом месте Черчилль в сильном возбуждении перебил меня и заявил, что он ни за что не пойдет на новый Дюнкерк и на бесплодную жертву 100 000 человек, кто бы ни рекомендовал ему это сделать. На мой ответ, что я лишь передаю мнение Рузвельта, Черчилль добавил: “Я сам выскажу ему свое мнение по данному вопросу”». Предложение президента о разоружении всех держав, кроме трехчетырех, Черчиллю не понравилось, он не понимал, как можно Францию, Норвегию, Польшу, Турцию и других оставить без армий. Молотов выразил недоумение по поводу сокращения британских поставок самолетов и танков. Черчилль сослался на «изменение обстоятельств»: после начала войны с Японией сократились американские военные поставки в Англию.

После переговоров был «интимный обед», а затем Черчилль в течение трех часов убеждал, что «в этом году из-за необеспеченности нужным десантным тоннажем нельзя осуществить второй фронт, что, может быть, удастся в августе — сентябре высадка во Франции 6 дивизий, что подготовка к этому и ко второму фронту в будущем году ведется очень интенсивно. Я настаивал на втором фронте в этом году, что они недооценивают своих сил и возможностей, что 1943 год может оказаться для второго фронта труднее. Итог, следовательно, такой, что английское правительство обязательства по созданию второго фронта в этом году не берет»[536].

Следующий день был тоже насыщен дипломатией. При встрече с Бенешем Молотов подтвердил:

— Советское правительство было и остается противником Мюнхена и, конечно, хотело бы видеть Чехословакию восстановленной со всеми теми ее территориями, которые были у нее отняты Гитлером[537].

Иден фиксирует: «Прием в советском посольстве на ланч, на который русские по нашему предложению пригласили поляков. Прием принес небольшую пользу, хотя никто не назвал бы его большим успехом. Когда уходил в 4 часа, Молотов и Сикорский еще беседовали»[538]. Вечером была еще одна беседа с Черчиллем и Иденом, которые пояснили, что формулировка о втором фронте в 1942 году, содержавшаяся в итоговом коммюнике, «не означает, что английское правительство связывает себя определенным обязательством в отношении даты второго фронта». Черчилль вручил не скрывавшему свое разочарование Молотову меморандум, гласивший: «Хотя мы делаем все от нас зависящее для разработки планов, мы не связываем себя обязательством действовать и мы не можем дать никакого обещания»[539].

Именно в связи с лондонскими переговорами Черчилль в мемуарах воздал должное дипломатическим талантам Молотова: «Одно за другим щекотливые, зондирующие и затруднительные свидания проводились с полным хладнокровием, с непроницаемой скрытностью и вежливой официальной корректностью. Завеса не приоткрывалась ни на мгновение. Ни разу не было ни одной ненужной резкой ноты… Лишь однажды я как будто добился от него естественной, человеческой реакции… Ему предстоял опасный перелет на родину. У садовой калитки на Даунинг-стрит, которой мы пользовались в целях сохранения тайны, я крепко пожал ему руку, и мы взглянули друг другу в глаза. Внезапно он показался мне глубоко тронутым. Под маской стал виден человек. Он ответил мне таким же крепким пожатием. Мы молча сжимали друг другу руки. Однако тогда мы были прочно объединены, и речь шла о том, чтобы выжить или погибнуть вместе»[540].

Был ли Молотов разочарован позицией Черчилля по второму фронту? Не думаю. Он говорил: «Я был спокоен и понимал, что это совершенно для них невозможная вещь. Но, во-первых, такое требование нам было политически необходимо, а во-вторых, из них надо было выжимать все. И Сталин тоже не верил, я в этом не сомневаюсь. А требовать надо было! И для своего же народа надо. Люди же ждут, какая-нибудь помощь еще будет или нет? Для нас их бумажка имела громадное политическое значение. Ободряла, а это тогда много значило»[541].

Молотов пригласил в Лондон Пусэпа со штурманом: англичане предлагали лететь через Африку, поскольку немецкой разведке стало известно о пребывании делегации в Лондоне.

«— Как вы считаете, не следует ли опубликовать результаты нашего полета до возвращения в Москву? — задал вопрос нарком, вглядываясь в меня через свое пенсне.

Я понял смысл вопроса. Если радиостанции Москвы, Лондона и Вашингтона оповестят мир о результатах переговоров и опубликуют договоры, заключенные между союзными державами, то у врага появится предположение, что мы уже в Москве.

— Это будет замечательно! — воскликнул я. — Скажем, сегодня опубликовать, а завтра вечером стартовать в Москву.

— Я тоже так думаю. Значит — завтра в путь. Когда взлетаем?

— В двадцать ноль-ноль по среднему местному летнему времени.

— Лучше давайте по-нашему, по-московскому, — и народный комиссар, улыбаясь, кивнул на свои часы»[542].

Телеграмма Сталину: «10-го июня, при прощании, Черчилль вручил мне письменное изложение точки зрения английского правительства о втором фронте, в котором заявляется о возможности в 1942 году только частичной операции. Сегодня, 11 июня, к вечеру, вылетаем в Москву»[543]. Вот только из-за вновь лопнувшего колеса вылетели с задержкой, а потому от Кёнигсберга до линии фронта летели в ясном небе при свете дня. Поэтому пришлось забраться к потолку возможностей самолета, и по высоте — 8500 метров, и по скорости — 550 км/час. Пронесло. Перед посадкой, как будто боясь опоздать, вылезли из меховых комбинезонов, стянули унты. И вот уже самолет рулит по зеленой траве Центрального аэропорта. Молотов пожат руку и обнял всех членов экипажа.

Летчики Пусэп, Штепенко и Романов получили звезды Героев Советского Союза, второй летчик Обухов, борттехники Золотарев и Дмитриев — ордена Ленина, остальные — ордена[544]. Молотов за полет награду не получил. Но он стал звездой мировой политики первой величины. В 1942 году из-под пера Г. Гэя в Лондоне вышла первая англоязычная биография Молотова. «Говорят, он занят 16 часов в сутки, и все, к чему он прикасается, делается хорошо. Способный, добросовестный, бескорыстный — он является идеальным слугой государства. У него нет персональных амбиций, жадности к деньгам, что характерно для всех нацистских руководителей. Он не работает ради выгоды. Он не ищет собственной популярности… Он имеет самые глубокие и точные знания о внутренней политике России, что делает его авторитетом в Кремле. Он умен и ясно мыслит, и поэтому Сталин часто прислушивается к нему, прежде чем принять решение. Как часто он следует советам Молотова — другой вопрос»[545].

Первый заместитель

Москва придала обещанию союзников открыть второй фронт максимальную гласность. 18 июня в Кремле состоялась Чрезвычайная сессия Верховного Совета для ратификации договора о союзе с Англией. Докладывал Молотов:

— Англо-советский договор, как и результаты переговоров, которые мне, по поручению советского правительства, пришлось вести в Лондоне и в Вашингтоне, свидетельствуют о серьезном укреплении дружественных отношений между Советским Союзом, Великобританией и Соединенными Штатами Америки. Для народов Советского Союза, которым приходится нести главную тяжесть борьбы с гитлеровской Германией, это имеет тем большее значение, чем больше это ускоряет нашу победу над германскими захватчиками. При переговорах была достигнута «полная договоренность в отношении неотложных задач создания второго фронта в Европе в 1942 году». (Бурные, продолжительные аплодисменты.) Со второй половины текущего года военные поставки и снабжение для СССР со стороны союзников будут увеличены и ускорены. (Аплодисменты.) Считаю необходимым заявить, что в отношении меня, как представителя СССР, были проявлены сердечность и исключительное гостеприимство как в Лондоне, так и в Вашингтоне. Особо я должен упомянуть о личном внимании и активнейшем участии в беседах президента США г. Рузвельта и британского премьер-министра г. Черчилля, которым я выражаю свою искреннюю признательность. (Продолжительные аплодисменты.)[546]

Однако Черчилль, который не собирался открывать второй фронт, полетел к Рузвельту. Их переговоры 17–25 июня имели результатом очевидный триумф британской позиции. Другим важнейшим решением стало соединение усилий двух стран по созданию атомного оружия и размещению объединенного ядерного центра в США, что предопределит американский контроль над проектом. С помощью СССР союзники не спешили. Более того, наметились большие трудности с военными поставками. В июне 1942 года из 34 судов, шедших в Мурманск, 23 были потоплены немцами. 18 июля Черчилль известил советское правительство о полном прекращении отправок конвоев, встретив полное понимание за океаном[547].

СССР оставался один на один с Германией, когда ситуация на фронтах была критической. Немцы прорвали оборону Брянского и Юго-Западного фронтов, 6 июля пал Воронеж. С конца июля развернулась пятимесячная битва за Кавказ. Группа армий «Б» прорывалась к Волге, 17 июля начались бои на подступах к Сталинграду. 28 июля издается приказ № 227, получивший на фронте название «Ни шагу назад!», который предусматривал санкции вплоть до расстрела за отступление без приказа. Реакция Кремля на решения союзников была, мягко говоря, крайне негативной. Черчилль сам почувствовал неловкость и решил впервые посетить СССР.

Вспоминал Бережков: «Во второй половине дня 12 августа 1942 г. в Центральном аэропорту на Ленинградском проспекте собралась, как обычно в таких случаях, группа советских руководителей во главе с Молотовым… Было жарко и безветренно. Все расположились под навесом небольшого здания аэровокзала. В воздухе ощущался аромат разогретой полыни, слышалось жужжание пчел, щебетание птиц»[548]. Черчилль о встрече в аэропорту: «Здесь находился Молотов во главе группы русских генералов и весь дипломатический корпус, а также, как и всегда в подобных случаях, много фотографов и репортеров. Был проведен смотр большого почетного караула, безупречного в отношении одежды и выправки. Он прошел перед нами после того, как оркестр исполнил национальные гимны трех великих держав, единство которых решило судьбу Гитлера. Меня подвели к микрофону, и я произнес короткую речь. Аверелл Гарриман говорил от имени Соединенных Штатов… Молотов доставил меня в своей машине в предназначенную мне резиденцию».

Резиденция была в Кунцеве, где Черчиллю особенно понравился пруд с рыбками. «Я сказал Молотову, что буду готов встретиться со Сталиным этим вечером, он предложил, чтобы встреча произошла в 7 часов. Я прибыл в Кремль и впервые встретился с великим революционным вождем и мудрым русским государственным деятелем и воином, с которым в течение следующих трех лет мне предстояло поддерживать близкие, суровые, но всегда волнующие, а иногда даже сердечные отношения»[549]. После первых двух часов, которые Черчилль назвал «тяжелыми и мрачными», был изложен план операции «Торч» («Факел») — высадка в Касабланке, Оране, Алжире и, если возможно, Бизерте, и Сталин не скрывал своей крайней заинтересованности в ней… Внезапно Сталин воскликнул: «Да поможет Бог успеху этого предприятия!»[550]

На следующий день Черчилль посетил Молотова, который дал понять, что для Москвы «особое значение имели бы шаги со стороны американцев и англичан для помощи нашему фронту». Черчилль доказывал вредность вынесения разногласий в публичное пространство. «Прежде чем покинуть эту изысканную строгую комнату дипломата, я повернулся к Молотову и сказал: “Сталин допустил бы большую ошибку, если бы обошелся с нами сурово после того, как мы проделали такой большой путь. Такие вещи не часто делаются обеими сторонами сразу”. Молотов впервые перестал быть чопорным. “Сталин, — сказал он, — очень мудрый человек. Вы можете быть уверены, что, какими бы ни были его доводы, он понимает все. Я передам ему все то, что вы сказали»[551].

— Считаете ли вы целесообразным, чтобы я еще раз встретился со Сталиным?

— Это целиком зависит от вашего решения.

— Я хотел бы встретиться сегодня вечером[552].

Черчилль вспоминал: «Мы все прибыли в Кремль в 11 часов вечера и были приняты только Сталиным и Молотовым, при которых находился их переводчик. Затем начался крайне неприятный разговор»[553]. Негатива советскому руководству добавила телеграмма, полученная в тот день от Громыко, где говорилось об отсутствии у Вашингтона готовности «направить главную массу своих ресурсов против Гитлера как основного и наиболее опасного врага. Правительство США важнейшую массу этих ресурсов направляет против Японии»[554]. Сталин вручил собеседникам письменный меморандум: «Как известно, организация второго фронта в Европе в 1942 году была предрешена во время посещения Молотовым Лондона, и она была отражена в согласованном англо-советском коммюнике, опубликованном 12 июня с. г… Вполне понятно, что советское командование строило план своих летних и осенних операций в расчете на создание второго фронта в Европе в 1942 году». Москва призывала передумать и открыть второй фронт[555]. Черчилль писал: «Я решительно отверг все его утверждения, но без каких-либо колкостей. Наконец Сталин сказал, что нет смысла продолжать разговор на эту тему. Он вынужден был принять наше решение»[556].

Вечером 14 августа в Кремле был дан парадный обед, который Гарриман описал президенту: «Сталин, видимо, совершенно забыл о неприятных спорах накануне. Он был весьма сердечен по отношению к премьер-министру и ко мне». На последней встрече Сталин удивил Черчилля, ибо «на этот раз на совещании вновь царила атмосфера сердечности и энтузиазма по отношению к операции “Торч” и ее благотворным последствиям»[557]. После этого Сталин пригласил гостя к себе домой, в кремлевскую квартиру. «Не позвать ли нам Молотова? Он беспокоится о коммюнике. Мы могли бы договориться о нем здесь. У Молотова есть одно особенное качество — он может пить… Вскоре прибыл Молотов. Мы сели за стол, и с двумя переводчиками нас было пятеро… Молотов принял свой самый приветливый вид, а Сталин, чтобы еще больше улучшить атмосферу, немилосердно подшучивал над ним… Я перевел разговор на Молотова: “Известно ли маршалу, что его министр иностранных дел во время своей недавней поездки в Вашингтон заявил, что он решил посетить Нью-Йорк исключительно по своей инициативе и что его задержка на обратном пути объяснялась не какими-нибудь неполадками с самолетом, а была преднамеренной”. Хотя на русском обеде в шутку можно сказать почти все, Молотов отнесся к этому довольно серьезно. Но лицо Сталина просияло весельем, когда он сказал: “Он отправился не в Нью-Йорк. Он отправился в Чикаго, где живут и другие гангстеры”»[558].

Голова раскалывалась от боли, признавался Черчилль. «А мне еще нужно было повидаться с генералом Андерсом. Я просил Молотова не провожать меня на рассвете, так как он явно был очень утомлен. Он посмотрел на меня укоризненно, как бы говоря: “Вы действительно думаете, что я не провожу вас?”»[559]. Только после трех ночи британский премьер вернулся на свою виллу, а в 5.30 утра 16 августа его самолет взмыл в воздух и взял курс на Тегеран. В тяжелые месяцы летне-осеннего наступления вермахта 1942 года помощь Запада так и не пришла. Лишь в октябре и ноябре вновь были отправлены два конвоя. К концу года согласованная программа поставок была выполнена лишь на 55 процентов[560]. В Москве были уверены, что западные страны просто ждали взаимного истощения СССР и Германии, чтобы затем пожать лавры победителей.

…В день отлета Черчилля из Москвы по решению Политбюро Молотов был назначен первым заместителем председателя СНК «по всем вопросам работы Совнаркома СССР». 21 августа еще одним постановлением ПБ он стал еще и председателем комиссии БСНК по текущим вопросам, сменив Вознесенского, который становился одним из шести заместителей[561]. В ведение БСНК передавались рассмотрение и утверждение «народнохозяйственных планов (планов производства и снабжения), государственный бюджет и кредитование всех отраслей народного хозяйства, а также организация работы наркоматов, не вошедших в сферу руководства ГКО — машиностроительных, наркоматов по строительству и производству строительных материалов, пищевой и легкой промышленности, сельского хозяйства, сельскохозяйственных заготовок и торговли, морского и речного транспорта, резиновой промышленности, лесной промышленности, целлюлозно-бумажной промышленности, здравоохранения, юстиции, и всех комитетов и управлений при СНК СССР»[562].

8 декабря Политбюро примет постановление «О составе и работе Оперативного бюро ГОКО и Бюро Совнаркома СССР», которое еще больше расширяло круг Молотова (хотя куда уже больше): «1. Утвердить Оперативное бюро ГОКО в следующем составе: Молотов, Берия, Маленков, Микоян. Отнести к ведению оперативного бюро ГОКО контроль и наблюдение за текущей работой всех наркоматов оборонной промышленности», наркоматов путей сообщения, черной металлургии, цветной металлургии, электростанций, угольной, нефтяной, химической промышленности, а «также за делом составления и исполнения планов производства и снабжения указанных отраслей промышленности всем необходимым. Комиссию по текущим делам Бюро СНК СССР упразднить. 2. Утвердить Бюро СНК СССР в составе Молотов, Микоян, Андреев, Вознесенский, Шверник»[563].

То есть Молотов, с учетом его функций в ГКО и Наркоминделе, руководил всем народно-хозяйственным комплексом, оборонной промышленностью и внешней политикой. Он фактически получал полномочия главы правительства. Молотов понадобился как кризисный менеджер в тот момент, когда немцы стояли у Сталинграда и на Кавказе. 1942 год был самым тяжелым для советской экономики. Если принять уровень 1940 года за 100 процентов, то в 1942 году национальный доход составил лишь 66 процентов, промышленное производство — 77 процентов, продукция сельского хозяйства — 38 процентов, грузооборот транспорта — 53 процента, оборот торговли — 34 процента. С начала войны выплавка стали упала с 17,9 до 8,1 миллиона тонн, добыча угля — со 151,4 до 75,6 миллиона тонн, добыча нефти — с 33 до 22 миллионов тонн. Сбор зерновых в 1940 году составил 95,6 миллиона тонн, в 1941-м — 55,9 миллиона, в 1942 году — 29,7 миллиона.

Но оборонная мощь страны продолжала стремительно расти. Расходы бюджета за год сократились со 191,4 миллиарда рублей до 182,8 миллиарда, но военные ассигнования выросли с 83 до 108,4 миллиарда рублей. Предприятия наркоматов вооружения, танковой промышленности, авиационной промышленности, боеприпасов увеличили в 1942 году выпуск продукции на 186 процентов. Во втором полугодии по сравнению с первым производство самолетов увеличилось на 161 процент, танков — на 118,7 процента, орудий — на 136,9 процента. Начался и небольшой прирост по общим показателям промышленного производства; оно будет расти и дальше, хотя в годы войны так и не выйдет на уровень 1940 года. К началу 1943 года производство военной продукции в СССР превзошло германское по танкам и самолетам в 2 раза, по артиллерийским орудиям — в 4, по минометам — в 5, по винтовкам — в 2,5 раза. К этому добавлялось преимущество в добыче и переработке нефти, теперь уже на базе «Нового Баку»[564]. Германия проиграла войну прежде всего экономически. Больше у Германии не будет превосходства ни по одному из компонентов военной мощи.

Отвечая за экономику страны в целом, Молотов не забывал о своих «точечных» заданиях, первым из которых было производство танков. За 1942 год на фронте наши войска получили 24 014 танков, немцы — только 9 тысяч. 28 января 1943 года на основе предложений Главного автобронетанкового управления ГКО принял постановление «О сформировании десяти танковых армий» по 46 121 человеку в каждой с 430 танками Т-34 и 210 танками Т-70. Две армии должны были быть готовы в марте, по три — в апреле и мае, две — в июне[565]. Германия и работавшая на нее континентальная Европа не поспевали за темпами и качеством советского танкопрома. Не удалось даже копировать Т-34. «Конструкторов смущало, между прочим, не отвращение к подражанию, а невозможность выпуска с требуемой быстротой важнейших деталей Т-34, особенно алюминиевого дизельного мотора, — писал Гудериан. — Кроме того, наша легированная сталь, качество которой снижалось отсутствием необходимого сырья, также уступала легированной стали русских»[566].

