Молотов. Наше дело правое [Книга 2]

В Улан-Баторе и Вене

Как водится, первой пострадала семья. Так получилось, что в дни пленума Светлана, еще не вышедшая из декретного отпуска по уходу за мной, вместе с мужем находилась в круизе вокруг Европы. В Италии их сняли с борта корабля и под конвоем доставили в Москву.

В рабочий кабинет Молотова уже не пустили. Все личные и деловые бумаги изъяли, и попытки их вернуть ни к чему не привели. С правительственных дач изгнали в один момент — и с Ленинских Гор, и с Горок. Дачу на Рублевке немедленно занял Хрущев. Розы Молотова, которые он любовно выращивал много лет, новым хозяином были безжалостно уничтожены. Вывезти огромную библиотеку с ценнейшими книгами и документами эпохи Молотову не разрешили. Она в итоге оказалась в подвале МИДа, где ею никто не удосужился заняться, а потом там прорвало трубу, и испорченные водой книги просто выкинули. Зятю Алексею разрешили забрать личные вещи, но подъезжать на машине к двери дачи запретили. Свои многочисленные книги — как у каждого ученого — он на тачке возил до ворот. Внуков с вещами перевезли в квартиру на улицу Грановского.

У Алексея в то время уже была готова докторская диссертация по международным отношениям 1930-х годов. Он преподавал в МГУ, МГИМО, был заместителем директора Историко-архивного института (нынешнего РГГУ), заведовал международным отделом журнала «Коммунист». Его выгнали отовсюду. Докторскую диссертацию он защитит только в 1970 году в Институте мировой экономики и международных отношений. Светлану из Института всеобщей истории не выгоняли, но о карьере речи уже не шло. Куда-то исчезли многие прежние друзья и коллеги, в том числе и институтские, от которых до этого отбоя не было.

Молотов выехал в Монголию 5 сентября 1957 года. По дороге остановился ненадолго в Иркутске. Попросил у первого секретаря машину, чтобы посетить Манзурку, место ссылки. В машине, естественно, отказали. Но Молотов взял такси и съездил туда.

Монголия не была избалована визитами гостей такого калибра. Встречать нового посла, вопреки всякому протоколу, приехали первый зампред Совета министров, второй секретарь ЦК Монгольской народно-революционной партии, мэр Улан-Батора и большая толпа других официальных лиц, желавших посмотреть на человека из легенды. Верительные грамоты были приняты в день приезда. Председатель Президиума Великого народного хурала назвал это событие «большим и радостным».

В посольстве прием был иным. Почти сразу было организовано партсобрание с обсуждением решений июньского пленума ЦК КПСС. Атташе Катеринич потребовал от Молотова оценки его поступка как члена антипартийной группы. Посол наотрез отказался это делать[1499]. К 40-летию Октября Молотов прислал статью о революции и ее значении для современности в «Правду», главному редактору Сатюкову с припиской: «Прошу сообщить мне по телефону, может ли быть она напечатана в “Правде”, имея в виду предоктябрьские дни? Меня всегда можно вызвать по ВЧ в Улан-Баторе (а также по междугороднему телефону)»[1500]. Стоит ли говорить, что телефон не зазвонил и статья не была напечатана.

Вспоминал Дунаев, который тогда учился в 9-м классе единственной советской школы в Улан-Баторе. Появление Молотова «волновало и российскую общину, и монгольский народ, и советских специалистов, работавших в Монголии… За два последних года обучения мне приходилось много раз видеть В. М. Молотова. Он регулярно один или с помощником приходил в школу. Если была перемена, то он обычно подходил к ученикам старших классов. С мальчиками здоровался за руку, шутливо расспрашивал об учебе, затем беседовал с учителями. Один случай врезался в память. Шел урок алгебры, и вдруг открывается дверь и входит В. М. Молотов с помощником. Наш учитель и весь класс встал и вытянулся по струнке. Вячеслав Михайлович поздоровался, подошел к первой парте и спросил у одной ученицы, какой идет урок: “Скажите, алгебра трудный предмет?” Девочка ответила очень удачно: “Если учить, то нет”. Вячеслав Михайлович рассмеялся, поблагодарил за отличный ответ и сказал: “Нужно хорошо учить все предметы. Нашим странам нужны грамотные, хорошо подготовленные люди”.

Он сказал: “Нашим странам”, — так как в нашей школе учились монгольские дети высшего руководства страны. Попрощавшись, он ушел. И здесь произошел случай, который покоробил всех учеников. Наш учитель алгебры смущенно развел руками и произнес фразу: “Вот это один из наших проштрафившихся вождей”… Надо признать, что В. М. Молотов был уникальным послом. Только на официальные мероприятия он ездил на автомобиле. Все остальное время довольно часто он один или с женой пешком ходил по городу. Улан-Батор того времени был небольшой — одна продольная улица (ныне — проспект Мира). Вячеслав Михайлович заглядывал в магазины, мастерские, лавочки. Он лично познавал жизнь города, состояние общества»[1501].

Среди тех немногих, кто специально приехал повидать Молотовых в Улан-Баторе, была народная артистка Ольга Лепешинская, бабушкина воспитанница и коллега по попечительскому совету детдома № 22. «Большой театр приехал на гастроли в Китай. Полина Семеновна вызвала меня телеграммой, и я приехала в Монголию. Там был маленький балетный кружок, и педагог Соколов учил монгольских ребятишек балету. Мне было на что посмотреть. Пришлось даже сделать кое-какие замечания, которые педагог просит. Но сделала я это деликатнейшим образом, только через “хорошо”»[1502]. Так что монгольская балетная школа чему-то обязана и советскому послу с его супругой.

В марте 1958 года состоялся очередной съезд Монгольской народно-революционной партии. Прибыли делегации братских партий, в том числе и от КПСС во главе с Игнатовым. Он Молотова не только не пригласил на встречи с монгольскими лидерами, как того требовал протокол, но даже не встретился с ним. Посол присутствовал на первых заседаниях съезда, но покинул зал при выступлении Игнатова, который не только похвастался успехами Советского Союза, но и рассказал о разгроме антипартийной группы и раскритиковал Молотова. Это было воспринято монгольским руководством как бестактность: чего же тогда его прислали в качестве посла, чтобы затем разнести на съезде МНРП? Недоумевали зарубежные гости. Когда советская делегация покидала Улан-Батор, Молотов, естественно, был среди провожавших. Но Игнатов не удостоил его ни рукопожатием, ни взглядом.