Из «точечных» заданий Молотова важнейшим становилось создание атомной бомбы. Еще 30 июля 1940 года решением СНК была образована Комиссия по проблеме урана при Президиуме Академии наук под руководством Хлопина. Немцы начали проект исследований по делению ядер в сентябре 1939 года, американцы создали Урановый комитет в октябре 1939-го[567]. В сентябре 1941 года НКВД начал получать разведданные об американских ядерных исследованиях, а в марте 1942 года Маклин предоставил документы о работе по атомной проблеме в Англии[568]. 28 сентября 1942 года Сталин подписал распоряжение ГКО № 2352 «Об организации работ по урану», проект которого подготовил Молотов после консультаций с Иоффе и Кафтановым. За пять дней до того, как в Чикаго впервые в мире была осуществлена управляемая цепная ядерная реакция, Молотов подписал постановление ГКО «О добыче урана»: «1. К 1.У. 1943 г. организовать добычу и переработку урановых руд и получение урановых солей в количестве четырех тонн в год на Табошарском заводе “В” Главредмета… 5. Комитету по делам геологии при СНК СССР (т. Малышев) в 1943 г. провести работы по изысканию новых месторождений урановых руд с первым докладом Совнаркому СССР не позже 1 мая 1943 г.»[569].

Молотов вспоминал о начале работ по атомному проекту: «Мне было поручено за них отвечать, найти такого человека, который мог бы осуществить создание атомной бомбы. Чекисты дали мне список надежных физиков, на которых можно было положиться, и я выбирал. Вызвал Капицу к себе, академика. Он сказал, что мы к этому не готовы, и атомная бомба — оружие не этой войны, дело будущего. Спрашивали Иоффе — он тоже как-то неясно к этому отнесся. Короче, был у меня самый молодой и никому еще не известный Курчатов, ему не давали ходу. Я его вызвал, поговорили, он произвел на меня хорошее впечатление. Но он сказал, что у него еще много неясностей. Тогда я решил ему дать материалы нашей разведки — разведчики сделали очень важное дело. Курчатов несколько дней сидел в Кремле, у меня, над этими материалами»[570].

11 февраля 1943 года выходит еще одно постановление ГКО за подписью Молотова: «1. Возложить на тт. Первухина М. Г. и Кафтанова С. В. обязанности повседневного руководства работами по урану и оказывать систематическую помощь специальной лаборатории атомного ядра Академии наук СССР. 2. Научное руководство работами по урану возложить на профессора Курчатова И. С…11. Обязать руководителя специальной лаборатории атомного ядра проф. Курчатова И. С. провести к 1 июля 1943 г. необходимые исследования и представить Государственному Комитету Обороны к 5 июля 1943 г. доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива». Наркоматам черной металлургии, среднего машиностроения, электропромышленности, цветной металлургии, финансов поручалось к 1 марта — 15 мая изготовить и поставить для лаборатории Курчатова все необходимое ему оборудование и сырье[571].

10 марта в Академии наук был создан Институт атомной энергии, названный для конспирации «Лаборатория № 2», под руководством Курчатова. В декабре 1943 года он был избран действительным членом АН СССР. Кафтанов рассказывал: «На вакансию академика по физическим наукам были выдвинуты кандидатами и Алиханов, и Курчатов. Голосовавшие академики предпочли Алиханова. Тогда я обратился к Молотову с просьбой выделить Академии наук еще одну вакансию действительного члена Академии по физическим наукам. Просьба была удовлетворена. Игорь Васильевич был избран академиком»[572]. Курчатов был наделен чрезвычайными полномочиями по мобилизации любых человеческих и материальных ресурсов, он получил право демобилизовать людей из армии.

Советское контрнаступление под Сталинградом было названо «операция Уран» явно не в честь планеты. Оно было стремительным. 19 ноября 1942 года ударами Юго-Западного и Донского фронтов оборона была прорвана с флангов, где оказались в основном войска из Венгрии, Италии и Румынии.

20 ноября в наступление перешли войска Сталинградского фронта, 23 ноября нацистская группировка была окружена. В Сталинградской битве нацисты потеряли полтора миллиона человек. Эта победа предопределила и исход битвы за Кавказ. В январе 1943 года в ходе Шлиссельбургской операции было разорвано кольцо блокады Ленинграда. На юге весеннее наступление 1943 года позволило Советской армии продвинуться на 600–700 километров, освободив Воронеж, Краснодар, Курск.

Летом 1943 года наибольшее количество вооруженных сил и средств на планете было сосредоточено в районе Кур ского выступа. Ставка приняла тактику «преднамеренной обороны», переходящей в немедленное контрнаступление при первом движении войск противника. Узнав о времени немецкого наступления — утро 5 июля, советское командование упредило его мощнейшей артподготовкой. 12 июля в танковом сражении под Прохоровкой враг был остановлен, после чего началось наступление войск Брянского и Западного фронтов, а 15 июля — Центрального фронта. 5 августа освобождение Орла и Белгорода было отмечено первым салютом в Москве.

Перевес советской стороны в танках был уже подавляющим. В день начала Курской битвы решением ГКО Молотова освободили от контроля и наблюдения за работой Наркомата танковой промышленности. Но 30 сентября Молотов получит свою единственную в жизни звезду Героя Социалистического Труда — именно за вклад в производство бронетанковой техники для Курской битвы. За этой наградой стояли цифры: 24 134 танка и самоходных артиллерийских установок, выпущенных в 1943 году[573]. Преимущество в технике позволило героическим советским воинам одерживать все более славные победы. К ноябрьским праздникам отбили Киев. Всего к концу 1943 года было освобождено две трети от занятой немцами территории СССР.

Жизнь в столице начала входить в норму. Настолько, что 24 августа Молотов подписал постановление СНК «О возвращении в г. Москву эвакуированных московских театров»[574].

Вернулась и семья. Всю войну Полина проработала начальником Главного управления текстильно-галантерейной промышленности Наркомлегпрома РСФСР. В ее служебной характеристике было записано: «Именно в это суровое время П. С. Жемчужина с присущей ей энергией, умением вникнуть в самую суть поставленных задач, большими организаторскими способностями сумела перестроить сугубо гражданскую промышленность для выполнения военных заказов, для обеспечения фронта парашютно-десантным имуществом. Она не только сохранила кадры, но и сплотила вокруг себя весь коллектив, занимаясь перебазированием предприятий в тыл, приспосабливая оборудование для выполнения военных заказов, подбирая новые производственные площади для фабрик, изыскивая сырьевые ресурсы и материалы». Добавились награды. В 1944 году за обеспечение выпуска продукции для фронта — орден Красной Звезды и медаль «За оборону Москвы», в 1945-м — орден Отечественной войны I степени («за успешное выполнение заданий правительства по производству и обеспечению Красной Армии и Военно-Морского Флота парашютно-десантным имуществом») и медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

По-настоящему она отдавала душу на посту председателя попечительского совета детского дома № 22 Молотовского района Москвы, располагавшегося в доме 25 по Товарищескому переулку. Этот детдом был образован в июле 1943 года для сирот войны и находился в плачевном состоянии. С появлением Жемчужиной он, естественно, обрел солидных шефов в лице союзных наркоматов электростанций и легкой промышленности, здание было капитально отремонтировано, появились новая мебель, музыкальные инструменты, игрушки. Для детей была организована первоклассная культурная программа. Молотовы взяли под личную опеку и другие детдома. Посылали туда, не афишируя, свои орденские купоны. Приобщали к шефской работе друзей и знакомых. Великая балерина Ольга Лепешинская вспоминала, как на приеме в Кремле познакомилась с Полиной Жемчужиной. «Жена Молотова занялась моим воспитанием. Она возила меня по детским домам. И большую часть своего жалования — Уланова и я получали шесть тысяч, тогда это были большие деньги — я отдавала в эти дома»[575]. Не так давно, в 2011 году, вдова знаменитого певца Большого театра, народного артиста Алексея Иванова передала мне хранившуюся у них дома записку: «Алексей Петрович! Попечительский Совет выражает Вам большую благодарность за Ваше участие в концерте 31 января с/г, организованном в пользу Московского детского дома № 22, в котором воспитываются дети, потерявшие родителей в годы Отечественной войны. Председатель Попечительского Совета П. Жемчужина». Забегая вперед отметим, что в феврале 1946 года приказом наркома просвещения РСФСР — пост этот по-прежнему занимал Потемкин — попечительскому совету детдома № 22 была вынесена благодарность, а опыт его работы предлагалось распространить на все детские дома столицы. В 1957 году, когда опального Молотова отправят в Монголию, в МИД придет телеграмма из детского дома № 22 с вопросом: почему перестали поступать деньги? Там думали, что деньги — от ведомства, а не от Молотовых. Этот детдом просуществует до 1972 года.

Из Куйбышева возвращались наркоматы и дипкорпус. «31 августа по случаю возвращения в Москву дипломатического корпуса нарком устроил на Спиридоновке большой прием«[576]. А вскоре советские дипломаты узнали новость, которая касалась их всех. «По инициативе Сталина и по приказу Молотова в 1944 году все сотрудники были облачены в единые серые повседневные костюмы и шинели с погонами, указывающими на ранг. Были введены также фуражки с эмблемами, а для общего руководящего состава и послов за рубежом — еще и парадные мундиры, расшитые вензелями, брюки с лампасами, шинели, а также даже папахи и кортики. Это диктовалось, впрочем, и экономическими соображениями: времена были трудные, на приобретение приличной одежды у большинства сотрудников не было возможностей. Изготовлялась форма в пошивочном ателье МИДа, где легендарной фигурой был чудо-мастер Журкевич»[577]. Мидовская форма укладывалась в продолжавшуюся тенденцию к восстановлению традиций, к приоритету национального над интернациональным.

Это имело отношение и к такому событию, как роспуск Коминтерна. 8 мая Димитров написал в дневнике: «Ночью у Молотова вместе с Мануильским беседовали о будущем Коминтерна. Пришли к выводу, что Коминтерн как руководящий орган для компартий при создавшихся условиях является помехой самостоятельному развитию компартий и выполнению их особых задач»[578]. Постановлением Президиума ИККИ 13 мая 1943 года Коминтерн прекратил свое существование. Но от использования инструментов «мягкой силы» во внешнеполитической работе Кремль тоже не думал отказываться. 12 июня на совещании у Сталина было решено создать в ЦК специальный Отдел международной информации под руководством Димитрова, которому поручалось руководство антифашистскими комитетами, нелегальным национальным радиовещанием, связями с заграницей, телеграфным агентством «Супресс» и издательством литературы на иностранных языках[579]. Отдел курировал непосредственно Молотов. На базе отделов ИККИ были созданы три закрытых «научно-исследовательских института». НИИ-99 работал среди немецких, итальянских, венгерских, румынских военнослужащих, отбирая и готовя кадры для соответствующих компартий. НИИ-100 обеспечивал радиосвязь и нелегальные каналы взаимодействия с европейскими компартиями. Научно-исследовательский институт № 205 вел нелегальное радиовещание в мире — первоначально на пятнадцати языках.

Еще 21 июля 1942 года для награждения командного состава Красной Армии были учреждены ордена Суворова, Кутузова и Александра Невского. В самый разгар Сталинградской битвы ПБ решило упразднить институт военных комиссаров. «В октябре 1942 года в Советских Вооруженных силах было введено полное единоначалие. В начале 1943 года личный состав сухопутных сил, ВВС и Флота впервые надел погоны, ставшие символом почетного солдатского и матросского долга советских воинов перед Родиной»[580]. Переориентация на государственнонациональные позиции нашла воплощение в новом Государственном гимне на стихи Сергея Михалкова и Эль Регистана и музыку Александра Александрова. 28 октября 1943 года авторов текста доставили в кабинет Сталина, где Молотов, Ворошилов, Маленков, Берия и Щербаков сделали замечания к тексту, а затем выделили поэтам отдельную комнату с кофе и бутербродами, чтобы простимулировать творческий процесс[581]. Окончательное утверждение произошло после того, как члены ПБ выслушали гимн в Большом театре в исполнении трех разных оркестров — симфонического, военного духового и народных инструментов.

Очень серьезные изменения произошли в характере церковно-государственных отношений. Церковь выступила как однозначно патриотическая сила, поднимавшая людей, как это было издревле, на борьбу с захватчиками. 4 сентября 1943 года Сталин и Молотов приняли Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия, ленинградского митрополита Алексия и экзарха Украины киевского и галицкого митрополита Николая. «Беседу начал Молотов сообщением о том, что Правительство СССР и лично товарищ Сталин хотят знать нужды церкви. Два митрополита Алексий и Николай растерянно молчали. Неожиданно заговорил Сергий… Митрополит указал на необходимость широкого открытия храмов, количество которых совершенно не удовлетворяет религиозные потребности народа. Он также заявил о необходимости созыва Собора и выборов патриарха. Наконец, он заявил о необходимости широкого открытия духовных учебных заведений, так как у Церкви отсутствуют кадры священнослужителей. Здесь Сталин неожиданно прервал молчание. “А почему у вас нет кадров, куда они делись?”… Митрополит Сергий не смутился: “Кадров у нас нет по разным причинам. Одна из них: мы готовим священника, а он становится Маршалом Советского Союза”»[582].

Были решены вопросы об издании ежемесячного журнала, организации свечных заводов, о праве духовенства на избрание в церковные советы, о налоговых льготах, о выделении для будущей патриархии транспорта и помещения. В качестве резиденции был предложен особняк в Чистом переулке, дом 5, где раньше квартировал граф фон Шуленбург. 8 сентября в 11 утра пением тропаря Владимирской иконе Божией Матери «Днесь светло красуется славнейший град Москва» открылись заседания Архиерейского собора РПЦ, в котором приняли участие девятнадцать иерархов. Митрополит Сергий был единодушно избран патриархом[583].

Реабилитировалось не только православие. В октябре 1943 года в Ташкенте было создано Центральное управление мусульман. В мае 1944 года в Баку было объявлено об образовании Духовного управления мусульман Закавказья, в июне в дагестанском Буйнакске возникло Духовное управление мусульман Северного Кавказа. 19 мая при Совнаркоме был учрежден Совет по делам религиозных культов, который курировал взаимодействие власти со всеми конфессиями, кроме православия. 10 октября Молотов подписал распоряжение об открытии в Ташкенте и Бухаре мусульманских духовных училищ и об отправке паломников в Мекку. Распоряжением от 28 января 1945 года Молотов передаст Духовному управлению мусульман Средней Азии и Казахстана в качестве молитвенных зданий мавзолеи: «Багавутдин», «Шах-Зинда», «Хаким-Термези», «Султан-Баба», «Шахимардан», «Каффал-Шаши» и «Пальван-Ата»[584].

Все это во многом снимало озабоченность западных союзников по поводу религиозной свободы в СССР. Впрочем, проблем с союзниками хватало и без этого.

В Москве и Тегеране

В решениях англо-американской конференции, проходившей в Касабланке 12–24 января 1943 года, был сделан упор на операции в Средиземном море, главная из которых — «Хаски» предусматривала высадку в Сицилии с последующим вторжением на Апеннинский полуостров. «Отправку мартовского конвоя пришлось отложить, а в апреле адмиралтейство предложило — и я согласился, чтобы снабжение России этим путем было прекращено до осенней темноты»[585], — писал Черчилль. Послание Сталина 2 апреля было кратким: «Я понимаю этот неожиданный акт, как катастрофическое сокращение поставок военного сырья и вооружения Советскому Союзу со стороны Великобритании и США… Понятно, что это обстоятельство не может не отразиться на положении советских войск»[586].

А тут еще Геббельсом была вброшена «катынская бомба», ставшая последней каплей в отношениях с лондонским польским правительством, немедленно присоединившимся к обвинениям Москвы. 24 марта Молотов вручил польскому послу Тадеушу Ромеру ноту, в которой говорилось, что «польское правительство в угоду тирании Гитлера наносит вероломный удар Советскому Союзу. Советскому правительству известно, что эта враждебная кампания против Советского Союза предпринята польским правительством для того, чтобы путем использования гитлеровской клеветнической фальшивки произвести нажим на советское правительство с целью вырвать у него территориальные уступки за счет Советской Украины, Советской Белоруссии, Советской Литвы». Назвав такую позицию предельно враждебной, Молотов заявил о разрыве дипотношений с польским эмигрантским правительством[587].

Рузвельт 26 апреля молил «определить свои действия не как полный разрыв дипломатических отношений между Советским Союзом и Польшей»[588]. Москва была непримирима. На этом фоне президент США предпринял попытку установить прямой личный контакт со Сталиным, пригласив его на неформальную встречу в районе Берингова пролива для обсуждения дальнейших военных планов. Сталин положительно отнесся к приглашению, подтвердив и место встречи — Фербенкс на Аляске и время — июль — август[589]. Но 4 июня как бы в ответ на это согласие Сталина Рузвельт и Черчилль проинформировали его о решениях американо-английской конференции в Вашингтоне, где было решено отложить открытие второго фронта еще на год. Последовал самый резкий обмен посланиями между союзниками за все время войны. «Должен Вам заявить, что дело идет не просто о разочаровании Советского Правительства, а о сохранении его доверия к союзникам, подвергаемого тяжелым испытаниям», — писал Сталин 24 июня. Майский и Литвинов были отозваны в Москву. Британский премьер был уязвлен до глубины души и даже подумывал о прекращении переписки.

Сталин в начале августа направил и Рузвельту вежливый отказ от встречи на Аляске со ссылкой на тяжелое положение на фронтах. Но добавил: «Что касается встречи представителей наших государств и, может быть, именно представителей, ведающих иностранными делами, то я разделяю Ваше мнение о целесообразности такой встречи в близком будущем». 5 сентября Черчилль писал Сталину: «Если приедет г-н Молотов, то мы пошлем г-на Идена». 11 сентября президент США прислал согласие: «Что касается встречи наших трех представителей, то я с радостью соглашусь с тем, чтобы местом встречи была Москва, а датой — начало октября, например 4-го, в понедельник». Сталин ответил на следующий день: «По вопросу о встрече трех наших представителей предлагаю считать согласованным место встречи — Москва, а также время встречи — 4 октября, как это предложил Президент… Что касается встречи трех глав правительств, то я не возражаю против Тегерана как места встречи»[590].

1 октября Черчилль известил Сталина, что рассчитывает направить в СССР четыре конвоя, первый из них — 12 ноября. В связи с этим встал вопрос об увеличении английского военного персонала на советском Севере. «Г-н Молотов настаивал на том, чтобы Правительство Его Величества согласилось с тем, чтобы количество британского военного персонала в Северной России не превышало количества советского военного персонала и персонала торгового представительства в Англии»[591]. Сталин жестко ответил, что «намерение направить в СССР северные конвои не является ни обязательством, ни соглашением, а всего лишь заявлением, от которого, как можно понять, британская сторона может в любой момент отказаться», а подавляющая часть британского персонала «уже в течение многих месяцев обречена на праздность» и также пытается «путем подкупа завербовать некоторых советских граждан в разведывательных целях». Черчилль счел, что этот ответ, как он поведал Рузвельту, «не совсем то, что можно было надеяться получить от джентльмена, ради которого мы идем на неудобную и дорогостоящую операцию». Черчилль задержал выход конвоев и вернул телеграмму только что назначенному послом Гусеву. Фон для начала Московской конференции был далеко не безоблачным. Англо-американцы готовились к жесткому торгу. Визит американской делегации, к которому подстраивал дату своего прибытия в Москву и Иден, несколько раз откладывался.

Наконец 19 октября министры иностранных дел «Большой тройки» впервые встретились за одним столом в особняке НКИД на Спиридоновке. Иден весьма точно описал приоритеты трех сторон на Московской конференции. «Русские были озабочены открытием второго фронта в Европе весной 1944 года. Сердцу Хэлла ближе всего была Декларация четырех держав о целях войны и международной организации по поддержанию мира. Моей целью было соглашение о создании механизма для консультаций между союзниками по европейским вопросам, связанным с войной, по мере того как они на нас надвигались… Я также хотел обсудить некоторые европейские проблемы с Молотовым и выработать, если возможно, общую политику на Балканах»[592]. В начале создавали прецеденты процедуры. Молотов предложил председательствовать поочередно.

— Если бы председатель каждый день менялся, то это было бы равносильно тому, как если бы каждый день менялось командование армии, — не согласился Хэлл[593].

Молотов занял привычное для него — пусть не на международных конференциях — председательское место и стал вести заседания, выражаясь современным языком, в технократической манере: строго по повестке и обсуждая формулировки представленных сторонами документов и поправки к ним. Кларк Керр писал: «Молотов вел заседания с устойчивым тактом, мастерством и растущим хорошим юмором, откладывая любой вопрос, который грозил обострением, и возвращался к нему, когда колючки были извлечены в ходе разговоров за едой и вином. То, как он вел дискуссии, вызывало наше уважение, а в конце еще и восхищение»[594].

Главную проблему начала переговоров описал Иден: «Во время нашей первой формальной встречи 19 октября комната была достаточно теплой, но господин Хэлл любил работать при температуре около 90 градусов (32 по Цельсию. — В. Н.), и он послал за пальто. Русские как гостеприимные хозяева отреагировали, и на следующем заседании стояла такая жара, что я думал, что потеряю силы. К счастью, три Державы сумели договориться о компромиссной температуре»[595].

«Меры по сокращению срока войны были поставлены на вершину повестки дня, и Молотов сразу же расчехлил свои батареи»[596], — заметил Иден. Нарком раздал записку с первыми пунктами советского проекта повестки: как ускорить открытие второго фронта, предложить Турции вступить в войну, а Швеции передать в распоряжение союзников свои военные аэродромы. Союзников приятно удивило смягчение тона по второму фронту. Британский министр сообщал в Лондон, что «мы очутились в неожиданно спокойных водах… Нет никаких обвинений насчет недавнего прошлого»[597].

20 октября слово было предоставлено военным — британскому начальнику штаба и министру обороны Исмею и секретарю Объединенного штаба США Джону Дину. Они описали подготовку к военной операции в Северной Франции, которой Молотов дал высокую оценку. 21-го рассматривали американское предложение о Декларации четырех держав. Москва не была уверена, что в их числе должен быть гоминьдановский Китай[598]. «Включение Китая в ряды великих держав занимало огромное место в умах Хэлла, как и Рузвельта, — свидетельствовал приехавший в Москву уже в качестве посла Гарриман. — … Потребовалась неделя, чтобы добиться согласия Молотова, да и то после того, как Хэлл в частной беседе сообщил ему, что исключение Китая будет иметь “самые ужасные последствия не только на Тихом океане, но и для общественного мнения Соединенных Штатов”»[599].

21-го вечером Иден и Керр встречались со Сталиным и Молотовым. Иден объяснил, какого большого напряжения сил требуют конвои от английского военно-морского флота. «Было решено, что Молотов и я встретимся завтра, я передаю ему список наших требований, и мы посмотрим, можно ли прийти к соглашению»[600]. А после утренней встречи с Молотовым 22 октября британский министр информировал Черчилля: «Разговор с Молотовым прошел хорошо. Он согласился на выдачу виз новым людям, которые нам нужны, и пойти навстречу по другим небольшим вопросам, касающимся конвоев. Эсминцы теперь могли отправиться в путь»[601]. На конференции в тот день говорили об Италии, где после высадки и успехов союзников было создано правительство маршала Бадольо.

— Демократизация итальянского правительства путем введения представителей антифашистских партий. Установление демократических свобод — свободы совести, свободы религии, свободы печати, слова, союзов, антифашистских групп. Ликвидация учреждений и организаций, созданных фашистским режимом и до сих пор не ликвидированных правительством Бадольо, — предлагал Молотов[602].

Эта позиция будет подтверждена в заключительной «Декларации об Италии».

По вопросу о том, расчленять Германию после войны или нет, не удалось прийти к какому-либо определенному мнению. Зато единодушие проявилось в вопросе об Австрии. Резолюцию предложил Иден: незаконность аншлюса, желание видеть «восстановленной свободную и независимую Австрию», не снимая с нее ответственность за участие в войне на стороне Германии, что будет принято во внимание с учетом «ее собственного вклада в дело ее освобождения». Молотов идею поддержал, она позволяла вбить большой клин между Веной и Берлином. Конференция примет «Декларацию об Австрии». Зампред советского правительства выступил с предложением о создании комиссии в составе представителей трех стран для «предварительной совместной разработки вопросов, связанных с утверждением всеобщей международной организации». Этот пункт декларации конференции станет важной вехой на пути создания Организации Объединенных Наций.

27 октября Иден, Керр и генерал Исмей обсуждали со Сталиным и Молотовым операцию в Италии. «В тот же вечер Сталин отвел меня в сторону и завел разговор о Молотове, — записал Иден. — Если он не сможет выезжать на конференцию за пределы России, то, как он сказал, это не смертельная проблема, поскольку Молотов пользуется его полным доверием; его присутствие будет равнозначно участию Сталина. Я ответил, что, к сожалению, два других главы государства предпримут дальние путешествия только для встречи с ним. Он неохотно согласился, но на меня произвело большое впечатление мнение Сталина о Молотове. Они были грозной парой»[603].

На другой день Иден сообщал Черчиллю: «Ваш жест в отношении конвоев произвел глубокое впечатление. Сегодня вечером, впервые за многие годы, Молотов и ряд его коллег прибыли на обед в наше посольство. В этой обстановке я многое бы дал, чтобы иметь возможность заключить конференцию каким-нибудь осязательным свидетельством нашей доброжелательности… Было бы очень хорошо, если бы я мог по крайней мере сказать Молотову, что в принципе мы согласны с тем, что советское правительство должно получить часть захваченных итальянских кораблей». Военный кабинет в принципе не возражал[604].

29 октября обсуждали деятельность Консультативного совета в Италии и создание более широкой Европейской консультативной комиссии. Иден предлагал, чтобы она могла рассматривать любые европейские вопросы. Молотов явно не хотел, чтобы «какая-то необъятная комиссия» в Лондоне становилась единственной площадкой для обсуждения европейских проблем, и технично использовал предложение Хэлла о том, чтобы «в Вашингтоне, Лондоне или Москве собирать совещание во главе с министром иностранных дел при участии двух послов союзных государств»[605]. Этот переговорный механизм был закреплен в решениях конференции.

Если до сих пор главными действующими лицами на конференции были Молотов и Иден, то при обсуждении экономических вопросов на первую роль вышел Хэлл. Еще до конференции Москва подтвердила, что заинтересована в помощи для восстановления народного хозяйства и в соглашениях об условиях международной торговли. Но быстро выяснилось, что проблемной становится тема репараций.

— Если заслуживают внимания заботы о жизненном уровне Германии после войны, то не в меньшей степени заслуживает внимания вопрос о жизненном уровне тех стран, которые пострадали от нападения Германии, — считал Молотов.

Другая тема была еще более тяжелой. Иден вновь поставил вопрос о желательности восстановления дипломатических отношений между Советским Союзом и Польшей и возобновления поставок польскому сопротивлению оружия и военных материалов.

— Оружие можно давать только в надежные руки, — ответил Молотов. — Никто так не заинтересован в хороших отношениях с Польшей, как мы — ее соседи. Мы стоим за независимую Польшу и готовы помочь ей, но надо, чтобы в Польше было такое правительство, которое было бы дружественно настроено в отношении СССР[606].

На этом обсуждение польского вопроса закончилось. Но Гарриман беспокоился, «как бы Молотов не принял молчание Хэлла за согласие. Шторм вокруг Польши был просто отложен»[607].

Иден зафиксировал, что вечером 30 октября «атмосфера неожиданно изменилась. Молотов оживился и стал деловитым. Он всегда был превосходным работягой, обладающим одинаковым мастерством как распутывать проблемы, так и замедлять скорость их решения. В течение часа или двух мы сделали все выводы из 10-дневных обсуждений»[608]. Советская сторона представила итоговые документы конференции в высокой степени готовности. В Екатерининском зале Кремля Сталин давал прием в честь участников конференции. Гарриман отметил атмосферу приема, которая была более «естественной, содержательной и интимной», чем прежде. «Сталин получал наибольшее удовольствие из всех присутствующих»[609]. Бережков вспоминал: «Вдруг я заметил, что Сталин наклонился в мою сторону за спиной Хэлла и манит меня пальцем. Я перегнулся к нему поближе, и он чуть слышно произнес:

— Советское правительство рассмотрело вопрос о положении на Дальнем Востоке и приняло решение сразу же после окончания войны в Европе, когда союзники нанесут поражение гитлеровской Германии, выступить против Японии…

Хэлла чрезвычайно взволновало это сообщение. Американцы давно ждали решения Москвы»[610].

Молотов подыграл руководителю. Он предложил Идену и Гарриману посмотреть советский фильм о войне с японцами на Дальнем Востоке в годы Гражданской войны (вероятно, «Воло-чаевские дни»).

Секретный протокол конференции, подписанный Молотовым, Хэллом и Иденом 1 ноября, содержал 10 приложений, охвативших все обсужденные вопросы. В особо секретном протоколе были три пункта: вторжение англо-американских войск в Северную Францию весной 1944 года, предложение Турции вступить в войну, Швеции — предоставить авиабазы. Наконец-то дали результат многочисленные ноты Молотова о нацистских военных преступлениях: была принята соответствующая декларация, которую затем опубликовали от имени Рузвельта, Сталина и Черчилля.

По окончании конференции Хэлл обратился к Молотову:

— Я уверен, что выражу не только собственное мнение, но и мнение г-на Идена, если скажу, что оба мы в восторге от манеры, с которой вы проводили работу конференции. Я лично присутствовал на многих международных конференциях и никогда не встречал такого опытного и искусного ведения работы[611].

В британском официальном отчете о конференции говорилось: «Молотов проводил заседания с неизменным тактом, мастерством и хорошим настроем. Его манера вести дискуссию завоевала наше уважение и искреннюю признательность»[612]. А Иден, выступая по итогам конференции в палате общин, сказал, что ему никогда не доводилось участвовать в заседании, где «председатель демонстрировал бы такое мастерство, терпение и аргументированность, как мистер Молотов, и… именно его руководство сложной и объемной повесткой дня привело нас к достигнутому успеху»[613]. Молотов был скромнее в оценке, которой делился с коллегами по НКИД: «Замечания и предложения советской делегации весьма серьезно принимались во внимание. В общем, работу конференции, принимая во внимание поставленную перед нами задачу, общую повестку дня, а также то, что это была первая встреча трех министров, следует считать удовлетворительной»[614].

Новая атмосфера в отношениях с союзниками наглядно проявилась на приеме в честь дипломатического корпуса, который Молотов устроил 7 ноября там же, на Спиридоновке. Гарриман зафиксировал: «Впервые Молотов и другие официальные лица Министерства (Наркомата. — В. Н.) иностранных дел были одеты в новую замечательную униформу, скроенную в военном стиле и покрытую золотым шитьем… Было большое количество советских жен, которых дипломатический корпус раньше никогда не видел. Известные русские писатели, артисты и музыканты, включая композитора Дмитрия Шостаковича в вечернем костюме, общались с иностранцами. Как будто русская элита получила команду в течение одного вечера отменить бойкот иностранцев, который на протяжении многих лет был железным правилом в Москве»[615]. Московская конференция сменила тональность отношений. Но главное, она проложила дорогу в Тегеран.

Рузвельт долго возражал против этого места встречи: он не мог отъехать туда, где в течение десяти дней не мог бы гарантированно подписать принятый конгрессом законопроект. Сталин уверял, что для него как Верховного главнокомандующего на сложном фронте протяженностью в 2600 километров невозможно выезжать дальше Тегерана. «Меня мог бы вполне заменить на этой встрече мой первый заместитель в Правительстве В. М. Молотов, который при переговорах будет пользоваться, согласно нашей Конституции, всеми правами главы Советского Правительства. В этом случае могли бы отпасть затруднения в выборе места встречи»[616].

Пока решался этот вопрос, Рузвельт и Черчилль договорились встретиться в Каире. Гарриман 5 ноября настоятельно советовал пригласить в Каир также советских представителей, чтобы у Москвы не создавалось впечатление, что ее опять ставят перед фактом уже принятых без нее решений. «Важно пригласить Молотова, как и военных. Его позиция второго лица после Сталина гораздо более очевидна, чем во время моих прежних посещений»[617].

Американский президент нашел решение, дающее ему возможность выехать в Тегеран: «Если я получу сообщение о том, что закон, требующий моего вето, прошел через Конгресс и направлен мне, я вылечу в Тунис». Сталин ответил 10 ноября: «Ваш план организации нашей встречи в Иране я принимаю. В. М. Молотов и наш военный представитель прибудут к 22 ноября в Каир, где и условятся с Вами о всем необходимом в связи с нашей встречей в Иране». Однако уже 12 ноября Сталин извещал, что «Молотов, к сожалению, не может приехать в Каир»[618]. Почему визит Молотова в Каир не состоялся? Авторитетные составители сборника документов Тегеранской конференции объясняют это тем, что в последний момент выяснился факт участия во встрече Чан Кайши[619]. Может быть. Сам Молотов объяснил это Гарриману нездоровьем Сталина, что требовало присутствия его первого заместителя в Москве[620]. Могло быть и другое: Сталин не хотел раскрывать карты перед Тегераном.

22 ноября Политбюро поручило комиссии ЦК и СНК в составе Маленкова, Кагановича и Щербакова «руководить партийными и государственными делами на время отъезда из Москвы тт. Сталина, Молотова, Ворошилова и Берия»[621]. Посадка в поезд осуществлялась с военной платформы под Москвой, и многие, в срочном порядке в него погрузившиеся, не имели представления ни о маршруте, ни о цели поездки. Так, Штеменко сказали только, что он должен, как обычно, трижды в день докладывать обстановку, связываясь с Генштабом со станций на маршруте по специальной связи[622]. Проехали Сталинград, Кизляр, Махачкалу, и наконец поезд остановился в Баку. Сталин и Молотов приехали в бакинский аэропорт, где их встретил главком ВВС Новиков. Он доложил, что «для немедленного вылета подготовлены два самолета: один из них поведет генерал-полковник Голованов, другой — полковник Грачев. А. А. Новиков пригласил Верховного главнокомандующего в самолет Голованова. Тот сначала, казалось, принял это приглашение, но, сделав несколько шагов, вдруг остановился.

— Генерал-полковники редко водят самолеты, — сказал Сталин. — Мы лучше полетим с полковником.

И повернул в сторону Грачева. Молотов и Ворошилов последовали за ним»[623].

Летели в Тегеран в сопровождении трех девяток истребителей — две по бокам, одна спереди и выше. В столице Ирана к трапу самолета стремительно подкатили несколько автомашин и столь же стремительно увезли руководителей делегации в советское посольство. На его обширной территории в огороженном парке располагалось несколько зданий. В одном из них остановились Сталин и Молотов. В другое, по рекомендации Молотова, из соображений безопасности переедет из американского посольства Рузвельт (к неудовольствию Черчилля, которому очень не нравились встречи руководства СССР с американским президентом в его отсутствие). В третьем проходили заседания. Английский премьер, по его свидетельству, очень удобно устроился в английской миссии. «Мне, — писал Черчилль, — нужно было пройти всего лишь несколько сот ярдов до здания советского посольства, которое на время превратилось, можно сказать, в центр всего мира»[624].

«Рузвельт переехал в здание советского посольства в 3 часа дня, а через 15 минут его посетил Сталин. Это была первая встреча между советским и американским лидерами. Знакомство сопровождалось обменом информацией о положении на фронтах. Затем наступил исторический момент. Впервые за одним столом сидели лидеры трех наиболее могущественных стран мира. «Первое пленарное заседание состоялось в советском посольстве в воскресенье 28 ноября в 4 часа дня. В просторном и красивом зале заседаний мы уселись за большим круглым столом, — фиксировал Черчилль. — Со мной были Иден, Дилл, три начальника штабов и Исмей. С президентом был Гарри Гопкинс, адмирал Леги, адмирал Кинг и два других офицера. Сталина сопровождали только Молотов и маршал Ворошилов. Мы сидели со Сталиным почти напротив»[625].

Председательствовал американский президент. После обзора ситуации на Тихоокеанском театре военных действий, который сделал Рузвельт, Сталин пролил бальзам на душу президента, подтвердив готовность вступить в войну с Японией после капитуляции Германии. Тем самым расположение Рузвельта для решения куда более важного для Москвы вопроса — о втором фронте — было обеспечено. Сталин со своей стороны дал обзор ситуации на советско-германском фронте и расставил приоритеты:

— Наилучший результат дал бы удар по врагу в Северной или в Северо-Западной Франции. Даже операции в Южной Франции были бы лучше, чем операции в Италии.

Черчилля такая перспектива не устраивала. Он предлагал захватить Рим, продвинуться до линии Пиза — Римини, оттуда предпринять высадку в Южную Францию и осуществлять рейды в Югославию. Но Сталин настаивал на приоритетности операции «Оверлорд»[626]. Вечером Рузвельт выступал в роли хозяина на обеде, который стал «настоящим подвигом филиппинских поваров, прибывших сюда за четыре часа до этого на чужую кухню, в которой не было самых необходимых вещей, в том числе и плиты»[627].

29 ноября в полтретьего Сталин и Молотов вошли в гостиную Рузвельта, где был и его сын Эллиот. «Сталин предложил президенту и Эллиоту русские сигареты с бумажным мундштуком в два дюйма. Оба взяли сигареты, сделали вежливо несколько затяжек и отложили в пепельницы. У Рузвельта под рукой были документы, которые он передал маршалу Сталину». Первым был отчет Управления стратегической службы о секретных визитах ее сотрудника майора Линна Фариша в Югославию, где Тито помог найти и вывезти из страны несколько десятков сбитых там американских пилотов[628]. Это помогло Тито заручиться симпатиями американцев, что Москву устраивало. Затем Рузвельт ознакомил присутствующих с предложениями по созданию возможностей для использования американской авиацией аэродромов на Украине и поделился соображениями по поводу участия СССР в войне с Японией. После этого президент перешел к своей излюбленной теме и предложил набросок будущей ООН. Сталин высказывал свои сомнения:

— Как мне кажется, малые страны в Европе будут недовольны такого рода организацией. Может быть, целесообразно создать европейскую организацию, в которую входили бы три страны — США, Англия и Россия и, может быть, еще какая-либо из европейских стран. Кроме того, вторую организацию, например, организацию по Дальнему Востоку[629].

Перед вторым пленарным заседанием, начавшимся в четыре часа, Черчилль выполнял ответственное задание: «Я по поручению короля вручил Почетный меч, который был изготовлен по специальному заказу Его Величества в честь славной обороны Сталинграда. Большой зал был заполнен русскими офицерами и солдатами. Когда после нескольких пояснительных слов я вручил это великолепное оружие маршалу Сталину, он весьма внушительным жестом поднес его к губам и поцеловал. Затем он передал меч Ворошилову, который его уронил»[630]. После церемонии участники конференции расселись за большим круглым столом для рассмотрения вопросов, подготовленных на заседании военных — Ворошилова, Маршалла и Брука. Неожиданно Сталин спросил:

— Кто будет назначен командующим операцией «Оверлорд»?

Рузвельт ответил, что вопрос пока не решен.

— Если это неизвестно, тогда операция «Оверлорд» является лишь разговором.

Здесь переговоры забуксовали. «Обедали мы у Сталина, в узкой компании: Сталин и Молотов, президент Гопкинс, Гарриман, Кларк Керр, я, Иден и наши переводчики, — писал Черчилль. — Усталости от трудов заседания как не бывало, было довольно весело, предлагалось много тостов»[631].

30 ноября в 13.30 встретились главы внешнеполитических ведомств, от США в этой роли в отсутствие Хэлла выступал Гопкинс. Согласились, чтобы после войны германские и японские базы должны перейти под контроль Объединенных Наций. Была в принципе одобрена формула решения польской проблемы, которую накануне Черчилль проиллюстрировал на трех спичках: переместить на запад границы и СССР, и Польши.

— Я считаю, что это было бы лучшим выходом из положения, — согласился Молотов[632].

Главы правительств встретились позже. Рузвельт начал с приятной новости:

— Сегодня Объединенный комитет начальников штабов с участием Черчилля и моим принял следующее решение: операция «Оверлорд» намечается на май 1944 года и будет проведена при поддержке десанта в Южной Франции.

— К моменту начала десантных операций во Франции русские подготовят сильный удар по немцам, — обещал Сталин и получил еще один словесный подарок — от Черчилля.

— Раньше англичане возражали против того, чтобы русские имели выход к теплым морям, но сейчас англичане не имеют против этого никаких возражений.

— Все это время англичане хотели задушить Россию, — заметил Сталин, — но если англичане не хотят больше душить Россию, то необходимо, чтобы они облегчили режим проливов[633].

В полшестого разошлись, чтобы успеть подготовиться к важному мероприятию — празднованию дня рождения Черчилля. Обед — примерно на сорок персон — прошел в британском посольстве. «На большом именинном пироге, — вспоминал Черчилль, — горело 69 свечей. Во время обеда было произнесено много речей, и большинство самых видных гостей, включая Молотова и генерала Маршалла, тоже внесли свой вклад… Я чувствовал, что мы достигли такой солидарности и такого настоящего товарищества, каких никогда прежде не достигали в этом великом союзе».