Делегации других компартий также обошли стороной советское посольство, за одним исключением. Его посетил, как ни парадоксально, глава югославской делегации и бывший посол в Москве Мучинович, не обязанный следовать кремлевской дисциплине. Они проговорили несколько часов, вспоминая общих московских знакомых и обсуждая международные события. Молотов пожаловался, что монгольский климат плох для Полины[1503]. Он не сказал, что ему самому климат не пошел на пользу. От Монголии у него будут случаться частые воспаления легких.

Молотов любил путешествовать по Монголии. И очень часто в этих поездках его сопровождал председатель монгольского правительства Цеденбал. Есть фотографии, на которых они вместе бродят по горам — Молотов с носовым платком на голове. Он любил, когда жарко, надевать не шляпу, а носовой платок, завязав узлом каждый из четырех углов, что превращало платок в шапочку. Рассказывают случай, как они заблудились в степи где-то на границе с Китаем, куда не то что из столицы — из аймачного или сомонного центра никто на заезжал. Увидели юрту. Хозяин узнал Цеденбала, засуетился, зарезал барана. В теплой юрте гости увидели на почетном столике-курэ рядом с буддийскими божествами и семейными фотографиями небольшие портреты Сталина и Молотова. Когда хозяин разглядел, что у него в гостях Молотов-гуай (уважаемый), то тут же побежал резать второго барана[1504].

Раздражение против Молотова в Москве продолжало копиться. Он общался с китайскими дипломатами, о чем становилось известно. 25 сентября 1958 года Президиум ЦК рассмотрел вопрос «О высказываниях Молотова с китайскими товарищами» и постановил: «МИДу вызвать Молотова и сказать, что он поступил неправильно. (Без протокола.)»[1505]. Судоплатов, который в 1953 году был приговорен к пятнадцати годам тюрьмы, вспоминал, как осенью 1958 года его отвели в кабинет Серова:

— Если вы вспомните о каких-нибудь подозрительных действиях или преступных приказах Молотова и Маленкова, связанных с теми или иными делами внутри страны или за рубежом, сообщите мне. Останетесь живы, и мы вас амнистируем[1506].

В начале 1959 года Хрущев, который после изгнания Булганина за связи с «антипартийной группой» руководил уже и партией, и правительством, созвал внеочередной съезд КПСС для принятия теперь уже семилетнего плана (пятилетний не очень выполнялся). Он заявил, что «социализм победил не только полностью, но и окончательно» и страна вступила в новый этап развития — «период развернутого строительства коммунистического общества». Непосредственной задачей провозглашалось: «превзойти наиболее развитые капиталистические страны по производительности общественного труда, по производству продукции на душу населения и обеспечить самый высокий в мире жизненный уровень». Нашлось место в докладе и для антипартийной группы.

— Теперь все видят, насколько была права наша партия, ее Центральный комитет, решительно осудив и отбросив прочь презренную группу фракционеров и раскольников[1507].

Делегаты тоже соревновались в эпитетах. Украинский первый секретарь Николай Подгорный уверял, что «украинский народ снова и снова убеждается, насколько безнадежными были мерзкие, по сути, предательские попытки Маленкова, Кагановича, Молотова, Булганина и Шепилова свернуть партию с ее ленинской генеральной линии». Московский секретарь Устинов восхищался мудростью ЦК, разгромившего «эту презренную группу», чья роль являлась «особенно подлой и предательской». Полтавский колхозник Бойко клеймил «трижды презренную антипартийную группу». «Жалкой группой обанкротившихся раскольников и фракционеров» называл их Поспелов[1508]. И так — всю неделю работы XXI съезда КПСС.

26 марта 1959 года Общее собрание Академии наук СССР постановило: «Лишить Молотова Вячеслава Михайловича звания почетного члена Академии наук СССР как участника раскольнической политической группы, выступавшей против интересов народа, не оправдавшего высокого звания почетного члена Академии наук СССР»[1509]. Нет сомнения, все эти и многие другие выпады были болезненными не только для Молотова, но и для всей нашей семьи. Цель была одна — добиться безоговорочного раскаяния и признать правоту Хрущева. Но сломить Молотова было невозможно. А размеренная жизнь в Улан-Баторе располагала к размышлениям и оставляла на них много времени.

28 июня 1959 года из-под пера Молотова вышла рукопись «Ревизионизм и КПСС (заметки для себя)»: «Невероятно, что в СССР, где уже десятки лет не существует партий, кроме КП, и где наша партия вобрала в себя подавляющую массу политически активных граждан со всеми их неисчислимыми настроениями прошлого, в КПСС не было бы ревизионистских тенденций. Сам тот факт, что этот вопрос не обсуждается, даже не ставится, свидетельствует об оппортунистической закваске, глубоко проникшей в ряды КПСС. Необходимо проявлять исключительную осторожность в оценке этого вопроса, чтобы не стать жертвой привязанности к “старому”, к устаревшим формулировкам, чтобы не скатиться к безжизненному, худосочному, пустоцветному начетничеству, к другой разновидности оппортунизма — сектантству. Проходить мимо многих фактов явного оппортунизма из-за боязни, мимо предательского в идейном отношении отхода от революционных позиций марксизма-ленинизма — значит, впасть в идейную прострацию, заживо загнить, раствориться в волнах столь понятного в наше время идейного мещанского благодушия, мелкобуржуазной ограниченности и насквозь гнилого, бесперспективного полубуржуазного либерализма». Наиболее ревизионистскими Молотов считал три идеи, звучавшие на XX съезде и после него: мирное существование как основной внешнеполитический принцип; возможность избежать войн в мире, где так много империалистических держав; возможность перехода к социализму в развитых странах эволюционным путем. «Это — пересмотр испытанных и выкованных самим Лениным принципиальных установок по вопросам социалистической революции, борьбы против империалистических войн, отношения к империализму»[1510].