Как вспоминал Черчилль, 1 декабря за завтраком в советском посольстве «присутствовали также Молотов, Гопкинс, Нден, Кларк Керр и Гарриман. Первой темой нашего разговора был вопрос о вовлечении Турции в войну»[634].

— Во время заседания позавчера господин Черчилль говорил, что если Турция не вступит в войну, то права Турции в отношении проливов не могут оставаться неизменными. Не могли бы вы разъяснить это заявление, — поинтересовался Молотов.

— Я думаю, что режим проливов следует подвергнуть пересмотру хотя бы по той причине, что участниками конвенции в Монтрё являются японцы, — отвечал Черчилль.

— Независимо от того, вступит или не вступит Турция в войну, Дарданеллы должны быть свободны для прохода военных и торговых судов всех наций, — высказал свою позицию Рузвельт. — Они должны быть поставлены под контроль держав, осуществляющих полицейские функции[635].

Перешли к Финляндии. Черчилль заявил, что «ущерб, который причинили финны, напав на Россию и совершив, таким образом, недостойный и нелепый поступок, значительно превышает то, что может поставить такая бедная страна, как Финляндия». И добавил, что у него «в ушах еще звучит знаменитый лозунг: “Никаких аннексий и контрибуций”».

Сталин с широкой улыбкой ответил: «Я же сказал вам, что становлюсь консерватором»[636].

— Финны в течение двадцати семи месяцев держат под артиллерийским обстрелом Ленинград — вторую столицу Советского Союза, — заметил Молотов[637].

В 15.20, в промежутке между завтраком и вечерним заседанием Сталин и Молотов побеседовали с Рузвельтом, который напомнил, что остался необсужденным вопрос о создании международной организации.

— Я полагаю, что маршал Сталин понимает, что деятельность мировой организации будет зависеть от трех держав.

— В соответствии с предложением советской делегации на Московской конференции принято решение о том, что между тремя правительствами будет происходить обмен мнениями с целью конкретизации предложения о создании мировой организации и обеспечения в ней руководящей роли четырех держав, — заметил Молотов, напоминая о Китае[638].

Перешли в другую комнату и заняли места за столом конференции.

— Можем ли мы получить сейчас ответ на вопрос относительно передачи нам части итальянского торгового и военноморского флота? — поинтересовался Молотов.

— Ответ на этот вопрос очень прост, — ответил Рузвельт. — Мы получили большое количество итальянских кораблей. После войны они должны быть распределены между Объединенными Нациями.

Затем опять перешли к Польше. Предложения западных партнеров признать эмигрантское правительство Сталин, опираясь на данные разведки о связях агентов польского правительства с немцами, отверг с негодованием. По вопросу о границе на основе карт и текста радиограммы Керзона, которые раздобыл Молотов, Черчилль предложил формулу, получившую название «Тегеранская»: «В принципе было принято, что очаг польского государства и народа должен быть расположен между так называемой линией Керзона и линией реки Одер, с включением в состав Польши Восточной Пруссии и Оппельнской провинции». Сталин неожиданно выдвинул дополнительное условие:

— Русские не имеют незамерзающих портов на Балтийском море. Поэтому русским нужны были бы незамерзающие порты Кёнигсберг и Мемель и соответствующая часть территории Восточной Пруссии. Тем более что исторически — это исконно славянские земли.

Черчилль с грустью обещал подумать…

1 декабря состоялось еще одно немаловажное событие. «В Тегеране в 1943 году Сталин пошел на прием к юному шаху Ирана — тот даже растерялся»[639], — рассказывал Молотов. Рузвельт принял шаха в своей резиденции, Черчилль — в британском посольстве. Сталин стал единственным из глав «Большой тройки», кто запросил встречу с шахом в его собственном дворце, что доставило максимум хлопот советской службе безопасности. Шах высоко оценил такой жест. Сталин заверил его в стремлении укрепить Иран и личные позиции шаха, обещал передать иранской армии двадцать танков и столько же самолетов, направить советских военных инструкторов. Западные дипломаты расценили встречу как большой успех дипломатии Москвы[640]. Позже, на пенсии, Молотов был более скептичен в отношении усилий на ниве привлечения шаха на советскую сторону: «Сталин думал, что подействует на него, не получилось. Шах чувствовал, конечно, что мы не можем тут командовать, англичане, американцы рядом. Они постоянно держали его под контролем»[641].

Но в целом Тегеран был успехом для советской дипломатии. Удалось добиться конкретного обещания об открытии второго фронта, принципиально обговорить вопрос о западных послевоенных границах СССР. То, что выглядело как единственная уступка со стороны Москвы — обещание вступить в войну с Японией после победы над Германией, на деле отвечало реальным планам Сталина и Молотова на Дальнем Востоке. Важным было и установление личных связей с Рузвельтом, что позволило выделить внутри тройки большую двойку. Черчилль сокрушался, вспоминая Тегеранскую конференцию: «Я сидел с огромным русским медведем по одну сторону от меня и с огромным американским бизоном по другую: между этими двумя гигантами сидел маленький английский осел»[642].

Обратный путь Сталина и Молотова в Москву пролегал по прежнему маршруту: до Баку самолетом, за штурвалом которого сидел полковник Грачев, а затем поездом до Москвы. Они были в хорошем расположении духа. Сталинская правка циркуляра Молотова советским послам по итогам конференции была показательной: она сглаживала моменты расхождений между союзниками и усиливала впечатление о их согласии по основным вопросам[643]. В таком же оптимистическом ключе работали и советские СМИ.

Было признано целесообразным наладить контакты между союзными разведками. В декабре 1943 года в Москву как личный гость Гарримана прибыл начальник Управления стратегических служб США генерал Уильям Донован, который был принят Молотовым[644]. Руководитель внешней разведки Фитин вспоминал: «Нарком государственной безопасности и я были приглашены в Кремль, где нас принял В. М. Молотов. Он сообщил о прибытии в Москву Донована и его намерениях.

— Как вы на это смотрите? — спросил Молотов. — Видимо, нам отказываться не стоит, следует с ним встретиться и выяснить планы.

Здесь же приняли решение, что переговоры с Донованом должен вести я и о ходе переговоров подробно докладывать В. М. Молотову. На следующий день вместе с моим заместителем мы приняли генерала Донована и провели с ним обстоятельную беседу. Результаты встречи были доложены И. В. Сталину и В. М. Молотову, которые дали согласие на установление контактов. Предусматривались обмен разведывательной информацией, взаимные консультации во время проведения активных действий, оказание содействия в заброске агентуры в тыл противника, обмен диверсионной техникой и др.»[645].

В январе 1944 года в Москве был председатель управления по делам военного производства Нельсон. После визита он заявил: «В беседе со Сталиным, Молотовым и другими членами советского правительства я увидел суровый реализм, прямоту, в которой чувствуется уважение к себе. Все это убедило меня в том, что мы можем иметь дело с Россией с пользой для нас самих, для русских и в интересах прочного всеобщего мира»[646].

Сотрудничеств о с США налаживалось и по линии еврейских организаций. Еще в 1942 году был создан Еврейский антифашистский комитет во главе с Михоэлсом. Это был инструмент для связи с прогрессивными еврейскими международными организациями и возможного доступа к американскому капиталу. Судоплатов свидетельствует: «Задача специального разведывательного зондажа — установление под руководством нашей резидентуры в США контактов с американским сионистским движением в 1943–1944 годах — была успешно выполнена. Припоминаю также, что в этот период в советском руководстве действительно подумывали о возможности создания еврейской республики в Крыму на базе существовавших там до войны трех национальных районов. По предложению Молотова руководство ЕАК подготовило письмо, адресованное Сталину, с предложением создать в Крыму еврейскую республику»[647]. Для уверенности в том, что письмо не затеряется, «21 февраля его копия была направлена Молотову через П. С. Жемчужину, с которой Михоэлс как со своим “большим другом” имел соответствующую предварительную беседу»[648]. Руководство ЕАК, хотя его инициатива была отвергнута, продолжало надеяться.

Десять ударов

В 1944 году Ставка дала добро на проведение крупных операций на окружение противника силами сразу нескольких фронтов. Последовали хрестоматийные «десять сталинских ударов». Январь — наступление под Ленинградом и Новгородом, что позволило снять блокаду, вступить в Эстонию и Восточную Пруссию. В феврале — марте последовал удар в районе Корсунь-Шевченковского с освобождением всей Правобережной Украины и выходом на Днестр. В апреле — мае был нанесен третий удар на юге, от немцев очищены Крым и Одесса.

Все эти удары, как и каждый последующий, требовали серьезной работы НКИД, поскольку войска вступали на территорию зарубежных государств, в отношении которых свои планы имелись как у Москвы, так и у всех других столиц великих держав. Решающие победы и мощь Красной Армии открывали небывалые возможности для реализации самых смелых стратегических замыслов, позволяли решать исторические задачи российской внешней политики. Выполнение небывалых по многообразию и значимости задач требовало от дипломатов огромного напряжения сил, интеллектуальной мобилизации, круглосуточной деятельности в экстренном режиме.

Интеллектуальная работа по послевоенному устройству мира началась еще в декабре 1941 года, когда Лозовский написал Сталину и Молотову: «Хотя война в полном разгаре и неизвестно, когда она кончится, но исход войны уже ясен. Германия, Япония, Италия и их союзники будут разгромлены. В связи с этим пора уже начать подготовку мирной конференции, задачи которой будут гораздо сложнее задач Парижской мирной конференции, собравшейся после разгрома Германии в войне 1914–1918 гг.». Политбюро 28 января 1942 года приняло постановление «О комиссии по послевоенным проектам государственного устройства стран Европы, Азии и других частей мира». Возглавил ее Молотов, в состав вошли Вышинский, Деканозов, Лозовский, Соболев, Уманский, Суриц, академик Варга. 4 сентября 1943 года решением ПБ при Наркоминделе были образованы две комиссии: по вопросам мирных договоров и послевоенного устройства (под председательством Литвинова) и по вопросам перемирия, которую возглавил Ворошилов. Координировал работу комиссий Молотов[649].

Резкое повышение значимости международных вопросов привело к очередному перераспределению полномочий внутри высшего руководства и изменению сферы ответственности Молотова. Формальным поводом стал вдруг обнаружившийся избыток заместителей председателя СНК — их было тринадцать. В мае было принято постановление ПБ: «Освободить от обязанностей заместителей предсовнаркома тт. Мехлиса, Булганина, Вышинского, Первухина, Сабурова, Малышева, Кагановича». Новый состав Бюро СНК выглядел так: председатель Молотов, члены — Микоян, Вознесенский, Шверник, Андреев, Косыгин. А в Оперативное бюро ГКО вошли теперь Берия (на правах председателя), Маленков, Микоян, Вознесенский и Ворошилов[650]. Многие из тех наркоматов, включая оборонные, которые ранее находились в ведении Молотова, отошли другим членам высшего руководства, в первую очередь — Берии. Молотов же «дополнительно к возложенным на него обязанностям» должен был осуществлять «контроль и наблюдение за работой наркомюста, прокуратуры, комитета по делам высшей школы, Академии наук, ТАСС, Совета по делам Русской Православной Церкви». 16 мая Берия был назначен — наравне с Молотовым — заместителем председателя ГКО. Полагаю, дело не шло о «задвижении» Молотова, хотя круг его полномочий сужался. Вопросы оборонного производства уже не были критичными. И, напротив, внешняя политика становилась центральной. И в ГКО он продолжал играть ведущую роль.

Майский первым представил свои аналитические разработки Молотову. Центральной задачей он называл обеспечение гарантии безопасности Советского Союза и сохранение мира «в течение длительного срока» (30–50 лет). Майский полагал, что «СССР должен выйти из нынешней войны с выгодными стратегическими границами, в основу которых должны лечь границы 1941 года. Сверх того, было бы очень важно, чтобы к СССР перешли Петсамо, Южный Сахалин и цепь Курильских островов… У СССР должно быть также гарантированное свободное и удобное использование транзитных путей «через Иран к Персидскому заливу». Общая линия внешней политики должна была выглядеть так: «Укрепление дружественных отношений с США и Англией: использование в советских интересах англо-американского противоречия с перспективой все более тесного контакта с Англией; всемерное усиление советского влияния в Китае; превращение СССР в центр притяжения подлинно демократических элементов во всех странах, особенно в Европе; поддержание международной беспощадности к Германии и Японии вплоть до того момента, когда и если эти страны обнаружат искреннее стремление к переходу на рельсы настоящей демократии и социализма»[651].

Документы «Комиссии Ворошилова», которые воплотились в конкретные межсоюзнические договоренности по Германии, «свидетельствуют о том, что она строила свою работу, исходя из двух принципиальных установок: сохранения единства германского государства (включая его центральный правительственный аппарат), а также продолжения (и даже укрепления) в послевоенный период сотрудничества государств антигитлеровской коалиции… При всем желании трудно найти в разработках «Комиссии Ворошилова» что-либо напоминающее программу подготовки коммунистического захвата власти во всей Германии или же раздробления Германии на ряд мелких государств»[652].

Готовившиеся в НКИД планы послевоенного устройства не предполагали большевизации Восточной Европы. «СССР заинтересован в том, чтобы государственный строй этих стран базировался на принципах широкой демократии в духе идеи народного фронта». Основная угроза могла исходить «от преждевременных революций, так как они могут спровоцировать эскалацию напряженности в отношениях с Западом»[653]. Такие термины, как «советизация», «диктатура пролетариата», «социалистическая революция», были полностью исключены из лексикона не только высшего политического руководства, но и функционеров любого уровня, которых могли услышать за рубежом. Однако важная задача состояла в обеспечении участия в правящих коалициях тех сил, которые ориентировались на Советский Союз, прежде всего компартий.

На 1944 год перед Сталиным и Молотовым стояли и более конкретные внешнеполитические задачи: поощрение к выходу из войны европейских союзников Германии, восстановление суверенитета оккупированных немцами восточноевропейских государств — Чехословакии, Польши, Югославии, участие в создании международной организации безопасности и решении проблем послевоенного устройства таких стран, как Франция, Италия, Греция.

Стимулом для вмешательства СССР в итальянские дела стала история с обещанными в Тегеране кораблями. Сталин в письме своим коллегам от 29 января недоумевал, что «с итальянцами даже не говорилось ничего по этому поводу»[654]. Рузвельт и Черчилль обещали выполнить обещание за счет передачи не итальянских, а собственных кораблей. Корабли оказались те еще, многие — времен Первой мировой войны. Эта история лишний раз убедила Сталина и Молотова, что, будучи отстраненными от воплощения в жизнь даже уже решенного вопроса, они потом оказываются в положении бедных родственников. 15 января 1944 года Молотов удивил Гарримана требованием формально подключить СССР к работе СКК в Италии, коль скоро это была Комиссия Объединенных Наций[655]. Италию посетил Вышинский, обнаруживший готовность правительства Бадольо установить отношения с Москвой. В ночь на 4 марта Сталин принял Тольятти, которому предстояло вернуться на родину. Лидер итальянских коммунистов так записал основное содержание разговора: «Существование двух лагерей (Бадольо-король и антифашистские партии) ослабляет итальянский народ»[656]. Из этого следовали инструкции: компартии не требовать немедленного отречения короля, не отказываться от вхождения в правительство Бадольо, концентрировать усилия на создании и укреплении единства для противостояния Германии[657]. 7 марта итальянское правительство обратилось к Москве с просьбой об установлении официальных отношений и 11 марта такое согласие получило. Союзники протестовали против «одностороннего и несвоевременного» решения Москвы.

— Наше положение в Италии не было равноправным, — объяснил Молотов[658].

Тольятти, вернувшийся после восемнадцатилетнего изгнания, немедленно стал одной из ключевых политических фигур в стране, выдвинув идею национального компромисса. 22 апреля было сформировано новое правительство национального единства во главе с Бадольо, в состав которого вошли и коммунисты, а Тольятти стал министром без портфеля[659].

В качестве образца обращения с соседями в Москве явно хотели бы видеть отношения с Чехословакией. Поддерживались предельно корректные отношения с лондонским правительством Бенеша, не предпринималось никаких шагов к созданию просоветского противовеса ему ни в СССР, ни на освобождаемой территории страны. В конце 1943 года Бенеш находился в Советском Союзе две недели с официальным визитом, и 12 декабря Молотов и чехословацкий посол в Москве Фирлингер подписали договор о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве[660].

26 марта советские войска подошли к румынской границе на реке Прут и остановились. В сентябре 1943 года был создан Рабочий комитет румынских антифашистских организаций, под Рязанью началось формирование 1-й румынской добровольческой армии, которая войдет в состав 2-го Украинского фронта[661]. 2 апреля 1944 года Молотов уверил: «Советское правительство заявляет, что оно не преследует цели приобретения какой-либо части румынской территории или изменения существующего общественного строя Румынии»[662]. Компартия Румынии договорилась с социал-демократами, деятелями национал-либеральной и национал-царанистской партии и даже дворцовыми кругами для создания Национально-демократического блока.

Появление советских войск на Пруте обеспокоило англичан — за этим им мерещилась перспектива выхода СССР в Средиземноморье через Грецию или Турцию. Беспокойство усилилось, когда Москва воспользовалась восстанием в греческих вооруженных силах в Египте, чтобы заявить о несогласии с британскими действиями по подавлению бунта. 16 апреля Черчилль направил письмо Молотову, давая объяснение беспорядкам, и фактически предложил сделку: признание советского доминирования в Румынии взамен на признание Греции частью английской сферы влияния[663]. Так в переписке Черчилля с Молотовым наметились первые контуры будущей договоренности о разделе сфер интересов в Восточной Европе. Правда, с этим не согласился Вашингтон[664]. Но, несмотря на разногласия, 13 мая 1944 года три союзные державы выступили с последним предупреждением Румынии, а заодно — Финляндии и Венгрии: «Эти государства все еще могут путем выхода из войны и прекращения своего пагубного сотрудничества с Германией, путем сопротивления нацистским силам всеми возможными средствами сократить срок европейской борьбы, уменьшить собственные жертвы, которые они понесут в конечном счете, и содействовать победе союзников»[665].

Сотрудничество держав — пусть и непростое — проявилось и в деле создания новой международной организации. В Кремле изначально было понятно, что в ней СССР был обречен оставаться по любому вопросу в меньшинстве, рассчитывая лишь на собственный голос. Молотов предложил оригинальный выход: придать видимость суверенитета союзным республикам, сделав их субъектами международного сообщества. Почему бы и нет, ведь британские доминионы Канада, Южно-Африканский Союз, Австралия, Новая Зеландия, даже колония Индия были полноценными участниками Объединенных Наций. Предложение Молотова формально вылилось в решение преобразовать Наркомат обороны и Наркоминдел из общесоюзных в союзно-республиканские. А уже 1 февраля Молотов делал соответствующий доклад на Верховном Совете СССР. Основной упор — на торжество ленинско-сталинской национальной политики. Максимум откровенности, которую Молотов себе позволил, — признание, что «это не только в интересах тех или иных отдельных союзных республик, но и в интересах всего дела расширения международных связей и укрепления сотрудничества СССР с другими государствами, что так важно во время войны и что даст свои плоды также в послевоенный период»[666].

На пленуме Молотов был откровенен:

— Это очевидно будет означать, что участие и удельный вес представительства Советского Союза в международных органах, конференциях, совещаниях, международных организациях усилится[667].

Между тем 16 марта Керр вручил Молотову меморандум, в котором трем правительствам предлагалось обменяться соображениями по вопросам создания международной организации. Дождавшись английских и американских предложений, нарком ответил 4 апреля: «В первую очередь должны быть обсуждены основные вопросы, как, например, соотношение между общей организацией и директивными органами, порядок принятия решений как общей организацией, так и директивными органами, упомянутая в английском перечне “связь соглашений о взаимной обороне и эвентуальных региональных систем с системой всеобщей безопасности”»[668].

Примечательно, что, уделяя самое пристальное внимание политическим вопросам создания международной организации, советская дипломатия не проявила большого интереса к вопросам формирования новых мировых финансовых институтов. В апреле Гарриман запросил у Молотова официальную позицию Москвы в отношении плана Моргентау о создании Международного валютного фонда, из которого вскоре родится бреттон-вудская система. 20 апреля Молотов вручил ответ, который, уверен, удивил даже этого видавшего виды дипломата и бизнесмена: «Откровенно говоря, правительство СССР еще не успело изучить его основные положения, однако если правительству США необходимо иметь голос СССР для обеспечения должного эффекта во внешнем мире, то советское правительство согласно дать распоряжение своим экспертам, чтобы они солидаризировались с проектом г-на Моргентау»[669]. Это был карт-бланш американцам.

Обсуждение конкретного плана создания ООН началось на конференции в вашингтонском пригороде Думбартон-Оксе, где СССР, учитывая ее предварительный характер, представлял ставший послом в США Громыко. 31 июля он впервые заявил госсекретарю Хэллу, что «союзные советские республики должны быть в числе инициаторов создания организации безопасности». Реакция США последовала на следующий день в письме Рузвельта Сталину: «Весь проект… определенно оказался бы в опасности, если этот вопрос был поднят на какой-либо стадии до окончательного учреждения Международной организации»[670]. Очевидные разногласия существовали по процедуре голосования. Американцы и англичане, уверенные в способности получить большинство по любому вопросу, возражали против права вето, которое советская сторона рассматривала как краеугольный камень будущей организации. Вопрос так и не был решен, но это не помешало позитивным оценкам конференции советским руководством.

…«Поздравляю Вас с большой победой союзных англо-американских войск — взятием Рима»[671], — писал Сталин Черчиллю 5 июня. А на следующий день началась операция «Оверлорд». Для десанта западными союзниками были выделены четыре армии — 39 дивизий, 10 бронетанковых бригад в составе почти 2,9 миллиона военнослужащих с 6 тысячами танков и САУ[672]. Высадка англо-американских войск в Нормандии, сковавшая значительную часть немецких сил на Западном фронте, стала хорошим фоном для крупных наступательных операций Красной Армии, которая переносила военные действия за пределы СССР. Комиссия Ворошилова в июле — августе готовила новые проекты капитуляции для каждого из союзников Германии. Представленные Молотову, они стали основой для будущих соглашений о перемирии с ними. Первым был готов проект для Финляндии.

Четвертый сталинский удар — атака, начавшаяся 10 июня на Карельском перешейке и в районе Ладоги. 21 июля соединения Ленинградского фронта вышли к границе Финляндии и предоставили возможность для активных действий дипломатам. Собственно, еще в марте в Москву прибыла финская правительственная делегация. Однако предложения Молотова — выход Финляндии из войны, разрыв с Германией, разоружение и интернирование частей вермахта, выплата репараций, восстановление границы 1940 года и отказ от Петсамо — не были приняты. Финны, опасаясь военного столкновения с Германией, заявили, что у них не будет денег на репарации. Но 4 сентября Финляндия смирилась, объявив о прекращении огня. В Москве премьер Хаскель подписал соглашение о перемирии. Ввод советских войск в Финляндию или изменение ее строя не предусматривались.

Операция «Багратион» развернулась в июне — августе на фронте протяженностью 1200 километров. Восточнее Минска были окружены и уничтожены более двадцати германских дивизий группы армий «Центр», после чего наши войска освободили Белоруссию, ббльшую часть Литвы и Восточной Польши. Началось практическое решение польского вопроса. После некоторых колебаний Москва дала зеленый свет формированию новых органов польской власти из лояльных ей политиков из Крайовой Рады Народовой. 22 июля в освобожденном Люблине был образован Польский комитет национального освобождения (ПКНО) во главе с Берутом. Вместе с тем в тот момент не исключалась возможность коалиции «лондонцев» и «люблинцев». Черчилль умолял Сталина срочно принять Миколайчика, и тот отправился в Москву. В эти дни эмигрантское правительство мобилизовало своих сторонников внутри Польши для реализации единственно возможного сценария, позволявшего ему оказаться у власти, — самим освободить Варшаву до прихода туда Красной Армии.

Миколайчик, изначально называвший руководство ПКНО «узурпаторами», вместе с председателем Национального совета Грабским и министром иностранных дел Ромером прибыл в Москву 29 июля. Только на встрече с Молотовым 31 июля он счел нужным туманно, не раскрывая детали, сообщить:

— Польское правительство обдумывает план генерального восстания в Варшаве и хотело бы просить советское правительство о бомбардировке аэродромов около Варшавы.

— До Варшавы осталось всего лишь около десяти километров, — ответил озадаченный нарком[673].

При этом Миколайчик не упомянул, что восстание начнется уже на следующий день[674]. В западной и польской литературе общим местом является обвинение СССР в нежелании по политическим мотивам помочь восстанию, которое в итоге будет потоплено немцами в крови. Конечно, Сталин был очень недоволен, что о подготовке восстания и о необходимости его поддержать он узнал постфактум. Войска 1-го и 2-го Белорусского фронтов, действовавшие на варшавском направлении, наступали с 23 июня и прошли с огромными потерями 500 километров. Немедленно перейти в новое наступление они были не в силах. «Все произошло настолько неожиданно, что мы терялись в догадках и вначале думали: не немцы ли распространяют эти слухи, а если так, то с какой целью? Ведь, откровенно говоря, самым неудачным временем для начала восстания было то, в какое оно началось, — писал участник событий маршал Рокоссовский. — …Сталин спросил, в состоянии ли войска фронта предпринять сейчас операцию по освобождению Варшавы. Получив от меня отрицательный ответ, он попросил оказать восставшим возможную помощь, облегчить их положение»[675].

Сталин вместе с Молотовым принял польскую делегацию 3 августа. Выслушав пожелания Миколайчика о признании Москвой его правительства национального единства и оптимистическую информацию об успехах восстания, Сталин обещал помочь варшавянам оружием, но состав нового правительства предложил обсудить с ПКНО [676]. В то же время в Москве появилась информация и о замыслах руководителей восстания: ее предоставили и спецслужбы, и приехавшие из Варшавы Берут со товарищи. Причем именно их встречали с официальными почестями, включая почетный караул и исполнение гимна. Миколайчику пришлось вести переговоры с представителями ПКНО. Обе стороны переговоров услышали от Молотова:

— Советское правительство отложило достаточное количество оружия, чтобы оснастить польскую армию. При этом оно не смотрит, к какой партии принадлежит тот или иной поляк. Важно лишь, чтобы это был хороший поляк, готовый сражаться за свой народ. Хорошо бы представителям лондонского правительства договориться с представителями ПНКО. «Ищите и обрящете»[677].

Вечером 9 августа делегацию эмигрантского правительства принял кремлевский тандем. Миколайчик взмолился о помощи полякам, борющимся в Варшаве. Сталин обещал помочь, но это было не так просто осуществить. Начало восстания заставило немцев перебросить к Варшаве мощные подкрепления, что остановило и советские войска. Гудериан писал, что «попытка русских захватить Варшаву внезапным ударом с ходу разбилась о стойкость немецкой обороны, несмотря на восстание поляков, которое, с точки зрения противника, началось преждевременно»[678]. Молотов 11 августа говорил Гарриману:

— Непонятно, каким образом поляки рассчитывали осуществить это дело. Они начали свое рискованное предприятие 1 августа. Мы узнали из телеграммы «Рейтера», полученной 2 августа. Нашим войскам теперь приходится брать Варшаву не в лоб, а обходным движением[679].

Западная пресса и парламентарии заходились на тему преданных Москвой польских патриотов. Британская авиация начала, неся огромные потери, прорываться к Варшаве и сбрасывать туда грузы, которые по большей части доставались немцам. Самолетам не хватало горючего на обратный путь, союзники запросили возможность использовать советские аэродромы для осуществления поставок в Варшаву. Молотов отвечал Керру: «Советское правительство, безусловно, возражает против того, чтобы американские и английские самолеты, сбрасывая вооружения в районе Варшавы, приземлялись на советской территории, так как советское правительство не хочет связывать себя ни прямо, ни косвенно с авантюрой в Варшаве»[680]. Керр не отступал, усилив 17 августа нажим на Молотова, который жестко подчеркнул:

— Нет необходимости доказывать, что советский народ понес наиболее значительные потери, чем кто-либо другой, в борьбе за общее дело и, в частности, за освобождение Польши[681].

Действительно, в августе — первой половине сентября 1-й Белорусский и 1-й Украинский фронты потеряли 289 тысяч солдат и офицеров. Прекратив наступление на других направлениях, они получили приказ Ставки двигаться к Варшаве. В ночь на 16 сентября совместно с 1-й Польской армией они форсировали Вислу, но не смогли удержаться на захваченных плацдармах. Маршал Жуков, который был специально послан Ставкой в район Варшавы в конце сентября, писал: «Я установил, что нашими войсками было сделано все, что было в их силах, чтобы помочь восставшим, хотя…. восстание ни в какой степени не было согласовано с советским командованием»[682]. 2 октября восстание было подавлено немцами. В Варшаве погибли 200 тысяч человек.

Шестой сталинский удар наносился 1-м Украинским фронтом в районе Львова с последующим форсированием Вислы и образованием Сандомирского плацдарма. Это создавало непосредственную угрозу Словакии, куда 29 августа были введены немецкие войска из Польши, Чехии и Австрии. На следующий день словацкий Национальный совет объявил о низвержении правительства Тисо и восстановлении Чехословакии. Из СССР в Словакию были срочно переброшены чехословацкие подразделения и советские партизанские отряды. В сентябре вперед пошли силы 1-го и 4-го Украинских фронтов. Но впереди лежал укрепленный горный перевал Дукла, и потребовался месяц, чтобы ворваться в Словакию. 26 ноября собрание местных комитетов Карпатской Украины приняло решение о присоединении к СССР. В конце декабря Молотов дал понять, что Москва желала бы согласия Чехословакии на добровольное присоединение Закарпатья к Советскому Союзу. В январе — феврале 1945 года в результате Западно-Карпатской операции были освобождены Словакия и Моравия, после чего правительство Бенеша переехало в Кошице.

Седьмой удар — Ясско-Кишиневская операция, приведшая к ликвидации двадцати двух немецких дивизий, освобождению Молдавской ССР и вступлению в Румынию. 23 августа в Бухаресте произошло вооруженное восстание, Антонеску оказался под стражей. Главой государства был провозглашен король Михай, от чьего имени на следующий день была издана декларация о прекращении военных действий. Под председательством генерала Сатанеску было создано правительство национального единства из либералов, национал-царанистов, социал-демократов и коммунистов. 26 августа Молотов поставил Керра и Гарримана перед фактом: «Переговоры по перемирию должны проходить в Москве». И проинформировал, что в целях поддержания авторитета новых властей СССР намерен сократить размер требуемых репараций, выделить свободную зону для пребывания румынского правительства и дать немецким войскам 15 дней для ухода из страны[683].

Из Бухареста и Каира были доставлены представители как правительства национального единства, так и эмигрантского для переговоров с Молотовым. Когда проект соглашения был готов, пригласили Гарримана и Керра. Договор был подписан 12 сентября, Румыния выставляла против Германии «не менее 12 пехотных дивизий со средствами усиления»[684]. В качестве награды за это союзники признали «несуществующим» решение Венского арбитража 1940 года, которым Северная Трансильвания передавалась Венгрии. Красная Армия почти без сопротивления прошла через Румынию и 2 сентября вышла к границам Болгарии, 6 сентября — к границам Югославии и после боев в Трансильвании 22 сентября — к венгерским пределам.

Болгария объявила войну США и Англии в декабре 1941 года, но формально не воевала с Москвой. Однако болгарские порты и аэродромы были предоставлены Германии для операций против Советского Союза. 5 сентября СССР объявил состояние войны с Болгарией, которая тут же заявила о разрыве отношений с Германией и запросила о перемирии. Керр и Гарриман поспешили к Молотову с недоуменным протестом против того, что Москва без консультаций с союзниками объявила Софии войну в тот момент, когда она предпринимала попытки заключить мир с союзниками.

«Поможет ли разрыв СССР с Болгарией борьбе союзников против Германии? — поинтересовался Молотов у собеседников. Те ответили утвердительно. — Смена правительства в Болгарии была лишь переодеванием. После того, как третье болгарское правительство не решило вопроса о разрыве с Германией и объявлении ей войны, действия советского правительства были вынужденным и неотложным шагом»[685].

София объявила войну Берлину, войска 3-го Украинского фронта и силы Черноморского флота беспрепятственно вступили в Болгарию. Одновременно коммунисты организовали восстание, и 9 сентября партизанские и рабочие отряды взяли стратегические пункты в Софии. К власти пришло правительство Отечественного фронта во главе с Георгиевым. Регентский совет при малолетнем царе Борисе возглавил коммунист Павлов.

После выхода из войны Болгарии создались условия и для освобождения Югославии, где позиции СССР подкреплялись наличием мощной партизанской Народно-освободительной армии во главе с Тито, который еще в конце 1943 года возглавил Национальный комитет освобождения Югославии с функциями временного правительства. Весной 1944 года в Москву прибыла военная миссия НКОЮ, в которую входил Милан Джилас, ставший позднее мемуаристом и ярым антисоветчиком. 19 мая его принял Сталин, который «сразу перешел к отношениям с королевским югославским правительством в эмиграции, спросив Молотова:

— А не сумели бы мы как-нибудь надуть англичан, чтобы они признали Тито — единственного, кто фактически борется против немцев?

Молотов усмехнулся — в усмешке была ирония и самодовольство:

— Нет, это невозможно, они полностью разбираются в отношениях, создавшихся в Югославии.

Меня привел в восторг этот непосредственный обнаженный подход, которого я не встречал в советских учреждениях, тем более в советской пропаганде»[686].

Черчилль вел с Молотовым интенсивную переписку по югославским делам, в которой центральным было желание Лондона примирить Петра II и Тито. Молотов не был уверен в целесообразности вовлечения короля во внутриюгославский процесс: «Трудно из Москвы судить о том, что могут дать переговоры с королем Петром, который связан с генералом Михайловичем, давно уже полностью дискредитировавшим себя. Изменения в югославском правительстве, если они не будут пользоваться соответствующей поддержкой маршала Тито и Народно-освободительной армии Югославии, вряд ли могут принести какую-либо пользу»[687].

Король и сам не оставлял попыток наладить отношения с Москвой. В официальном сообщении о своей женитьбе на Александре Греческой он назвал Сталина и Молотова «дорогими и великими друзьями». Джилас в этой связи вспоминал: «Сталин спросил, на ком женился югославский король Петр II. Когда я сказал, что на греческой принцессе, он шутя заметил:

— А что, Вячеслав Михайлович, если бы я или ты женился на какой-нибудь иностранной принцессе, может, из этого вышла бы какая-нибудь польза?

Засмеялся и Молотов, но сдержанно и беззвучно»[688].

Немецкая разведка вычислила местонахождение штаба Тито в Боснии, но ему удалось спастись на советском самолете. Англичане переправили его на остров Вис в Адриатике, где Лондон 16 июня сумел организовать подписание соглашения между Тито и главой эмигрантского правительства Шубашичем[689]. Когда Красная Армия через Румынию и Болгарию подошла к границе Югославии, Тито тайно сбежал с острова Вис. 21 сентября человек, которому суждено будет сыграть в судьбе Молотова роковую роль, в роскошной, шитой золотом шинели от итальянских кутюрье вступил на московскую землю. Тито просил у Сталина и Молотова ввести советские войска в те районы Сербии, где действовали его боевые отряды. Чтобы не осложнять и без того непростое положение Тито, вступление советских войск в Югославию было представлено как инициатива исключительно советского военного командования[690]. В ночь на 29 сентября советские войска из Болгарии вступили на югославскую территорию.

Вся тщательно выстроенная англичанами система влияния на Балканах шла прахом. Черчилль решил форсировать встречу на высшем уровне. Рузвельт, занятый президентскими выборами, уговорил принять в качестве третьего участника разговоров Гарримана. Черчилль прибыл в Москву 9 октября. «Нас исключительно сердечно и торжественно встретили Молотов и многие высокопоставленные русские деятели. В 10 часов вечера состоялась наша первая важная встреча в Кремле. На ней присутствовали только Сталин, Молотов, Иден, Гарриман и я, а также майор Бирс и Павлов в качестве переводчиков»[691]. Черчилль, подарив Сталину свой портрет с автографом, решительно начал:

— Наиболее трудной проблемой является проблема Польши. Нехорошо, что у обеих сторон имеются «боевые петухи».

— Без петухов было бы трудно обойтись. Например, петухи подают сигнал — «пора вставать», — проявил орнитологические познания Сталин.

Договорились срочно пригласить в Москву Миколайчика и люблинских поляков. Черчилль впервые дал понять, что будет поддерживать принцип единогласия в Совете будущей международной организации, исходя из чисто практических соображений: он хотел права вето при решении вопросов о судьбе британских колоний[692]. Затем Черчилль перешел действительно к главному, что заставило его ехать в Москву. В мемуарах он написал: «Создалась деловая атмосфера, и я заявил: “Давайте урегулируем дела на Балканах. Ваши армии находятся в Румынии и Болгарии. У нас есть там интересы, миссии и агенты. Не будем ссориться из-за пустяков. Что касается Англии и России, согласны ли вы на то, чтобы занимать преобладающее положение на 90 процентов Румынии, на то, чтобы мы занимали также преобладающее положение на 90 процентов в Греции и пополам — в Югославии?” Пока это переводилось, я взял пол-листа бумаги и написал:

“Румыния: Россия — 90 процентов. Другие — 10 процентов.

Греция: Великобритания (в согласии с США) — 90 процентов. Россия — 10 процентов.

Югославия — 50:50 процентов.

Венгрия — 50:50 процентов.

Болгария: Россия — 75 процентов. Другие — 25 процентов”.

Я передал этот листок Сталину, который к этому времени уже выслушал перевод. Наступила небольшая пауза. Затем он взял синий карандаш и, поставив на листке большую птичку, вернул его мне… Исписанный карандашом листок бумаги лежал в центре стола. Наконец я сказал: “Не покажется ли несколько циничным, что мы решили эти вопросы, имеющие жизненно важное значение для миллионов людей, как бы экспромтом. Давайте сожжем эту бумажку”. “Нет, оставьте ее себе”, — сказал Сталин»[693].

Черчилль, описывая в мемуарах «процентную сделку», пропустил один существенный обмен репликами:

— Нужно было бы исправить цифру по Болгарии, — заметил Сталин.

— Вообще говоря, мне на Болгарию наплевать. Может быть, этот вопрос обсудят между собой Иден и Молотов[694].

На том и порешили. А то из мемуарной и исторической литературы следует, что на следующий день Молотов по собственной инициативе обрушился на бедного Идена, требуя изменить цифры, ранее уже согласованные Сталиным и Черчиллем. В 7 часов вечера 10 октября Иден был у Молотова, который — в порядке уступки — согласился, чтобы условия перемирия с Болгарией были подписаны и британским представителем. Затем перешли к процентам:

— Нельзя ли договориться, чтобы не только в отношении Болгарии, но и Венгрии и Югославии соотношение было 75 на 25 процентов?

— Но это гораздо хуже, чем то, о чем шла речь накануне, — возразил Иден.

— Тогда пусть будет 90 и 10 для Болгарии, 50 на 50 для Югославии, а для Венгрии договоримся дополнительно, — настаивал Молотов[695].

Иден в конце концов заявил, что его не интересуют цифры. «Все, что я хочу — быть уверенным, что мы будем иметь большее право голоса в Болгарии и Венгрии, чем мы согласились иметь в Румынии, и что мы будем проводить совместную политику в Югославии». И занес в дневник: «Это была настоящая битва, и я не мог отступить и не отступил». А на следующий день Иден, к собственному удивлению, зафиксировал: «С Молотовым в три часа. Все было настолько гладко, насколько жестко все было вчера, и мы получили то, что хотели почти по всем позициям. Процентов на девяносто»[696]. На самом деле сошлись на формулах 80:20 и для Болгарии (Черчилль изначально предлагал 75:25), и для Венгрии (было 50:50)[697]. Небольшой, но результат. Молотов боролся за каждый сантиметр советского влияния.

Вечером 11 октября состоялось уникальное событие в дипломатической жизни Москвы. «Помнится, какая была суета у нас в секретариате Молотова и, особенно, в английском посольстве на Софийской набережной, когда Сталин принял приглашение Черчилля с ним там поужинать, — вспоминал Бережков. — Это казалось невероятным. Ведь “отец народов” до того никогда не посещал иностранные посольства. Вячеслав Михайлович заранее послал меня туда со списком главных гостей, чтобы посольство заготовило пригласительные карточки. С нашей стороны на ужине помимо Сталина были Молотов, Вышинский, Литвинов и Каганович. Молотов, захвативший с собой нас с Павловым, прибыл раньше других»[698]. Черчилль писал: «Полиция приняла все необходимые меры предосторожности. Один из моих гостей, Вышинский, проходя мимо вооруженной охраны НКВД, стоявшей на лестнице, заметил: “Видимо, Красная Армия одержала новую победу. Она заняла английское посольство”»[699].