Молотов выстреливает инициативой, порожденной опасениями продолжавшегося раскола в социалистическом лагере, особенно между СССР и Китаем. 21 мая 1959 года датированы тезисы с предложением, «чтобы социалистические страны сделали новый и решающий шаг по пути братского сплочения своих сил и в этих целях приступили к созданию государственного объединения в виде Конфедерации социалистических государств… В основу создания Конфедерации кладется принцип: агрессия, нападение на любое из государств, входящих в Конфедерацию, рассматривается ею, как агрессия, нападение на Конфедерацию». Ее конституцию Молотов предлагал основывать на следующих принципах: «а) государства входят в Конфедерацию на строго добровольных началах, при соблюдении принципов равноправия, за каждым государством сохраняется право выхода из Конфедерации; б) полная самостоятельность во всех внутренних делах государств; в) право государств самостоятельно решать не только внутренние, но и внешние политические и экономические дела, за исключением вопросов объявления войны и заключения мира, а также тех вопросов обороны, которые в Конституции будут отнесены к ведению самой Конфедерации».

Политическое значение Конфедерации (Молотов не исключал использования названий «Содружество», или «Союз») виделось в том, что «сплоченность и организованность стран социалистического лагеря, охватывающего около миллиарда людей, то есть свыше одной трети человечества, достигнет такого высокого уровня, который практически недоступен странам капитализма, а, следовательно, нанесет новый мощный удар по всем агрессивным планам и по всей возне правящих кругов США, Англии и др. с созданием агрессивных военных блоков вроде НАТО, СЕАТО и т. п.». Это требовало «должной согласованности в вопросах обороны», «более полной согласованности соответствующих экономических планов». Начать Молотов предлагал с образования «Конфедерации в составе Советского Союза и Китайской Народной Республики, а также еще некоторых социалистических государств, что несомненно вызвало бы огромную тягу к вступлению в такую Конфедерацию у других социалистических государств»[1511]. Полагаю, идея была навеяна набиравшим силу интеграционным процессом в Западной Европе. Эту записку Молотов отправил в ЦК КПСС. Ответа не было. Хрущев в тот период пытался наладить отношения вовсе не с Китаем, а с Соединенными Штатами.

В июле Москву посетил вице-президент США Ричард Никсон, которого Хрущев, помимо прочего, упрекал за нежелание США решить германский вопрос: «Режим оккупации — это сохранение состояния войны в Германии. Ваше упорство в этом вопросе напоминает мне политику Молотова, который проводил ту же линию в отношении Австрии, теперь вы берете политику Молотова и хотите использовать ее в отношении Германии против нас». Запись беседы была разослана в парторганизации. Прочтя ее, Молотов написал в КПК: «Я протестую против попыток Н. С. Хрущева изображать меня, коммуниста, чуть ли не сторонником войны “против Запада” и должен заявить, что эти заявления имеют в отношении меня клеветнический характер. Подобные отравленные выпады напоминают меньшевистские приемы против большевиков. Считал и считаю, что договор с Австрией был заключен правильно и своевременно. Решение о заключении договора было принято единогласно. Споры в Президиуме ЦК были на первой стадии обсуждения вопроса о договоре. Тогда я возражал не против заключения договора с Австрией, а против торопливости в этом деле. Прошу рассмотреть настоящее мое заявление. С коммунистическим приветом В. Молотов»[1512]. Хрущев рассмотрел заявление лично, и оно ему не понравилось. Официально рассматривать не стали.

В сентябре 1959 года состоялся первый в истории визит советского лидера в Соединенные Штаты. В Нью-Йорк Хрущев плыл на построенном в Амстердаме по довоенному немецкому заказу корабле «Балтика», который до 1957 года назывался «Вячеслав Молотов». И тема Молотова витала над переговорами. Хрущев поведал Эйзенхауэру о том, что его правительство «изменило курс, принятый Сталиным», напомнил об «отставке Молотова и других консерваторов». Он как лидер-реформатор приехал в США, «чтобы улучшить отношения между нашими двумя странами», а также лично с президентом[1513].

По итогам визита Молотов 29 сентября записал: «Придется объективно констатировать, что поездка т. Хрущева в США была наиболее высокой точкой в развитии несколько нового этапа во взаимоотношениях СССР с главными империалистическими державами.

Это для США — отступление, хотя его и не следует переоценивать. Это тактическое отступление с желанием прибегнуть к использованию новых, более гибких средств в борьбе против социализма, против СССР. Приходить от такой уступки США в телячий восторг, как это имеет место в нашей печати и во всей пропаганде, значит, показать, что кое у кого из нас революционное воспитание не проникло глубже поверхности кожи, что у нас легко забываются некоторыми товарищами азы социализма… Делая совершенно незначительные уступки, США стремятся завлечь нас (СССР) на немалое политическое отступление, чего не чует и явно не вполне понимает т. Хрущев. (Всегда следует исходить из того, что противник не глупее тебя — тогда меньше наделаешь ошибок, промахов.) Со стороны наших противников в США и т. д. в настоящее время все больше делаются попытки перейти от тактики угроз, а вернее, наряду с этим, поскольку количество военных баз вокруг СССР не сокращается, а увеличивается, — к тактике нового типа, к тактике обволакивания, к постепенному оскоплению нашей политики»[1514].

После путешествия в Америку Хрущев был уверен, что и соглашение по Берлину, и запрет ядерных испытаний — вопрос практически решенный. Поэтому он счел возможным уволить из армии дополнительно 1,2 миллиона человек, в том числе 250 тысяч офицеров, полагая, что ядерное оружие является достаточной гарантией безопасности[1515]. Молотов предостерегает от пацифистских увлечений. 16 октября 1959 года он отправил в Президиум ЦК КПСС записку с развернутой критикой изложения теории социалистической революции в новой официальной «Истории КПСС». Внимательный читатель легко увидел бы в записке прозрачную критику политики Хрущева. «Авторы этой книги так “причесали” величайшего пролетарского революционера — Ленина, что наш великий учитель и гениальный вождь революционных рабочих всех стран, всего мира не узнал бы себя в этом новом, “причесанном” виде, где он похож и на полуреволюционера, и на полупацифиста… Чтобы коммунисты действительно были на высоте современных задач защиты мира и социализма, они должны помнить, чему учил Ленин. А это значит, что обычными, узко легальными, сугубо мирными средствами нельзя ограничиться там, где империализм переходит к насилию, к кровавой агрессии, к развязыванию преступной атомной войны. Там вступает в силу право самообороны каждого народа, всех народов, которым угрожает бессмысленное массовое уничтожение»[1516].