13 октября лондонские поляки были доставлены в кабинет Молотова. Миколайчик поинтересовался, что нужно для успеха переговоров.

— Для этого нужна добрая воля, — заметил Молотов. — Польша много натерпелась за эту войну, и хорошо было бы, если бы она встала на ноги как хороший сосед Советского Союза.

Миколайчик заверил, что поляки это хорошо понимают. В пять вечера Сталин, Молотов, Черчилль, Иден, Керр, Гарриман ждали его в особняке НКИД на Спиридоновке. Миколайчик представил меморандум, который не устроил Сталина:

— Меморандум страдает двумя большими дефектами. Первый состоит в том, что он игнорирует существование ПКНО. Но как можно игнорировать такой факт?.. Второй недостаток заключается в том, что он не дает ответа на вопрос о линии Керзона. Если поляки хотят иметь отношения с Советским Союзом, то без признания линии Керзона они этих отношений не установят.

Черчилль поддержал требования России «не потому, что она сильна, но потому, что она права». Молотов напомнил о договоренностях в Тегеране и позиции Соединенных Штатов. Миколайчик стоял на своем[700]. В тот же день, в 10 часов вечера, в том же составе встречались с люблинцами. На западных участников впервые с ними встретившиеся представители ПКНО произвели предсказуемо негативное впечатление. «Вскоре стало ясно, что люблинские поляки — просто пешки России»[701], —напишет Черчилль. Было очевидно, что согласие между двумя польскими правительствами будет нелегким, если вообще возможным. Молотов предложил формулу: в случае признания лондонским правительством границы по линии Керзона, в будущем кабинете и лондонцы, и люблинцы получат по 40 процентов, а остальные 20 процентов придутся на представителей освобожденной Польши. Именно эту процентную договоренность Миколайчик должен был согласовать с членами своего правительства[702].

Вечером состоялось представление в Большом театре. События в театре описала дочь Гарримана Кэтлин в своем послании невестке Черчилля Памеле Черчилль: «Поднялись овации, каких я раньше никогда здесь не слышала, и Дядя Джо отошел назад, чтобы премьер-министр мог принять все аплодисменты на себя. Но он послал Вышинского вернуть Д. Дж. на место, они стояли вместе, и аплодисменты продолжались много минут. Это было потрясающе… Между двумя актами мы направились на ужин с рассадкой, на котором председательствовал Молотов. За столом было человек 12, для меня все это было так волнующе. Были тосты за каждого, и Сталин был очень забавным, когда Молли (как стали называть нашего героя в дипкорпусе. — В. Н.) встал и поднял бокал за Сталина с короткой, обычной фразой о “нашем великом лидере”. Сталин, выпив, заметил: “Я думал, он собирался сказать обо мне что-то новенькое”. Молли ответил мрачно: “Это всегда удачный тост”. У Молли чертовское чувство юмора и красивые сверкающие глаза»[703]. Из театра лидеры переместились в кабинет Молотова, где обсудили военные темы.

В аэропорт для проводов Черчилля приехал Сталин, и премьер-министр пригласил его и Молотова осмотреть кабину своего самолета. Она была прекрасно оборудована. Сталин не удержался от замечания — «теперь ему понятно, почему премьер-министр так любит летать по белу свету»[704]. Но вскоре стало ясно, что разговоры о Польше шли впустую. 24 ноября Миколайчик ушел с поста премьера, и новое эмигрантское правительство оказалось гораздо более антисоветским. ПКНО был признан в Москве как Временное правительство. Протесты союзников на сей счет воспринимались просто как лицемерный двойной стандарт. Молотов в сердцах начертает на полях записки Вышинского: «Польша — большое дело! Но как организованы правительства в Бельгии, Франции, Германии и т. д., мы не знаем. Нас не спрашивали, хотя мы не говорим, что нам нравится то или другое из этих правительств. Мы не вмешивались, т. к. это зона действий англо-американских войск»[705].

В то же время Москва скрупулезно выполняла «процентное соглашение» по Балканам. 20 октября советские и югославские войска освободили Белград, где Тито и Шубашич подписали соглашение об образовании единого югославского правительства (50:50). Но навязанная извне идея делить власть с кем-то явно не нравилась Тито, и он демонстративно отклонил приглашение приехать в Москву, отправив вместо себя заместителя по НКОЮ Карделя вместе с Шубашичем. Сталин и Молотов встречались с ними 23–25 ноября. О готовности выполнять «процентное соглашение» говорила и реакция Молотова на предложение об оказании помощи национально-освободительному движению в Греции, переданное Димитровым. Резолюция наркома: «т. Сталину. Думаю, что не надо давать ответа по этому вопросу»[706].

…Восьмым сталинским ударом осенью 1944 года Прибалтийский фронт полностью очистил от германских войск Эстонию и Латвию. Девятый удар последовал в октябре — декабре между Тисой и Дунаем против последнего немецкого союзника — Венгрии. Наконец, до конца 1944 года германские войска были разгромлены в Заполярье и северо-восточной Норвегии. Одновременно союзные войска успешно продвигались на восток во Францию. Черчилль 16 ноября информировал Сталина о своей триумфальной поездке в Париж и о возобновлении дружественных личных отношений с де Голлем[707]. Французский лидер записал слова Черчилля: «Что же касается России, то это огромный зверь, давно уже жаждущий добычи. Сегодня невозможно помешать ему рвать ее, тем более что он попал в самую середину стада. Но нельзя дать ему захватить все»[708].

Москва тоже готовила почву для сближения с Францией. 19 ноября Сталин и Молотов приняли Мориса Тореза. Стратегическими целями ФКП назывались возрождение Франции, наращивание ее вклада в завершение разгрома Германии, восстановление и развитие демократии в стране[709]. А 2 декабря в Москву на поезде из Баку через Сталинград прибыл де Голль. В шесть вечера Молотов встречался с министром иностранных дел Бидо. В девять де Голль был у Сталина. Генерал сразу припомнил свой первый контакт с советским правительством, тепло отозвавшись о своей встрече с Молотовым в 1942 году.

— Французы поняли, что такое отсутствие Советской России и что такое наличие некоторой идеологии, которая была более мирной, чем реалистической, — подчеркнул генерал. — Нужен союз антигерманских государств, чтобы помешать Германии вновь напасть.

Молотов напомнил:

— В 1935 году был подписан пакт с Францией, но он не был выполнен.

— Вероятно, месье Молотов не хочет видеть разницы между Лавалем и де Голлем.

— Я эту разницу вижу, я лишь привел пример того, как один договор уже был подписан, но остался на бумаге[710].

После этого было решено, что Видо и Молотов займутся выработкой текста нового договора. «В течение последующих дней министры обеих стран встречались много раз, — писал де Голль. — Они обменялись проектами договора, которые, впрочем, были очень схожи. В то же время мы были постоянно заняты бесчисленной вереницей приемов, визитов и экскурсий. В частности, на Спиридоновке Молотов устроил завтрак, где присутствовали Деканозов, Литвинов, Лозовский, заместители министра иностранных дел. Был также и Сталин. Во время десерта он поднял бокал и произнес тост в честь заключаемого нами договора. “Речь идет, — воскликнул он, — о настоящем альянсе, а не таком, как с Лавалем! ”». Де Голль заметил, что на протяжении всех дней визита «Молотов не покидал нас, он всегда был точен в своих выражениях и крайне осторожен в том, что касалось сущности вопросов»[711]. 5 декабря Молотов вбросил новую тему:

— Советской стороне нравится французский проект договора. Но она связывает вопрос о пакте с Францией с разрешением вопроса о франко-польских отношениях по линии официального контакта между ПКНО и Парижем[712].

Союзники приложили героические усилия, чтобы осложнить заключение советско-французского договора, предупреждая де Голля против признания в какой-либо форме Люблинского правительства[713]. Черчилль не возражал против договора, но считал, что он должен быть заключен не в двустороннем, а трехстороннем формате — с участием Англии и путем улучшения действовавшего советско-английского договора. Генерал был согласен принять представителя Люблинского комитета в Париже и со своей стороны направить представителя в Люблин. И резко выступил против трехстороннего формата договора — хотя бы потому, что для его заключения потребовалось бы очень много времени[714].

Де Голль был уже готов покинуть Москву без договора. Гарриман отметил очевидные признаки напряженности на банкете перед отъездом французского лидера, которого Сталин нашел «неудобным и упрямым человеком». За кофе Молотов отвел Бидо за отдельный столик, где они начали жарко спорить. «Очевидно, Молотов все еще настаивал на признании люблинских поляков, а Бидо отказывался, — продолжал Гарриман. — В это время Сталин сказал Булганину: “Принеси автоматы. Надо ликвидировать дипломатов”. Эта неуклюжая попытка пошутить не тронула де Голля. Мы перешли в кинозал и просмотрели один фильм. Когда Сталин предложил остаться на второй, де Голль отклонил приглашение и ушел. Сталин попросил меня остаться, и я остался. Несколько раз во время второго фильма заходил Молотов, чтобы переговорить со Сталиным. Когда фильм, наконец, закончился в два ночи, я почувствовал, что мне пора уходить. Генерал Дин остался и потом доложил мне, что Сталин провел остаток ночи, выпивая шампанское и беседуя с генералами, тогда как Молотов и Бидо боролись с договором. Они были так поглощены своей беседой, что когда я прошел через их комнату на выход, они едва повернули головы, чтобы пожелать доброй ночи»[715].

«В глубине души я не сомневался в исходе дела, — писал довольный своим демаршем де Голль. — После длительной беседы Сталина с Молотовым русские объявили, что касательно отношений Парижа с Люблинским комитетом они готовы удовлетвориться подписанием более нейтрального текста заявления… В конце концов, мне сообщили, что все готово для подписания договора, которое должно было состояться в кабинете г-на Молотова. Я прибыл туда в 4 часа утра. Церемония подписания прошла с некоторой торжественностью, молча и без всяких просьб работали русские фотографы. Министры иностранных дел обеих стран, окруженные двумя делегациями, подписали экземпляры договора, составленные на французском и русском языках»[716]. В договоре стороны брали на себя обязательство продолжать войну до полной победы, не заключать сепаратный мир с Германией и впоследствии совместно разработать меры для предотвращения возникновения новой угрозы со стороны Германии.

Одновременно с французской делегацией в Кремле была венгерская. Войска 2-го Украинского фронта уже освободили более трети территории Венгрии. 2 декабря в Сегеде был создан Венгерский фронт национальной независимости (ВФНН), включивший партии подпольного Венгерского фронта (коммунисты, социал-демократы, национальная крестьянская партия), а также партию мелких сельских хозяев, буржуазнодемократическую партию и профсоюзы. 6 декабря делегацию ВФНН, в которую входили в качестве неосновных участников будущие коммунистические лидеры страны Надь и Гере, принял Молотов.

— В правительстве Венгрии будут сотрудничать представители различных политических течений и партий. Все лица, которые могут помочь делу, должны выехать в Венгрию и начать работу на месте. Время военное, время — дорого. Найдена общая платформа, и пора взяться за дело. Главная задача находящихся здесь венгерских представителей — это организация выборов во Временное национальное собрание, которое сформирует правительство. Вопрос о заключении перемирия должен быть передан в руки образующегося венгерского правительства, так как Хорти сейчас в Венгрии нет и неизвестно, существует ли он вообще.

— Признает ли советское правительство венгерское правительство святой короны? — поинтересовался венгерский представитель.

— Мы четвертый год ведем войну против него, — ответил нарком. И поручил генерал-полковнику Кузнецову немедленно отправить гостей в Венгрию[717]. 22 декабря в Дебрецене было образовано Временное национальное правительство, направившее в Москву просьбу о перемирии. 20 января 1945 года прибывшая в Москву венгерская делегация подписала соглашение о перемирии. Венгрия обязалась развернуть оружие против Германии, однако боеспособные части по-прежнему подчинялись правительству Салаши, сохранявшему преданность Гитлеру. Оставались Германия и Япония.

В Ялте и Сан-Франциско

Военные действия 1945 года отличались ожесточенностью и большими потерями. Линия фронта заметно сократилась, что привело к увеличению плотности германских войск, которые на начало года составляли 9,4 миллиона человек, из них 5,4 миллиона находились в действующей армии. К началу февраля 1945 года Гитлер держал на Западном фронте 66 дивизий, в Италии — 27, а против Советского Союза — 173 дивизии. Но превосходство союзников было подавляющим: по численности войск — в 2 раза, танкам — в 4 раза, самолетам — в 6 раз.

В январе началось сразу несколько крупных наступательных операций. На дипломатическом же фронте главным стала подготовка конференции трех держав в Ялте. В историю нашей страны Крымская конференция, как ее официально называли, вошла с большим плюсом. Это была высшая точка сотрудничества ведущих держав антигитлеровской коалиции, СССР и западного мира. Кроме того, Москва получила многое из того, на что рассчитывала для закрепления своей военной победы средствами дипломатии. На Западе Ялта проходит скорее со знаком минус: сговорились с будущим противником в холодной войне. Между тем истина такова, что решения Ялтинской конференции были продиктованы военными возможностями стран-победительниц и их интересами.

Главный интерес Рузвельта заключался прежде всего в том, чтобы вовлечь СССР в войну против Японии. О ядерной бомбе, которая могла ускорить и реально ускорила ее ход, еще только мечтали физики в Нью-Мексико. Объединенный комитет начальников штабов считал, что для победы над Японией потребуется не менее восемнадцати месяцев после капитуляции Германии и 200 тысяч жизней американских военных[718]. Кроме того, Рузвельт видел делом своей жизни создание Организации Объединенных Наций. Повестка дня, которой руководствовался Черчилль: сохранить статус Великобритании как великой державы, не позволить покуситься на ее колонии и подмандатные территории, максимизировать свой вес в создаваемой ООН за счет предоставления права голоса ее доминионам, пристроить в соответствующие страны многочисленные и весьма шумные эмигрантские правительства, сидевшие в Лондоне, не остаться один на один с Германией в Европе.

Сталин и Молотов добивались максимального признания западными державами решающего вклада СССР в общую победу, что позволяло надеяться на закрепление территориальных приращений на западе и востоке, создание пояса добрососедства по границам, на репарации; право вето на решения создававшейся международной организации, включение в ООН каких-то из союзных республик; пересмотр итогов Русско-японской войны 1904–1905 годов. Три державы считали себя вправе требовать многого по праву победителей и по праву принадлежности к клубу государств, входной билет в который лидеры тройки сами определили в виде пятимиллионной армии (Сталин: «хотя бы 3 миллиона»). Никто не получил всего, что хотел. А чтобы добиться желаемого, всем пришлось пойти на компромиссы и уступки.

Немцы оставили Крым лишь за десять месяцев до конференции, разрушив почти всё. Три дворца — Ливадийский, Воронцовский и Юсуповский — оставались единственными неразрушенными зданиями в большой Ялте, но и они были полностью разграблены немцами. Сама подготовка места конференции была сродни крупной военной операции. Везли мебель, посуду, еду, постельные принадлежности, готовили и экипировали обслуживающий персонал. Обеспечение безопасности — отдельная большая история. По всему Крыму были развернуты средства противовоздушной обороны. 160 истребителей стояли в полной боевой готовности. Протралили море.

Сталин и Молотов прибыли поездом и поселились в летнем дворце князя Юсупова. Первый этаж был полностью отведен под Ставку, которая продолжала работу в обычном круглосуточном режиме. 3 февраля на аэродроме Саки выгрузилось более 700 англичан и американцев, а всего по воздуху и морю — 2,5 тысячи. Самолет Рузвельта «Священная корова», сопровождаемый пятью истребителями, приземлился в 12.25. Президент Соединенных Штатов Америки впервые в истории вступал на российскую землю. Точнее, его спустили в коляске на специальном лифте, а Молотов проводил в большую армейскую палатку, где у накрытых столов потрескивали дровами печки. Через 20 минут С-54 «Скаймастер» Уинстона Черчилля с эскортом из шести истребителей совершил круг над аэропортом и заскакал по заснеженной взлетной полосе. Рузвельт сел в открытый джип, по бокам встали Молотов и Черчилль. Прозвучали гимны, и джип президента, а за ними Черчилль и Молотов прошли вдоль строя почетного караула.

Затем — почти восьмичасовое путешествие в Ялту. «Вдоль дороги мы часто видели выстроенных русских солдат (в том числе и женщин), стоявших отдельными отрядами плечом к плечу на улицах селений, на главных мостах, в горных ущельях»[719]. Асфальт на большей части горного серпантина отсутствовал, машины заметно трясло. По дороге около трех часов пополудни Молотов пригласил гостей отобедать в доме отдыха в Алуште, что заняло пару часов. Рузвельт с американской делегацией был размещен в Ливадийском дворце — летней даче императора Николая II. Англичан поселили во дворце Воронцова, который в свое время был послом в Лондоне; здание было построено британским архитектором.

В начале первого ночи к Молотову в Юсуповский дворец приехал Гарриман, чтобы от имени Рузвельта поблагодарить за удобства, обсудить повестку первого заседания и передать приглашение президента Сталину встретиться до его начала. Молотов предложил проводить все заседания «в доме, где остановился президент». Начать конференцию предполагалось с германского вопроса, обсудив сначала военные аспекты, а затем политические. Конференцию планировалось провести за 5–6 дней. Гарриман ответил, что это отвечает намерениям президента[720]. В полдень 4 февраля к Молотову приехал Иден, который тоже согласился с предложенным порядком работы и добавил, что англичане хотели бы включить вопросы создания международной организации и Польши[721]. Около 16.00 черный «паккард», на заднем сиденье которого сидели Сталин и Молотов, подъехал к Ливадийскому дворцу. Рузвельт ждал гостей в своем кабинете. Президент был настроен по-боевому:

— Теперь, когда я увидел в Крыму бессмысленные разрушения, произведенные немцами, я хотел бы уничтожить в два раза больше немцев, чем до сих пор.

Часовая стрелка приближалась к пяти, когда три делегации заняли место за столом в бывшей царской бильярдной. Председательствовал по общему согласию Рузвельт. Переговоры в тот день продолжались около трех часов и были почти целиком посвящены военным вопросам. Сталин, вспоминал Громыко, «на лету ловил смысл их слов. Его внимание, память, казалось, если употребить сравнение сегодняшнего дня, как электронновычислительная машина, ничего не пропускали»[722]. Молотов на первом заседании не выступал. Вечером Рузвельт дал обед в честь гостей. «Обед приготовили филиппинские повара, но продукты были исключительно русские: икра, осетрина, говядина с макаронами, торт, чай, кофе, водка и пять сортов вина (в Белом доме гости должны были довольствоваться одним сортом калифорнийского сотерна)»[723].

Министры иностранных дел встретились 5 февраля у Молотова в Юсуповском дворце. Договорились, что официально конференция будет называться Крымской, что оказалось бесполезным решением — за ней закрепится название «Ялтинская». Второе официальное заседание началось в четыре часа пополудни. Рузвельт предложил обсудить германский вопрос. С расчленением согласились все. Но сколько Германий должно быть после войны, никто обсуждать по-прежнему не был готов. Выработать формулу поручили министрам иностранных дел. О принципе безоговорочной капитуляции и невозможности ведения переговоров с военными преступниками договорились достаточно быстро. Но Черчилль явно был застигнут врасплох замечанием Рузвельта о том, что «он сомневается, чтобы США могли держать в Европе большую армию более чем в течение двух лет после окончания войны»[724]. Это только усилило стремление Черчилля добиваться не только предоставления Франции зоны оккупации, но и включения ее в состав Контрольной комиссии, которая должна была управлять поверженной Германией. Рузвельт был за зону оккупации для Парижа, но против участия французов в Контрольной комиссии.

— Имеется решение Европейской консультативной комиссии об участии в контрольном механизме в Германии только трех держав, — напомнил Молотов.

Министры получили еще один предмет для обсуждения[725].

Затем Майский изложил план репараций: сумма советских претензий — 10 миллиардов долларов; создать репарационную комиссию с центром в Москве. Интерес западных лидеров к обсуждению этого вопроса был небольшим. Черчилля тревожил «призрак голодающей Германии с ее 80 миллионами человек».

На третий день конференции для обсуждения проблемы Германии Иден и Молотов приехали к госсекретарю Стеттиниусу в Ливадийский дворец. Молотов предложил записать, что «союзники в целях будущего мира и безопасности в Европе примут меры по демилитаризации и расчленению Германии». Формулировка была сочтена слишком жесткой, и переговоры забуксовали. Пленарное заседание было посвящено международной организации — обсуждались процедура голосования в Совете Безопасности и состав учредителей. Американцы по-прежнему жестко выступили против принципа единогласия в СБ и против участия в голосовании той страны, которая является стороной конфликта.

— Да, конечно, пока мы живы, бояться нечего, — считал Сталин. — Мы не допустим опасных расхождений между нами. Мы не позволим, чтобы имела место новая агрессия против какой-либо из наших стран. Но пройдет 10 лет или, может быть, меньше, и мы исчезнем. Надо выработать такой устав, который максимально затруднял бы возникновение конфликтов между нами.

— Власть международной организации не может быть использована против трех великих держав[726], — поддержал Черчилль.

Ну а затем началось обсуждение польского вопроса, который стал доминирующим в оставшиеся дни конференции. У Сталина и Молотова не было желания включать в состав нового польского руководства представителей эмигрантского правительства, чьи люди внутри Польши фактически вели с советскими войсками партизанскую войну. Москва держала в Польше для противодействия Армии Крайовой три дивизии НКВД. Рузвельт хотел бы видеть в Польше «правительство национального единства». Черчилль заявил, что для него это «вопрос чести». Сталин был предельно серьезен:

— Для русских вопрос о Польше является не только вопросом чести, но также и вопросом безопасности. На протяжении истории Польша всегда была коридором, через который проходил враг, нападающий на Россию. Вопрос о Польше — это вопрос жизни и смерти для Советского государства.

Сталин отверг идею создания польского правительства в Ялте без поляков, напомнил, что линию Керзона придумали не русские.

— Что же вы хотите, чтобы мы были менее русскими, чем Керзон или Клемансо? Этак вы нас доведете до позора. Что скажут украинцы, если мы примем ваше предложение? Они, пожалуй, скажут, что Сталин и Молотов оказались менее надежными защитниками русских и украинцев, чем Керзон и Клемансо[727].

В полдень 7 февраля в Юсуповском дворце встречались министры. «Молотов больше не упорствовал в возражениях против французской зоны оккупации, но рекомендовал, чтобы Франции было разрешено осуществлять контроль только над своей зоной под общим управлением Контрольной комиссии. Иден полагал, что Франция сама должна участвовать в Контрольной комиссии»[728]. Молотову удалось добиться согласия на включение в итоговый документ положения о создании в Москве репарационной комиссии. Он же доложил решения министров на пленарном заседании, после чего снял внесенное в Думбартон-Оксе предложение о предоставлении места в ООН всем союзным республикам:

— Советская делегация считает правильным и справедливым, чтобы три или, по крайней мере, две из советских республик находились в числе инициаторов международной организации. Речь идет об Украине, Белоруссии и Литве[729].

Рузвельт тут же написал записку Стеттиниусу: «Не очень хорошо»[730]. Но президенту очень хотелось создать ООН. А Москва в этом вопросе получила союзника в лице Черчилля, который стремился снять вопросы о представительстве британских доминионов, формально не являвшихся суверенными государствами. «Для всех нас это было большим облегчением, и Рузвельт быстро поздравил Молотова…»[731] Затем вновь вернулись к польскому вопросу, и Молотов зачитал советские предложения: восточная граница по линии Керзона «с отклонением от нее в некоторых районах на 5–8 километров в пользу Польши», западная граница Польши — от реки Штеттин, далее на юг по реке Одер, а дальше по реке Нейсе (Западной). «Пополнить Временное польское правительство некоторыми демократическими деятелями из эмигрантских польских кругов». У союзников возникло множество возражений. Черчилль был против того, чтобы «польский гусь был в такой степени начинен немецкими яствами, чтобы он скончался от несварения желудка»[732].

8 февраля очередь председательствовать в Совете министров иностранных дел была за Иденом: «Как только было достигнуто соглашение о том, что конференция Объединенных Наций состоится, министры иностранных дел обсудили, где это произойдет. Все поддерживали Соединенные Штаты, и мы так же сильно, как и сами американцы»[733]. Время конференции установили исходя из того, что среда считается счастливым днем, а британский парламентский график делал наиболее удобным днем 25 апреля. В принципе договорились о приеме двух союзных республик в ООН.

В 15.3 °Cталин и Молотов встретились с Рузвельтом для обсуждения дальневосточных вопросов. Полагаю, результаты получасовых переговоров превзошли ожидания советской стороны. У президента не было ни одной причины защищать итоги Русско-японской войны и Портсмутский мир 1905 года. Выработка соглашения по дальневосточным проблемам была поручена Молотову и Гарриману. Они легко пришли к согласию после того, как в документе появилось обязательство Москвы вступить в войну с Токио через два-три месяца после капитуляции Германии. Болен писал: «Поскольку американцы клевали носом, Советский Союз получил Курильские острова. Более того, соглашение Гарримана — Молотова не содержало перечня островов, которые составляли Курилы… Сомневаюсь, что Молотов сознательно не включил описание Курил в соглашение»[734]. Так невнимательность Госдепа к деталям и настойчивость или «забывчивость» Молотова стоили Токио Южных Курил.

Соглашение Гарримана — Молотова предусматривало, что Советскому Союзу после победы над Японией должны были быть переданы южная часть Сахалина и Курильские острова. Москва получала право вместе с Китаем на совместную эксплуатацию Китайско-Восточной и Южно-Маньчжурской железной дороги, на обеспечение преимущественных интересов СССР в порту Дайрен и «восстановление аренды на Порт-Артур как на военно-морскую базу СССР»[735]. Чан Кайши будет поставлен в известность только через три месяца, потому что от него или его окружения опасались утечек к японцам.

На пленарном заседании, начавшемся в 16.00, вопросы ООН много времени не заняли. Договорились принять две союзные республики и провести первую учредительную конференцию 25 апреля с приглашением стран, которые уже подписали Декларацию Объединенных Наций или объявят войну Германии до 1 марта. И снова вернулись к Польше. С восточной границей по линии Керзона вроде согласились, с западной — нет. По вопросу о структуре власти Молотов настаивал:

— Целесообразно вести переговоры о создании нового польского правительства на базе пополнения существующего польского правительства. Было бы неправильно игнорировать тот факт, что в Польше уже существует правительство и что оно находится в Варшаве. Это польское правительство пользуется огромным авторитетом в польском народе[736].

Предложение Молотова заключалось в том, чтобы он вместе с Гарриманом и Керром провел переговоры о создании нового правительства с участием лидеров варшавского правительства и поляков, устраивавших союзников. Черчилль счел, что конференция достигла решающего момента. Нельзя разъехаться, не договорившись по Польше.

В тот вечер Сталин пригласил Рузвельта и Черчилля в Кореиз на торжественный обед. Даже завсегдатаи конференций сочли обед из двадцати блюд, за которым были произнесены 45 тостов, нелегким испытанием. «По указанию Молотова, которого назначили тамадой, тосты звучали один за другим»[737]. Наутро на министерском заседании председательствовал Стеттиниус. Градус обсуждения польской проблемы поднялся. Молотов предлагал сформировать власть путем выборов.

— Общественное мнение Англии не будет считать выборы, проведенные под руководством люблинского правительства, отвечающими требованиям свободных выборов, — упорствовал Иден[738].

Совместная позиция так и не была найдена. Однако когда конференция собралась в 4 часа на пленарное заседание, Молотов предложил формулу: реорганизовать правительство «на базе более широкого демократизма за счет включения в него демократических деятелей, находящихся в Польше и за границей». Американцы настаивали на международном наблюдении за выборами. Молотов возражал: «Поляки будут считать, что им не доверяют». А Сталин ответил, что он же не настаивает на международном наблюдении за выборами, скажем, в Греции.

Не вызвал больших споров вопрос о суде над военными преступниками. При этом Рузвельт считал, что «процедура не должна быть слишком юридической. При всяких условиях на суд не должны быть допущены корреспонденты и фотографы». Черчилль также полагал, что суд «должен быть политическим, а не юридическим актом». И этот вопрос передали министрам.

Они собрались в советской резиденции в 22.10. Долго препирались со словами польской резолюции. Иден настаивал на формуле «представительного правительства», которая не устраивала Молотова. Он предлагал представительство «нефашистских», или «антифашистских» сил[739]. С полудня 10 февраля министры продолжили спорить о формулировках в Воронцовском дворце под председательством Стеттиниуса. Молотова крайне разочаровали результаты обсуждения и репарационного вопроса: у него создалось ощущение, что союзники хотят позволить СССР «взять с Германии как можно меньше».

К четырем часам «Большая тройка» расселась для фотографирования в Итальянском дворике Ливадийского дворца. А сразу после исторической съемки в белом бальном зале началось шестое заседание — обсуждались границы Польши, Черноморские проливы, репарации. Согласия не было. Субботний обед, на который Черчилль пригласил своих коллег в Воронцовский дворец, прошел в узком кругу: три лидера, главы МИДов и переводчики. Молотов спросил Стеттиниуса, определились ли американцы с местом проведения учредительной конференции. Глава Госдепа пошептался с Рузвельтом, и тот подтвердил: Сан-Франциско. Здесь же у горевшего камина трое лидеров и их министры подняли рюмки с водкой за успех Сан-Францисской конференции[740].

В ночь на 11 февраля главы дипломатических ведомств и их сотрудники не смыкая глаз готовили проекты коммюнике и секретных протоколов. «Большая тройка» собралась на последнее заседание в воскресный полдень в бальном зале Ливадийского дворца. На круглый стол перед главами делегаций легли итоговые документы. В отношении Германии предусматривалось создание оккупационных зон, которые будут управляться «через Контрольную комиссию, состоящую из главнокомандующих трех держав» в Берлине. Франция «будет приглашена тремя державами, если она этого пожелает, взять на себя зону оккупации и участвовать в качестве четвертого члена Контрольной комиссии». Стороны заявили о своей полной решимости «разоружить и распустить все германские вооруженные силы… взять под контроль всю германскую промышленность… подвергнуть всех преступников войны справедливому и быстрому наказанию и взыскать в натуре возмещение убытков за разрушения».

Многострадальный раздел о Польше выглядел так: «Действующее ныне в Польше Временное Правительство должно быть реорганизовано на более широкой демократической базе с включением демократических деятелей из самой Польши и политиков из-за границы». Молотов, Гарриман и Керр уполномочивались «проконсультироваться в Москве как Комиссия в первую очередь с членами теперешнего Временного Правительства и с другими демократическими лидерами». Главы правительств сочли, что «Восточная граница Польши должна идти вдоль линии Керзона» и что «Польша должна получить существенные приращения территории на Севере и Западе», размер которых установит мирная конференция[741].

Прощальный ланч состоялся в столовой Рузвельта. Стеттиниус поинтересовался у наркома, нельзя ли ему взять на память о сотрудничестве картину с зимним пейзажем, которая висела за спиной у Рузвельта. Молотову было трудно отказать гостю в такой просьбе. Встали из-за стола в 15.45[742]. Дух сотрудничества между лидерами достиг своей высшей точки. Тепло распрощались. Больше они втроем не увидятся.

Рузвельта посадили в машину, и он отправился в Севастополь, который его поразил. В городе не было ни одного целого здания. Ночь президент провел на американском корабле «Катоктин», а оттуда утром отправился в Саки, где Молотов помог ему сесть в «Священную корову», которая взяла курс на Египет. Там, на борту «Квинси», пришвартованного в Суэцком канале, Рузвельт встретится с тремя королями: Саудовской Аравии — Ибн Саудом, Египта — Фаруком и Эфиопии — Хайле Селассие. Америка всерьез занялась Ближним Востоком и его нефтяными ресурсами. Англичане на следующий день тоже сначала отправились в Севастополь, где стояла «Франкония». «Молотов поднялся на борт в 3 часа, — записал Иден. — После того, как Уинстон удалился, я показал ему корабль и произнес прощальные слова. Люди приветствовали его не без энтузиазма, когда он сходил на берег»[743].

А госсекретарь Стеттиниус вечером 13 февраля отправился в Москву. Наслаждаясь балетом в Большом, во время перерывов он «обсуждал с Молотовым, который только что прилетел из Саки, вопрос, который он поднимал еще в Ялте. Он спрашивал о возможности передачи Соединенными Штатами нескольких американских крейсеров и эсминцев Советскому Союзу. Дух русских, сказал он, заметно возрастет, если советский флот получит корабли до вступления в войну с Японией». Все-таки речь шла об атаке на островную державу. Стеттиниус обещал поставить вопрос перед президентом. Конечно, никаких кораблей Советский Союз не дождался.

На ялтинской основе, модифицированной в Потсдаме, мировой порядок держался много десятилетий. Он не принес всеобщего мира, но он точно помог избежать новой мировой войны. А Ялтинская конференция вошла в историю как уникальный пример прагматичного и уважительного учета интересов всех великих держав. Мировая общественность и пресса были в восторге от Ялты. Если, конечно, не считать лондонских поляков, которые отвергли ялтинские соглашения как «пятый раздел Польши», и держав Оси. Забеспокоились японцы по поводу возможного сговора СССР с американцами против Токио. 22 февраля посол Сато добился встречи с Молотовым, который уверил его, что работа конференции ограничивалась вопросами европейской политики. Японцы так до конца войны ничего не узнали. Более того, со стороны Токио предпринимались попытки использовать СССР в качестве посредника при налаживании контактов с западными странами[744].

16 марта 1945 года началась Венская операция, в ходе которой, разгромив 30 дивизий группы армии «Юг», войска 2-го и 3-го Украинских фронтов полностью очистили Венгрию, затем — значительную часть Чехословакии и 13 апреля после семидневных боев вошли в Вену. Австрия не рассматривалась как советская зона влияния. А структурированием послевоенной Чехословакии Молотов занимался в ручном режиме.

19 марта Бенеш прилетел в Москву, где провел две недели вместо запланированной одной. На встрече с Молотовым он сразу поднял вопрос о возвращении Чехословакии к «домюнхенским границам», что предполагало массовую депортацию немцев и венгров. Молотов перевел дискуссию в практическую плоскость: «Сколько и как надо выселять?» Бенеш полагал, что необходимо депортировать 2 миллиона из 2,8 миллиона немцев и 400 тысяч из 600 тысяч венгров. Молотов со своей стороны попросил у президента подтвердить согласие на присоединение Закарпатской Украины к СССР. Бенешу ничего не оставалось, как подписать соответствующее секретное обязательство. Тем более что Сталин удовлетворил его запрос на вооружение для десяти дивизий. 28 марта было проведено заседание представителей Национального фронта чехов и словаков, на котором сформировали правительство из 25 человек во главе с левым социал-демократом и послом в Москве Ферлингером. Семь членов кабинета были коммунистами, лидеры КПЧ Готвальд и КПС Широкий заняли посты вице-премьеров. 31 марта Бенеш вместе с правительством и послом Зориным выехали в Кошице.

За Бенешем в Москву поспешил Тито. СССР начал передачу НОАЮ советского и трофейного оружия, которого оказалось достаточно для вооружения двадцати пехотных дивизий. 7 марта Тито сформировал Временное народное правительство Демократической Федеративной Югославии, которое было тогда же признано «Большой тройкой». Тито стал премьером и министром обороны, Шубашич — министром иностранных дел. 11 апреля Молотов и Тито подписали в Кремле Договор о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве[745].

Когда начался отход от духа Ялты? Первые льдинки появились уже в начале марта, и поначалу они были связаны с проблемой возвращения на родину 22 тысяч американских и такого же числа английских военнопленных, которых освободили советские войска. Англосаксы жаловались на плохое содержание, хотя их снабжали, может, и хуже, чем в американской армии, но лучше, чем бойцов в действующей Советской армии. И на отсутствие к ним доступа на территории Польши, разрешение на который Москва посоветовала получить у Люблинского правительства, до чего Лондон и Вашингтон унизиться не могли. Военнопленных собирали в Одессе, а потом всех отправляли на родину.

Вторгся льдинка — покрупнее — была связана с советскими действиями в Румынии. Там в результате визита Вышинского в Бухарест, его жесткой встречи с королем Михаем и ультиматума Москвы, подкрепленного введением дополнительных советских войск, вместо кабинета Радеску к власти пришло правительство Петру Грозы с участием коммунистов. Поскольку Румыния была отнесена к советской сфере влияния, союзники ограничились выражением озабоченности на уровне послов. А вот третий и четвертый кризисы — бернский инцидент и польский тупик — могли потопить отношения СССР с Западом уже в марте — апреле.

В начале марта с санкции Рузвельта в Берне начались контакты между резидентурой американского Управления стратегических служб и германскими военными по поводу капитуляции немецких войск в Северной Италии (операция «Кроссворд»). Было решено информировать Москву, которая все равно узнала бы об этом. 12 марта Молотов дал добро на проведение этих переговоров, но с участием советских представителей. Но 15 марта Кэрр и Гарриман озвучили ему новую версию: контакты в Берне носят сугубо предварительный характер, что не предполагало советского участия. Нарком ответил протестом, назвав отказ «совершенно неожиданным и непонятным с точки зрения союзных отношений между двумя странами», и потребовал прекратить контакты с немцами[746]. 19 марта в городке Аскона вблизи швейцарско-итальянской границы генерал Вольф вновь встречался с представителями союзников, о чем советская разведка донесла в самом тревожном ключе. К этому времени Кессельринг, которого представлял Вольф, стал командующим всем германским Западным фронтом.

Из Москвы это все больше выглядело как сепаратные мирные переговоры, о чем Молотов и написал Гарриману 22 марта, сочтя этот факт «совершенно недопустимым». «В этом деле Советское правительство усматривает не какое-либо недоразумение, а нечто худшее». Письмо Молотова вызвало возмущение союзников. «Я редко видел его таким сердитым, — описывал Болен реакцию Рузвельта. — Он сидел за своим столом в Белом доме с пылающим взором и лицом, возмущенный тем, что его обвиняют в сделке с немцами за спиной Сталина»[747]. Черчилль воспринял письмо Молотова как пощечину: «Комментарии Молотова были грубыми и оскорбительными… Перед лицом такого потрясающего обвинения мне казалось, что лучше молчать, чем состязаться в обвинениях». Отсутствие ответа Черчилля только усилило подозрения в Кремле. А ответ Рузвельта мало их рассеял: президент писал о желательности и необходимости того, «чтобы мы принимали быстрые и эффективные действия без какого-либо промедления в целях осуществления капитуляции любых вражеских сил, противостоящих американским войскам на поле боя».

На этом фоне 23 марта Громыко официально передал в Госдепартамент состав советской делегации на конференцию в Сан-Франциско. Ее должен был возглавить Громыко. Это означало, что представительство СССР будет самым низким из всех с стран-участниц. А ведь ранее Политбюро утвердило совсем другой список, который возглавляли не только Молотов, но и Жданов. И Молотов успел подтвердить Идену свое участие[748]. Союзники хорошо поняли, что это связано с бернским инцидентом. 25 марта Черчилль сообщал Идену: «Отказ Молотова поехать в Сан-Франциско, несомненно, является выражением советского недовольства»[749]. Рузвельт 25 марта писал: «Если г-н Молотов будет отсутствовать, то конференция лишится очень многого… Я опасаюсь, что отсутствие г-на Молотова будет истолковано во всем мире как признак отсутствия должного интереса со стороны Советского Правительства к великим задачам этой конференции». Сталин отвечал: «Я и В. М. Молотов крайне сожалеем об этом, но созыв по требованию депутатов Верховного Совета в апреле Сессии Верховного Совета СССР, где присутствие В. М. Молотова совершенно необходимо, исключает возможность его участия даже в первых заседаниях конференции»[750]. 1 апреля уже Черчилль, прервав обиженное молчание, просил Сталина отправить Молотова: «Мы надеялись, что присутствие там министров иностранных дел смогло бы устранить многие трудности, которые обрушились на нас, как буря, со времени нашей счастливой и обнадеживающей встречи в Ялте»[751].