Размышления Молотова над проблемами внутренней политики и марксистской теории приведут к ряду писем в ЦК, которые никак не могли понравиться Хрущеву. Записка от 10 января 1960 года содержала лишь слегка завуалированный подкоп под хрущевскую теорию коммунизма. Напомнив классическое определение коммунизма из «Критики Готской программы» Маркса с его формулировкой «Каждый по способностям, каждому по потребностям!», Молотов уверял, что «принцип распределения материальных и культурных благ при коммунизме (“по потребностям”) здесь увязан с принципом, которым будут руководствоваться люди в своем труде — иначе говоря, в производстве — на благо коммунистического общества (“по способностям”)… Это станет возможным “после того, как исчезнет” сложившееся при капитализме разделение труда, исчезнет “противоположность умственного и физического труда”, труд “станет самой первой потребностью жизни”, а “производительные силы и все источники общественного богатства польются полным потоком” и т. д. Только тогда общество сможет осуществить принцип “каждому по потребностям”… Основоположники марксизма всегда подчеркивали примат производства (труда) перед распределением. Это относится к высшей — коммунистической — фазе общества».

Приведя ряд цитат из доклада Хрущева на XXI съезде о переходе к коммунизму и о уже реализованном принципе «от каждого по способностям», Молотов заключил, что «мы идем к этому, но еще не пришли. Никто не может требовать или ожидать, что сразу же после того, как страна построила социализм, она уже может осуществить этот принцип, соответствующий высшей фазе коммунистического общества… С коммунистическим приветом»[1517]. Вновь без ответа.

1 мая 1960 года очередной самолет У-2, летевший из Пакистана с разведывательными целями, был сбит в районе Свердловска. Согласованное во время визита Хрущева в США совещание в верхах в Париже было сорвано: советский лидер устроил там грандиозный скандал, разыграв «сцену неистового гнева, потребовав в резкой форме от Эйзенхауэра своего рода сатисфакции в виде публичных извинений и торжественных обещаний… Он буквально рвал и метал и изрядно смутил Эйзенхауэра, но никаких заверений от него не получил. Хрущев, побушевав еще немного, хлопнул дверью и покинул совещание, тем самым обрек его на провал»[1518]. Визит американского президента в СССР стал невозможен. Отношения с США пошли под откос.

В начале 1960-х годов были также окончательно испорчены отношения с Китаем, который Хрущев задумал «прижать». Наиболее болезненно в Пекине было воспринято решение об отзыве семи тысяч советских специалистов. «Русские нас бросают», — приходилось сплошь и рядом слышать тогдашнему послу в Китае Степану Червоненко. Ответом стала резкая антисоветская кампания, отказ от помощи Москвы, возвращение всех долгов и кредитов, обращение за технической помощью к США и Японии[1519]. Мао характеризовал советского лидера как ревизиониста, прикрывающегося вывеской марксизма-ленинизма, и предупреждал: «Необходимо проявлять особую бдительность по отношению к таким карьеристам и интриганам, как Хрущев, предотвратить захват ими руководства в партийных и государственных органах различных ступеней»[1520].

Кремль решил от греха подальше перевести Молотова — подальше от границы с Китаем. 3 июля 1960 года стало последним днем его работы в Улан-Баторе. В это время член-корреспондент АН СССР В. С. Емельянов, перегруженный множеством других обязанностей, попросил освободить его от должности советского сопредседателя Международного агентства по атомной энергии. Решением Совмина руководителем представительства в этом ооновском агентстве был назначен Молотов. Общее руководство, однако, было оставлено за Емельяновым[1521].

Цеденбал лично провожал Молотова на вокзале, когда тот отбывал к новому месту службы. Жена Цеденбала — симпатичная русская женщина из Рязани много раз заходила потом к Молотовым в гости, когда бывала в Москве.

С этого времени все происходившее с Молотовым уже хорошо запечатлелось в моей памяти: вошел в сознательный возраст. Дом 3 по улице Грановского (Романов переулок), построенный еще в конце XIX века, когда там жила в основном профессура Московского университета, сейчас усеян мемориальными досками в честь живших в нем лидеров партии и правительства, высших военачальников (доски о Молотове, естественно, нет). В начале 1960-х досок было куда меньше — большинство из этих людей было еще в добром здравии. На третьем этаже первого подъезда было две квартиры: поменьше (№ 62), где были прописаны Молотов и Жемчужина, и побольше (№ 61), где жили их дочь, зять и мы — трое внуков. Соседями по подъезду были семьи маршалов Конева и Рокоссовского, Дмитрия Ульянова (брата Ленина) и Зверева (министра финансов). Во дворике, где мы играли, прогуливались Ворошилов, Буденный, Косыгин, Тимошенко, Жуков. Внук Жукова Егорка был моим лучшим другом. Он рано умер…

Деда, пока он работал в Улан-Баторе и Вене, я видел только летом, когда он приезжал в отпуск. В качестве места для летнего отдыха в Подмосковье ему был выделен отсек с отдельным выходом в первом корпусе мидовского дома отдыха «Юность» — в районе железнодорожной станции Чкаловская, на машине — по Щелковскому шоссе. Это место в семье называли «дача в Чкаловском». Там было четыре комнаты: одна — Молотова и Полины Семеновны, детская, для домработницы и гостей, где останавливались мама с папой. Мы с сестрами жили там все лето — вплоть до 1965 года. Была еще летняя терраса, из которой можно было выйти на свой небольшой участок, где стояли деревянный стол со скамейками, за которыми в хорошую погоду пили чай: там же была моя песочница. В тесноте, да не в обиде. Замечательная домашняя обстановка. Бесились. А иной день дача взрывалась громкими криками «ура!», а затем и праздничным застольем. Это было в те дни, когда диктор по радио — телевизора там не было — объявлял о полете в космос очередного нашего героя.

В комнате деда было огромное панорамное окно с видом на цветущий и круто спускающийся к реке луг, за ним протекала неширокая Клязьма — сверху красивая, а вблизи — черная от загрязнений. За речкой — фабрика с дымящей трубой. Территория у дома отдыха мне казалась огромной, но для прогулок деда с бабушкой и родителями оказывалась мала, и они часто гуляли в лесу за воротами. Любимым совместным занятием у меня с дедом было катание на лодке по зеленому пруду с лесистым островком посредине и большой лодочной станцией. Лодки текли, весла были тяжелыми, и мы часто по очереди вычерпывали воду и гребли (точнее, я старался грести). На пруду был и небольшой пляж, откуда вся семья устраивала заплывы. Но там дед много не плавал — вода была не самой прозрачной, и в ней водились пиявки, которыми меня пугали старшие. А на лугу был заброшенный песчаный карьер с отвесными склонами, откуда мы с дедом и отцом запускали совместно сделанные из деревянных палочек и пергаментной бумаги планеры и самолеты с «двигателем» на тяге из скрученной резинки, которая, раскручиваясь, приводила в движение пропеллер. Из тех же подручных материалов мастерили воздушных змеев самой разной формы и размеров (здесь отцу не было равных), которые красиво парили над лугом, из-за чего женщины в доме никогда не могли найти катушек с нитками.