Как будто всего этого было мало — обострились разногласия по составу польского правительства, который пыталась согласовать комиссия Молотова, Гарримана и Керра. Каждая сторона продвигала своих ставленников, опираясь на ялтинские формулировки, которые, словами адмирала Леги, были «такими эластичными, что их можно растянуть от Ялты до Вашингтона, при этом формально не нарушая»[752]. Усилились и противоречия по Турции. Поскольку вопрос о проливах в Ялте было предложено решать путем переговоров каждого из трех правительств с Анкарой, Сталин приступил к односторонним действиям. Молотов возражал, но не смог его переубедить и вынужден был выступить с заявлением о том, что СССР в случае отсутствия уступок по проливам не продлит договор с Турцией о дружбе и нейтралитете 1925 года. Анкара уперлась, хотя понимала, что ответом могли стать силовые действия.

23 марта Иден записал в дневнике, что у него «самый мрачный взгляд на русское поведение повсеместно… Здесь и отказ Молотова поехать в Сан-Франциско, и русское поведение в Турции… Конечно, Молотов не хочет разрыва, он хочет заниматься бизнесом как обычно, пока его марионетки будут консолидировать свою власть. Мы не можем в этом участвовать»[753]. Терпение лопнуло у Черчилля, который пришел к выводу, что «Советская Россия стала смертельной угрозой для свободного мира», а потому необходимо «немедленно создать новый фронт против ее стремительного продвижения», уходящий «как можно дальше на Восток»; англо-американским армиям следует взять Берлин, Прагу, и Вену и «обуздать агрессивные притязания маршала Тито в отношении Италии»[754].

До открытого разрыва, в котором стороны еще не были заинтересованы, дело тогда не дошло. Ряд событий сработал на сближение. 2 апреля в Москву приехала супруга Черчилля Клементина, возглавлявшая британский комитет «Фонд помощи России». В Центральном аэропорту ее встречала Полина Жемчужина во главе множества официальных лиц. С Клементиной встретились и Сталин, и Молотов. Ей выделили специальный поезд, на котором она в течение месяца посетила больше десятка городов и лагерь репатриируемых военнопленных в Одессе. Она была награждена орденом Трудового Красного Знамени, а если бы Молотов вовремя не обнаружил недосмотр посла Гусева, могли бы вручить боевой орден Отечественной войны 1-й степени. 7 апреля она вручила Сталину в подарок от мужа ручку с золотым пером с просьбой писать ему дружественные послания. Предсовнаркома заметил, что пишет только карандашом[755]. Но в тот же день ответил Черчиллю: «Ни я, ни Молотов не имели намерения “чернить” кого-либо. Но если Вы будете каждое мое откровенное заявление принимать за оскорбление, то это очень затруднит такую переписку»[756]. Президент и премьер-министр восприняли это как шаг к примирению. Тем более что сами контакты с Вольфом к тому времени зашли в тупик.

Не могли не порадовать западных партнеров и перемены в советско-японских отношениях. В апреле истекал срок, в течение которого у СССР существовала правовая возможность денонсировать пакт о нейтралитете с Японией. Если бы он этого не сделал, пакт автоматически продлевался на следующие пять лет. 5 апреля Молотов пригласил посла Сато и заявил ему о денонсации пакта из-за коренного изменения международной обстановки: Япония помогала Германии, напавшей на Советский Союз, и воевала с нашими союзниками — Соединенными Штатами и Великобританией. Японское правительство выразило, мягко говоря, сожаление, понимая фатальность присоединения СССР к противникам Токио.

12 апреля в Уорм-Спрингс Рузвельт одобрил проект письма Сталину, которое в полтретьего дня было отправлено: «Благодарю Вас за Ваше искреннее пояснение советской точки зрения в отношении бернского инцидента, который, как сейчас представляется, поблек и отошел в прошлое, не принеся какой-либо пользы. Во всяком случае, не должно быть взаимного недоверия и незначительные недоразумения такого характера не должны возникать в будущем»[757].

В четвертом часу Рузвельт скончался. Это событие во многом изменит течение мировой истории. В Москве была уже ночь, когда Гарриман позвонил Молотову, чтобы сообщить скорбную новость. В 3 часа нарком был в американском посольстве для выражения своих соболезнований. Гарриман писал, что Молотов был «глубоко тронут и взволнован. Он задержался на некоторое время и говорил о том, какую роль сыграл президент Рузвельт в войне и строительстве планов на мирное время… Я никогда не слышал, чтобы Молотов говорил так убедительно».

Чуть позже Гарримана принял Сталин. «Он приветствовал меня молча, стоя пожал мне руку и не выпускал ее полминуты, прежде чем попросил меня присесть». Затем Сталин сказал: «Президент Рузвельт умер, но его дело должно жить. Мы будем поддерживать президента Трумэна всеми нашими силами и всей нашей волей». В ответ Гарриман проявил личную инициативу и предложил для продолжения диалога прислать в США Молотова, который мог бы встретиться с новым президентом и принять участие в учредительной конференции ООН в Сан-Франциско. «Молотов засмущался и зашептал Сталину на ухо что-то, чего я не мог услышать. Сталин, однако, прервал его и сказал, что Молотов поедет»[758].

14 апреля Молотов получил письмо от Гарримана: «Президент сообщает, что для него будет большим удовольствием увидеться с Вами в Вашингтоне… Мое правительство готово предоставить Вам для Вашего путешествия самолет С-54». Молотов ответил сразу же: «В ближайшие дни я выезжаю в Соединенные Штаты Америки, чтобы встретиться с президентом в Вашингтоне и для участия во главе делегации СССР в работе конференции в Сан-Франциско. Прошу принять мою благодарность за любезное предоставление правительством США самолета С-54 для моего перелета в Вашингтон». Лететь решил с большим комфортом, чем в 1942 году, и по другому маршруту — на восток, что было на пару дней дольше, но представлялось более безопасным[759].

Утром 19 апреля из Москвы вылетела целая эскадрилья под командой генерала Грачева. Летели только в светлое время суток с посадками в Омске, Якутске, Уэлене. Погода была неважной, сильно болтало. Пересекли Берингов пролив и попали во вчерашний день, что крайне озаботило бухгалтера делегации, которому пришлось вновь выплачивать незапланированные суточные. Утешили тем, что сэкономит на обратном пути. Далее — через Аляску с ночевкой в Анкоридже и через Канаду.

В субботу 21 апреля советские войска вышли на окраины немецкой столицы. А в Вашингтоне Гарри Трумэн получил известие: «Мистер Молотов прилетит этим вечером и будет ночевать в Грейт Фоллс, штат Монтана. Время вылета завтра утром еще не определено, но уже ясно, что, если погода позволит, он доберется до Вашингтона в воскресенье вечером… Немедленно после прибытия мистера Молотова ему нужно сообщить, когда Вы его ждете»[760]. Трумэн был во многом случайным президентом. Рузвельт сделал его своим напарником на выборах 1944 года, чтобы нейтрализовать критику со стороны правых демократов за излишний либерализм. Трумэн представлял ту часть американского истеблишмента, которая изначально скептически относилась к СССР и уж точно не видела его союзником или другом в послевоенном мире.

Встреча состоялась 22 апреля в Блэр-хаусе в 8.30 вечера. После обмена любезностями Трумэн быстро перевел разговор на польскую тему, указав на ее большое значение для американского общественного мнения. «Молотов выразил свое понимание проблемы, но утверждал, что этот вопрос еще более важен для Советского Союза. Польша, сказал он, находится далеко от Соединенных Штатов, но граничит с Советским Союзом»[761]. За ужином, о чем Трумэн в мемуарах не написал, президент предложил тост за Сталина и изъявил желание с ним встретиться, на что Молотов в ответном тосте сказал:

— Советское правительство будет радо видеть Вас в Москве, и чем скорее, тем лучше. Ваша встреча с маршалом Сталиным имела бы очень большое значение[762].

Первая встреча не предвещала больших проблем. После нее Молотов и Стеттиниус отправились на переговоры в Госдепартамент, где к ним присоединился Иден. Некоторые авторитетные авторы уверенно датируют начало холодной войны — 23 апреля 1945 года. В этот день в 17.30 начались новые переговоры Молотова с Трумэном, который сразу выразил недовольство тем, что накануне обсуждение в Госдепе польского вопроса не принесло результата. «Молотов сказал, что маршал Сталин в его послании от 7 апреля изложил свои взгляды на соглашение, а от себя лично добавил, что не видит оснований, почему, если трем правительствам удалось прийти к соглашению по вопросу по составу югославского правительства, ту же формулу нельзя применить в случае с Польшей». Трумэн, как написано в его мемуарах, заявил, что дальнейший прогресс в отношениях возможен только на основе соблюдения достигнутых соглашений, а не принципов улицы с односторонним движением.

«— Со мной еще никто так не разговаривал! — сказал Молотов.

Я ему ответил:

— Выполняйте свои договоренности, и с Вами не будут так разговаривать»[763].

Вот только ни в советской, ни в американской записи беседы этого знаменитого обмена колкостями нет. Джеффри Робертс приходит к выводу: «Похоже, что в мемуарах Трумэна, написанных на пике холодной войны, изображение этой встречи было только драматическим приемом, призванным подчеркнуть жесткость, которую он проявлял при общении с Советами. И, уж конечно, Молотова — человека, не терявшего самообладания, когда перед ним закатывал истерические спектакли Гитлер, невозможно было вывести из себя несколькими резкими словами Трумэна»[764].

Молотов подтверждал, что действительно никто из глав государств не говорил с ним более хамским тоном. Резкость Трумэна подметил и Громыко: «Президент проявлял какую-то петушиную драчливость»[765]. В тот день Молотов сказал бывшему послу Дэвису, что при Рузвельте в Москве были убеждены в признании и уважении их интересов Соединенными Штатами. Теперь же такой уверенности не было. Даже Гарриман заметил, что Трумэн был «слишком резок» в разговоре с Молотовым[766].

Вечером польскую тему продолжили Стеттиниус и Иден — без особого успеха. Но большая часть их вечерней встречи была посвящена вопросам Организации Объединенных Наций. Молотов хотел прежде всего удостовериться, что Украина и Белоруссия, которые так и не получили приглашения на конференцию, станут странами-организаторами ООН. Стеттиниус и Иден подтвердили готовность поддержать эти решения, но не ручались за остальные делегации. На самом деле здесь был очевидный элемент лукавства. Расстановка сил на конференции была хорошо известна. Англо-американцы плотно контролировали как минимум 31 голос: два собственных, пять — британских доминионов, шесть западноевропейских стран — Франции, Нидерландов, Бельгии, Люксембурга, Дании, Норвегии, а также 18 латиноамериканских государств, входивших в Межамериканский союз обороны со штаб-квартирой в Вашингтоне. СССР, если повезет, мог рассчитывать на голоса Чехословакии и Югославии.

В полдесятого к трем министрам присоединился четвертый — впервые Молотов встретился с главой китайского МИДа Сун Цзывэнем. Договорились по составу Руководящего и Исполнительного комитетов, структуре комиссий и комитетов ООН. Не вызвал больших споров вопрос об официальных языках конференции: русский, английский, испанский, французский, китайский. Возникли непредвиденные сложности. Стеттиниус заявил, что будут трудности с печатанием материалов на русском и китайском. Молотов со смехом ответил:

— Я и не знал, что мне надо было везти из Советского Союза бумагу и шрифт[767].

Ближе к полуночи — в посольство, описать очень непростой день переговоров для Сталина. И в аэропорт, откуда Молотов и Громыко вылетели в Сан-Франциско.

Атмосфера там заметно отличалась от вашингтонской. «Молотов был в отличном настроении, — зафиксировал Бромадж. — Шарм и климат тихоокеанского города имели к этому отношение, а люди были в дружественном, если не в праздничном настроении. Слухи были самые смелые: разгружают корабли с водкой и икрой, достаточно взойти на Телеграфный холм, чтобы их увидеть. Толпы осаждали аэропорт, где некоторое разочарование вызвала скромная одежда советских делегатов, но Молотов, одетый в лучший черный костюм, был встречен овацией. Его поселили в отеле “Сент Франсис” в центре города.

Когда он приехал, фанаты осадили его машину, требуя автографов, которые он раздавал с улыбкой, несмотря на очевидные возражения собственной охраны. Его проход через фойе сопровождался аплодисментами»[768].

Конференция Объединенных Наций пышно открылась 25 апреля в 16.30 в Опера-хаусе Сан-Франциско. В зале были установлены флаги 46 государств-учредителей. Десятки прожекторов освещали модернистский зал со стенами из стали и бархата. Делегаты разместились в обтянутых красным плюшем креслах партера, амфитеатр и галереи облепили пресса (событие освещали две тысячи журналистов) и зрители. Трумэн ограничился обращением к участникам заседания по радио из Вашингтона. Событие отметили большим фуршетом.

Утро 26 апреля было посвящено заседанию глав делегаций. Без труда были подтверждены согласованные четырьмя министрами в Вашингтоне принципы организации и работы конференции, после чего Молотов поставил вопрос о ее председателях: четыре по очереди. Большинство склонилось к формуле, предложенной Иденом: председательствуют на открытых пленарных заседаниях представители четырех стран-инициаторов, но Руководящий и Исполнительный комитеты имеют одного председателя — госсекретаря США.

Первое пленарное заседание Конференции Объединенных Наций началось в 15.48. Молотов выступал в торжественной атмосфере Оперы после Сун Цзывэня и перед Иденом:

— Разгром гитлеровской Германии, главного агрессора в этой войне, стал фактом. Пришла пора позаботиться о послевоенном времени, о будущем. Конференция должна рассмотреть вопрос о создании организации по защите всеобщего мира и безопасности народов после войны. Массовые убийства детей, женщин и стариков, истребление целых национальностей, поголовное уничтожение неугодных фашистам мирных жителей, варварское уничтожение культуры и непокорных культурных деятелей, разрушение многих тысяч городов и сел, крушение хозяйственной жизни целых народов и неисчислимые потери — обо всем этом нельзя забыть. Советская страна, спасшая европейскую цивилизацию в кровавых битвах с немецким фашизмом, с полным основанием напоминает сейчас об ответственности правительств за будущее миролюбивых народов после окончания этой войны[769].

На утреннем заседании глав делегаций 27 апреля Стеттиниус, прервав дискуссию, объявил, что армии СССР, Британии и США «встретились в сердце Германии». Это вызвало всеобщее ликование. Молотов поставил вопрос о членстве Украины и Белоруссии, напомнив о договоренности в Ялте и учитывая их роль в борьбе с общим врагом. Спорить с этим не стал никто. Куда сложнее оказалось решение вопроса о членстве Польши. Молотова в этом вопросе поддержали Масарик и Шубашич. Западные страны не соглашались с ее членством «до создания нового польского правительства в соответствии с решением, принятым в Крыму». Напрасно Молотов просил огласить крымское решение и доказывал, что «в нем нельзя найти утверждения, будто Временное польское правительство отстраняется от участия в конференции до тех пор, пока оно не будет реорганизовано»[770].

На четвертом пленарном заседании ООН, которое открылось 28 апреля в 15.50, председательское кресло впервые занял гражданин СССР — Вячеслав Молотов:

— Сотоварищи-делегаты. Прежде всего позвольте мне выразить вам благодарность за избрание меня, советского представителя, в качестве одного из четырех председателей конференции. Приступая к исполнению своих обязанностей, я выражаю огромное удовлетворение по поводу того, что русская речь прозвучит с этой высокой международной трибуны[771].

29-го был выходной. Масарик расскажет Гарриману об автомобильной прогулке по Калифорнии вместе с Молотовым. Масарик восхищался красотами и качеством домов трудящихся, на что Молотов заметил: «Подумайте, как бы мы изменили эту страну, если могли бы организовать ее жизнь»[772]. И было заметно, что Соединенным Штатам война стоила куда меньших жертв: 350 тысяч погибших, никаких разрушений, рост благосостояния за пять лет войны на 40 процентов.

30 апреля в Берлине Гитлер покончил жизнь самоубийством. Это станет известно позже. А в Сан-Франциско в тот день Иден не без оснований бил тревогу по поводу судьбы конференции: «Южноамериканцы и Молотов выступают основными протагонистами. Они хотят членства Аргентины и не позволят, если этого не состоится, двум советским республикам функционировать в Сан-Франциско. Можно было бы наблюдать за этим с интересом, если вслед за требованиями Южной Америки Молотов не вернется к своим требованиям о членстве для варшавских поляков»[773]. Так и произошло.

— Что получится, если мы второпях, не поразмыслив серьезно, пригласим на эту конференцию Аргентину, помогавшую во время войны фашистам — нашим врагам, и не пригласим Польшу, союзную страну? — говорил он на пленарном заседании.

За предложение Молотова проголосовали 7 стран, за принятие Аргентины — 31[774]. Разногласия между великими державами, которые удавалось скрыть в Ялте, сейчас выходили на поверхность. Более того, за кулисами Гарриман старался донести до журналистов мысль о коварстве и лицемерии политики Молотова и Сталина[775].

Первое заседание Руководящего комитета прошло 1 мая, когда над Рейхстагом уже реяло знамя Победы. В Сан-Франциско обсуждали проблему голосования в СБ ООН. Западные страны, их доминионы и союзники продолжали настаивать на простом большинстве, Молотов возражал. 2 мая в текст устава будущей организации, согласованный в Думбартон-Оксе, советская делегация внесла ряд поправок (что примечательно, правозащитного свойства), которые были в большинстве своем одобрены.

— В главе «Цели» теперь специально сказано о соблюдении принципов справедливости и международного права, — говорил Молотов. — Здесь сказано также о необходимости уважения принципов равноправия и самоопределения народов, чему Советский Союз всегда придавал первостепенное значение, о поощрении уважения прав человека и основных свобод для всех, без различия расы, языка, религии и пола[776].

В ночь на 7 мая в Реймсе в ставке Эйзенхауэра генерал-полковник Йодль подписал капитуляцию. С советской стороны подпись поставил находившийся там генерал Суслопаров. Сталин эту капитуляцию не признал и решил, что подписывать должен Жуков. Он и генерал-фельдмаршал Кейтель поставят подписи под актом о безоговорочной капитуляции в Карлхорсте в ночь на 9 мая. День, который станет самым святым праздником для народов Советского Союза.

Но мир уже праздновал. 7 мая в честь Молотова был устроен прием в калифорнийском Американо-русском институте. «На приеме присутствовало свыше ста виднейших деятелей штата Калифорния. В числе гостей были известный судостроитель Кайзер, один из руководителей Конгресса производственных профсоюзов Бриджес, выдающиеся представители интеллигенции, деловых кругов, художники и профсоюзные деятели. «Мы все должны помнить, что американо-советская дружба будет иметь величайшее значение для сохранения мира и международной безопасности», — процитировали газеты слова из короткого приветствия наркома[777].

8 мая Молотов устроил прием в честь глав украинской и белорусской делегаций — Дмитрия Мануильского и Кузьмы Киселева, впервые в тот день появившихся в зале заседаний. В сообщении ТАСС говорилось: «На приеме присутствовали сотни делегатов, в том числе Стеттиниус, Иден, А. Кларк Керр, премьер Южно-Африканского Союза Смэтс, делегаты Югославии Шубашич, Жупович, Симич, представитель Чехословакии Масарик, представитель Канады Кинг, представитель Новой Зеландии Фрэзер… Прием происходил в атмосфере сердечной дружбы по отношению к Советскому Союзу»[778]. Молотов предложил почтить павших минутой молчания. Многочисленные представители прессы рвали его на части и предлагали выступить с заявлением в связи с Победой. Но Молотов дождался 9-го, когда ее официально отпраздновали в СССР, и приехал на радио Сан-Франциско.

— В этот день наши мысли устремлены к тем, кто своим героизмом и своим оружием обеспечил победу над нашим врагом, над смертельным врагом Объединенных Наций. Навсегда будет свята для нас память о погибших бойцах и о бесчисленных жертвах германского фашизма. В день разбойничьего нападения Германии на Советский Союз Советское правительство заявило: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!» Мы этого добились в долгой и тяжелой борьбе. Вместе с нашими демократическими союзниками мы победоносно завершили освободительную войну в Европе. Мы должны закрепить нашу победу во имя свободы народов, во имя благополучия, культуры и прогресса человечества[779].

Молотов спешил в Москву. Обратный путь пролег по тому же маршруту — через Аляску и Сибирь. В городах, где делал посадку самолет, народ широко праздновал Победу. В Якутске видели бочки со спиртом, из которых его могли в неограниченных количествах черпать все желающие. На радостях в свитский самолет даже запихнули вольер с козами.

Вернувшись в Москву, Молотов оказался за столом у Сталина. Прозвучал тост:

— Выпьем за нашего Вячеслава! Дипломатия играет порой куда большую роль, чем одна или две армии!