До 1961 года Молотову разрешалось в течение месяца пользоваться дачей в Мухалатке. Там было замечательно, и там тоже вся семья была вместе. У меня была своя комната, а особенно мне нравилось, что ванну можно было наполнить морской водой. Время в основном проводили на большом галечном пляже, от которого в море уходил длинный дощатый пирс, на конце которого были лесенки для схода в море. Именно с этого пирса я и свалился в трехлетием возрасте, но, на мое счастье, дед оказался недалеко, и он нырнул, вытащил меня со дна и откачал. К пяти годам, благодаря урокам деда и папы, я уже поплыл самостоятельно.

Была и лодка с веслами, с которой так умело управлялись либо дед, либо отец. Ловили барабульку, а папа еще с подводным ружьем охотился на кефаль. Вокруг дома, который мне казался сказочным дворцом, росли диковинные растения, и возле каждого из них стояла металлическая табличка с его названием на русском и на латыни. Табличка с надписью «Грецкий орех» запомнилась на всю жизнь: от падения на нее в том же бедовом трехлетием возрасте у меня шрам на подбородке (зашивали в ближайшей больнице).

Чувствовал ли Молотов груз опалы, предчувствовал ли предстоявшие испытания? Если и чувствовал, то не давал этого знать. Был бодр и весел.

Наверное, я услышал слово «политика» раньше, чем подавляющее большинство сверстников. Разговоры о ней и персонажах российской и зарубежной истории постоянно шли в доме, за обеденным столом, на прогулках. Не было никакого пиетета к первым лицам. Одно из моих самых ранних детских воспоминаний: вся семья сидит у деда в квартире перед телевизором — подарок от австрийского правительства за мирный договор — с большой линзой с водой перед малюсеньким экраном и дружно хохочет над очередным выступлением Хрущева. Настоящее воспринималось скорее юмористически, правда, при этом сохранялось уважительное отношение к прошлому. В кабинете деда всегда висела большая карта мира, и по ней он учил меня географии, рассказывал о разных странах, заставлял заучивать названия всех столиц (это было еще до школы).

А потом дед и бабушка уехали в Австрию. 5 сентября 1960 года Совет министров утвердил Молотова на пост постоянного представителя при Международном агентстве по атомной энергии в Вене. Советское представительство при МАГАТЭ располагалось в здании крупной страховой компании «Гарант». Там же Молотов и жил вместе с семьей. С ним была Полина Семеновна, наезжали Светлана и внучки — Лариса и Люба. Алексей оставался в Москве. Меня тоже за границу не брали. Тем более что в тот год я сильно болел, провел больше месяца в изоляторе инфекционной больницы в Сокольниках, где было только радио. Отец любил вспоминать, как при выписке я первым делом спросил, завершился ли визит в Москву министра иностранных дел Кубы Освальдо Дортикоса Торрадо. А потом меня надолго изолировали в пустовавшей дедовой квартире.

В Вене Молотов активно включился в работу Генеральной конференции МАГАТЭ, ее комитетов, охотно брал слово на их заседаниях. Агентство в тот период искало свое место в системе международных институтов. Центральным стал вопрос о предотвращении использования расщепляющихся материалов, оборудования и изотопов, предоставляемых другим странам в целях развития атомной энергетики, в военных целях. Чтобы лучше ориентироваться в местной политике и подтянуть пробелы в образовании, Молотов стал заниматься с преподавательницей немецким языком[1522].

В тот год, когда он перебрался в Вену, в США к власти пришел Джон Кеннеди. Не желая иметь под боком постоянную проблему в лице просоветской Кубы, президент осуществил весной 1961 года военное вторжение на остров в Заливе Свиней, которое закончилось неудачей, но вызвало серьезный международный кризис. Чтобы снизить напряженность в советско-американских отношениях, Хрущев предложил встречу. Она состоялась 3 и 4 июня 1961 года как раз в Вене.

Известный австрийский публицист Отто Кламбауэр сообщил некоторые детали. Хрущев прибыл на Восточный вокзал Вены спецпоездом. Вся посольская колония была откомандирована его встречать. Двадцать третьим от советского посла был поставлен Молотов. Хрущев приветствовал всех рукопожатием, кого-то обнимал. Молотову сухо подал руку, глядя куда-то мимо[1523]. На другие мероприятия представителя СССР в МАГАТЭ не пустили. Хрущев расценил Кеннеди как «слабака», занявшего со страху неуступчивую позицию. «Я желаю мира! Но если вы хотите начать атомную войну, то вы ее можете получить».

Затем разразился очередной Берлинский кризис. Хрущев предупредил британского посла Робертса, что может разместить в Германии в сто раз больше войск, чем западные державы, и если начнется ядерная война, шести водородных бомб для Англии и девяти для Франции будет «вполне достаточно». А американскому переговорщику по вопросам разоружения Джону Макклою первый секретарь объяснил, что если Кеннеди начнет войну, то он станет «последним президентом Соединенных Штатов»[1524]. 13 августа по приказу Хрущева была воздвигнута Берлинская стена. И это на фоне многочисленных заявлений о стремлении СССР к миру, среди которых было и такое: «Нельзя же механически сейчас повторять то, что было сказано Владимиром Ильичом Лениным много десятилетий назад об империализме, и твердить, что империалистические войны неизбежны, пока во всем мире не победил социализм».

Молотова эта фраза явно задела за живое, и 22 августа он направляет в Президиум ЦК записку «О ленинизме и о возможности предотвращения войн в современную эпоху». «Разумеется, “механически повторять” какие-либо научные положения ни “сейчас”, ни вообще когда-либо не следует, — от этого пользы не будет, а вред возможен, — писал он. — Но нельзя забывать, что в послевоенный период не было такого года, когда империалистами не велись бы войны… Мы — непримиримые и последовательные противники империалистических войн. Что же касается народов, поднимающихся на борьбу за свою свободу, выступающих против угнетения и всех форм господства империалистов, мы всегда на их стороне. Тут для нас дело идет не о том, чтобы как-то притупить эту борьбу, а, напротив, о том, как оказать ей всемерную поддержку… Империализм живет по своим законам, его природа агрессивна и постоянно толкает к агрессивным актам и новым войнам, поэтому нельзя считать, что новые войны исключены».

В записке Молотов обратил внимание и на прозвучавшее с трибуны ООН предложение Хрущева о том, чтобы «в течение четырех лет все государства осуществили бы полное разоружение и не имели больше средств ведения войны», и сделал вывод: «Читая эти заявления, не знаешь, чему больше удивляться: политической ли наивности этих высказываний или самому факту, что наша ленинская партия могла допустить подобное выступление от имени Советского Союза… Более чем наивно думать, будто гонка вооружений — это вина каких-то отдельных злых или неразумных лиц — Даллесов, Аденауэров, Эйзенхауэров, Штраусов и т. п., будто при особенно гибкой политике СССР и других социалистических стран можно рассчитывать на появление таких правительств в современных США, Англии, Западной Германии, Франции и других империалистических государствах, которые круто изменят эту политику, откажутся от гонки вооружений…

Заявлять, будто ленинские положения об империализме и империалистических войнах были правильными только “для своего времени” — значит не только не принимать ленинизм и его научно-революционную дальнозоркость, но и игнорировать действительный смысл событий Второй мировой войны и всего послевоенного периода. Не может быть сомнений, что в Коммунистической партии Советского Союза найдутся силы, чтобы до конца вскрыть допущенные ошибки и вывести партию на единственно верный и проверенный в революционной борьбе ленинский путь»[1525].

Следующим — не столь прямым — вызовом со стороны Молотова стала его записка в ЦК от 28 августа на тему действий (точнее, бездействия) компартий в связи с Берлинским кризисом. «Судя по тому, что известно из нашей печати, ни итальянская компартия, ни другие компартии капиталистических стран пока не выдвинули каких-либо конкретных планов борьбы за мир, которые соответствовали бы развертывающимся вокруг вопроса о Западном Берлине мероприятиям и выступлениям империалистических стран… А если они делают то, что требуется от них в современной международной обстановке, то почему об этом не пишут в газетах, чтобы массы, действительно, включились в эту борьбу?.. Не пришло ли время для совместного выступления с открытым и твердым заявлением компартий капиталистических стран Европы — да и не только Европы, — где были бы высказаны их основные установки и по германскому и по берлинскому вопросам и готовность дать отпор любым агрессивным махинациям империалистов?»[1526]

Пока Молотов слал из Вены свои записки-обвинения, вся страна в едином порыве готовилась к XXII съезду КПСС. Планировалось принять новую Программу партии, главная идея которой заключалась в построении коммунизма к 1980 году. Исчезала и диктатура пролетариата, замененная «общенародным государством». А Молотов любил повторять цитату Маркса: «Между капиталистическим и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения первого во второе. Этому периоду соответствует и политический переходный период, и государство этого периода не может быть ничем иным, кроме как революционной диктатурой пролетариата». Проект программы был вынесен на общенародное обсуждение. Не остался в стороне от народа и Молотов. 12 октября он представил на рассмотрение Центрального комитета обширную записку «Некоторые замечания по проекту Программы КПСС» с просьбой ознакомить с ней членов Президиума и желающих делегатов XXII съезда:

«В проекте нарисована идиллическая картина “сосуществования” победившего коммунизма в СССР и империализма, продолжающего существовать, примерно, в тех же странах, что и в наши дни, — писал он. — Никто не может сказать, когда и при какой именно конкретной международной обстановке будет построено в основном коммунистическое общество в СССР. Это зависит от многих обстоятельств, которые в данное время невозможно учесть. Однако было бы явно неправильно ориентировать партию и народ на то, будто победу коммунизма в СССР и дальнейшее продвижение к коммунизму стран социалистического содружества можно обеспечить без напряженной революционной борьбы и серьезнейших политических конфликтов со стороны империализма… Коренной недостаток проекта Программы заключается в том, что он отступает от революционных принципов марксизма-ленинизма и в ряде вопросов переходит на позиции ревизионизма, пацифизма и т. п.». Молотов предлагал на съезде ограничиться дискуссией о проекте, созвать совещание коммунистических и рабочих партий для его обсуждения, а в течение 1962 года — внеочередной съезд КПСС для принятия новой Программы[1527].

Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Хрущева и его команды. Теперь записку Молотова вынес ли — вне протокола — на заседание Президиума ЦК. Вердикт звучал так: «Не ссылаясь на записку, на съезде разделать его. М. б. отозвать его из Вены и, если будет упорствовать, м. б. исключить из партии (решения не надо)»[1528]. Так что ответ на свои записки в ЦК — впервые и сразу на все — Молотов получил на XXII съезде КПСС. Причем весь ход съезда означал, что и лишенного высших постов Молотова Хрущев продолжал считать своим основным и наиболее авторитетным политическим противником.

Съезд проходил в новеньком Кремлевском дворце съездов, строительство которого только что завершилось на месте корпусов, где раньше жили все руководители партии и правительства. Это был самый продолжительный съезд — только его стенографический отчет занял три тома более чем в 600 страниц каждый. Фернану Броделю XXII съезд с его накалом страстей и списком обвинений напомнил «Братьев Карамазовых» Достоевского[1529]. Это был звездный час Хрущева. И это был «бенефис» Молотова, несмотря на то, что в дни съезда он находился в Вене. Вся мощь пропагандистской машины СССР, идеологических подразделений ЦК КПСС, историко-партийной и философской науки, авторитет всего партийного руководства обратились против него и его соратников.

Хрущев стоял на трибуне два дня. Первый — с отчетным докладом, второй — с докладом о новой Программе КПСС. Он подтвердил то, что Молотов всегда считал анафемой: «Естественно, что когда социализм победил в нашей стране полностью и окончательно и мы вступили в период развернутого строительства коммунизма, исчезли условия, которые вызывали необходимость в диктатуре пролетариата, ее внутренние задачи были выполнены». Обозначил «ясные пути светлого здания коммунизма» и уверил, что «за 20 лет мы построим в основном коммунистическое общество».

И именно Хрущев открыл очередной сеанс осуждения «антипартийной группы», заявив, что Молотов, Каганович, Маленков и Ворошилов «несут персональную ответственность за многие массовые репрессии». Чтобы избежать разоблачения и помешать правильной политике партии по перестройке управления экономикой, эта группа «активизировала свою антипартийную деятельность и стала вербовать сторонников внутри Президиума ЦК». После этого, «сговорившись на своих тайных сборищах», они «рассчитывали осуществить свои антипартийные замыслы, захватить руководство партией и страной». КПСС их остановила, а Молотов еще и не голосовал за осуждение антипартийной группы. Вели они себя так потому, что «у одного силы иссякают; другой отрывается от жизни, зазнается, не работает; третий оказывается беспринципным, бесхребетным приспособленцем». В астрономии это называется «светом погасших звезд»[1530].

Если бы Хрущев действительно считал звезды былого погасшими, он мог бы после этого просто предложить исключить членов антипартийной группы из партии, чего и добивался. Но он никаких выводов сам не сделал, разыграв на съезде спектакль, в котором приняли участие почти все без исключения члены ЦК, все первые секретари республик и областей, даже отдельные зарубежные гости. Главный смысл последующих выступлений на съезде: страна идет семимильными шагами от успеха к успеху, коммунизм за 20 лет непременно будет построен, но есть два врага. Один, главный, — антипартийная группа во главе с ее идейным вдохновителем Молотовым. Другой, гораздо менее значимый, — Албанская партия трудящихся, не согласившаяся с решениями XX съезда. Обвинения шли от общих к конкретным и от осуждения — к оргвыводам.

В отчете Центральной ревизионной комиссии Горкин приветствовал разоблачение группы, которая пыталась «свернуть партию с ленинского пути». Ленинградский руководитель Спиридонов подчеркнул персональную ответственность фракционеров «за многие массовые репрессии» и «захват руководства партией и страной для борьбы за сохранение порядков, существовавших в период культа личности». Грузинский лидер Мжаванадзе клеймил «эту жалкую кучку фракционеров, пытавшихся помешать нашему поступательному движению вперед». Первым из тяжеловесов выстрелил Брежнев:

— Как во внутренней, так и во внешней политике они были и остались ревизионистами, сектантами и безнадежными догматиками.

— Скажем прямо — это были опасные для нашей партии дни, — вспоминала Фурцева, приведшая большой список примеров возражений Молотова на заседаниях Президиума ЦК. — Какое великое счастье для нашего советского народа, что в тот момент Центральный комитет партии во главе с нашим дорогим Никитой Сергеевичем оказался на высоте своего положения и сумел разгромить антипартийную группу.

Микоян назвал Молотова «главным идеологом» фракционной деятельности, который подрывает основы партийной идеологии, не признавая окончательной победы социализма и скорой коммунистической перспективы. Из зарубежных деятелей комдвижения сочли нужным (или исполнили просьбу) ударить по антипартийной группе Янош Кадар, Тодор Живков, Морис Торез. Ветераны комдвижения — Чжоу Эньлай, Долорес Ибаррури, Ким Ир Сен, Хо Ши Мин и другие тему, естественно, обошли.

— Эта презренная группа оторвавшихся от народа фракционеров, как известно, упорно противодействовала проведению таких жизненно важных и горячо одобряемых всем советским народом мероприятий, как освоение целинных земель, перестройка руководства промышленностью и строительством, развертывание внутрипартийной демократии, восстановление революционной законности, — утверждал Суслов.

— Они пытались вновь нарушить восстановленные ленинские нормы в партийной жизни и государственной работе, боролись за сохранение старой, изжившей себя экономической политики в области сельского хозяйства и промышленности, — говорил Косыгин[1531]. Который вскоре осудит и пересмотрит экономическую политику Хрущева.

Единственным представителем высшего руководства партии, не помянувшим недобрым словом Молотова и его коллег по антипартийной деятельности, оказался Громыко. Разоблачению антипартийной группы были посвящены выступления заведующего Агитпропом ЦК Ильичева и главного редактора «Правды» Сатюкова, которые рассказали делегатам о наличии замечаний Молотова к Программе КПСС, не сильно вдаваясь в детали.

— Кучка фракционеров, привыкших к затхлой обстановке культа личности, как болотные обитатели привыкают к тине и грязи, встретила новый курс партии в штыки, — клеймил раскольников Сатюков. — Идейным вдохновителем антипартийной группы был Молотов. Он так и не смог подняться до уровня политического деятеля ленинского типа, хотя и занимал длительное время высокие посты. Молотов утверждает, будто новая Программа антиреволюционная по своему духу. Это клеветническое, позорное заявление Молотова говорит о том, что он порвал с партией, порвал с ленинизмом.

— Разве может наша великая партия терпеть в своих рядах отщепенцев и раскольников, нагло выступающих против важнейших положений ленинизма, против ленинского курса нашей партии, против великой новой Программы нашей партии, этого теперь уже общепризнанного Манифеста Коммунистической партии нашей эпохи? — вопрошал Поспелов.

«Презренных отщепенцев, фракционеров» ругал зять Хрущева, главный редактор «Известий» Алексей Аджубей:

— Я представляю себе, как сидят они в своих углах — кто работает вполноги, кто на пенсии — и брызжут слюной по поводу нашего XXII съезда. Наиболее злобный из них — Молотов[1532].

Наконец, уже на двадцатом заседании съезда, слово вновь взял Хрущев, который теперь обвинил опальных членов Президиума ЦК в намерении возобновить массовые репрессии.

— Участники антипартийной фракционной группы хотели захватить руководство в партии и стране, устранить тех товарищей, которые выступали с разоблачением преступных действий, совершенных в период культа личности. Антипартийная группа хотела поставить к руководству Молотова… Они готовили расправу над теми, кто отстаивал курс, намеченный XX съездом[1533].

И все эти выступления, содержащие и множество других обвинений, имели целью опорочить главным образом одного человека — Молотова, поскольку все остальные участники «антипартийной группы» изначально признали свои ошибки и покаялись. Он один продолжал отстаивать свою позицию и критиковать Хрущева. Каких переживаний стоили Молотову, его супруге, дочери, зятю эти съездовские дни — одному Богу известно. Бабушка вернулась из Вены совсем седая. А что думал сам Молотов о XXII съезде, нам известно из его записки 1964 года. Главное его отличие от XX и XXI съездов и от июньского пленума 1957 года он видел в том, что впервые «Сталин и его соратники предстают перед нами беспринципными, жестокими и расчетливыми карьеристами, озабоченными только тем, как бы сохранить свою власть и в борьбе за нее беспощадно уничтожающими сотни своих мнимых и не мнимых соперников — лучшие, преданнейшие Советской власти и советскому народу кадры партийных, государственных и военных деятелей. Люди, которые на протяжении всех 30 лет Советской власти, вплоть до июньского пленума ЦК КПСС, составляли ядро Центрального Комитета, предстают перед нами оголтелыми и отъявленными врагами народа».

Из этого Молотов заключал: «Если на минуту предположить, что Сталин и его ближайшие соратники сознательно, в карьеристских целях подвергали физическому уничтожению (или, что все равно, закрывали глаза на это) ни в чем не повинных видных деятелей нашей партии и государства, то вольно или невольно, хотим мы этого или не хотим, мы должны будем прийти к выводу о том, что оставшиеся в живых или не репрессированные в период культа личности Сталина видные руководящие деятели нашей партии и государства, среди которых, кстати говоря, и большинство нынешних членов ЦК и Президиума ЦК, — это не лучшие кадры нашей партии и государства, что это люди, уцелевшие лишь потому, что они не представляли в глазах Сталина или Молотова, Кагановича, Ворошилова и Маленкова опасности их карьеристским, антипартийным, антинародным и антисоветским делам»[1534]. Но огорчать партийное руководство столь неожиданным выводом Молотов публично не стал.

Напротив, как образцовый коммунист, подчиняющийся решениям высшего органа партии, 3 ноября Молотов писал в ЦК: «Полностью признаю как соответствующую основам марксизма-ленинизма правильность генеральной линии партии на развернутое строительство коммунистического общества в СССР и на неуклонное проведение политики по обеспечению международного мира и предупреждения войн, а также желаю дальнейших успехов в строительстве социализма странам социалистического лагеря. В продолжение всего периода моего пребывания в рядах партии, начиная с 1906 года, всегда и непрерывно вел активную работу в рядах партии и под ее руководством, не участвовал ни в каких антипартийных фракциях и группировках, готов и впредь отдать все свои силы делу борьбы за коммунизм, за торжество идей марксизма-ленинизма, выполнять любую работу, которую мне доверит ленинская партия и ее Центральный Комитет»[1535].

Было принято решение об отзыве Молотова из Вены. Отъезд (по его желанию) был организован тихо, чтобы избежать журналистского ажиотажа. С этого момента Молотов и вся наша семья стали невыездными: дед, бабушка, мама — до конца жизни, папа — почти до конца.

15 ноября 1961 года Молотова вызвали в ЦК на беседу с секретарем ЦК Ильичевым и членом ЦК Романовым. Они ждали полного раскаяния.

— Вы просили в записке от 12 октября ознакомить с ней членов президиума XXII съезда КПСС и желающих делегатов съезда, — напомнил Ильичев. — Они были ознакомлены с содержанием записки и, как известно, дали в выступлениях на съезде свою резко отрицательную оценку этой записке. Теперь следовало бы вам реагировать на эти выступления на съезде признанием ваших ошибок. Заявление от 3 ноября признано неудовлетворительным, о чем я и уполномочен заявить.

— Мною высказаны в ряде заявлений в ЦК критические замечания по отдельным вопросам. Было бы непонятно и никому не нужно, если бы мною через короткое время были сделаны какие-то заявления в другом смысле. Конечно, я подумаю, что можно было бы еще сказать в дополнение к недавним моим заявлениям.

— Вот это другое дело, когда вы говорите «подумаю». Вам бы следовало учесть, что на съезде были очень резкие выступления, давшие самую отрицательную оценку ваших недавних заявлений как противоречащих ленинизму. Требовали исключения вас из партии.

— Я читал «Правду» и многие опубликованные в ней выступления на съезде. Мне немало приписано и такого, что не соответствует действительности. Кроме всего, не могу же я заявить, что Ленин высказывался за принцип мирного сосуществования.

— Ваше развернутое заявление о признании партийной линии имело бы определенное политическое значение.

«Беседа с Ильичевым и Романовым (членом партбюро РСФСР?) продолжалась примерно 10 минут. Велась в спокойных товарищеских тонах. Записано по памяти»[1536].

18 ноября, тщательно все обдумав, Молотов пишет в ЦК записку, где добавляет: «Замечания в связи с опубликованным проектом Программы мной направлены из Вены 12-го октября — в тот период, когда Программа находилась в стадии обсуждения, еще не была принята съездом. Высказывание критических замечаний в период ведущегося обсуждения не находится в противоречии с Уставом партии, не противоречит ленинским принципам демократического централизма. Поскольку XXII съезд утвердил новую Программу, я считаю своим партийным долгом всю работу вести на основе этой Программы и других решений, принятых съездом. Безусловно, признаю справедливым осуждение XXII съездом группировки, создавшейся в составе Президиума ЦК КПСС летом 1957 года, в которую, кроме меня, входили Маленков, Каганович, Ворошилов, Булганин, Сабуров, Первухин, Шепилов»[1537].

Покаяние было признано неполным, но, несмотря на то, что включился механизм исключения из партии, Молотов больше не отступит ни на шаг. Что записано в его заявлениях в ЦК, то же прозвучит и на партсобраниях. 9 февраля 1962 года на собрании организации № 3 Управления делами Совета министров СССР ему снова задавали вопросы — в основном про 1937 и 1957 годы. На следующий день, 10 февраля, Молотова вызвали уже на заседание парткома Управления делами Совмина. Добавили обвинения в неподчинении решениям партии.

— Я не выступаю со своей точкой зрения, когда она не соответствует решению, принятому Центральным Комитетом, и делаю все, что могу делать для выполнения решения, хотя на той или иной стадии высказывал другую точку зрения, критически относился к тому или иному предложению. Я — член партии с 1906 года. Все эти 56 лет непрерывно работал в партии, и вдруг произошел какой-то отрыв от партии, от народа. Я и консерватор, и догматик и что только не говорят. Не был я 50 лет ни догматиком, ни консерватором, но в последние годы меня зачислили в таковые, так, как будто бы оторвался от партии. Сделайте в таком случае вывод. Пошлите меня на самую низовую работу, на любую работу, какую хотите, я не отказываюсь от этого… Неужели у вас один выбор для таких, как Молотов — гнать из партии, хотя вы ни одного примера не приведете, чтобы за все эти годы и в том числе после того, как меня исключили из Центрального комитета, я не выполнял решений партии… Я писал в ЦК свои записки по истории партии, по основам ленинизма, по программе партии. Ну что же, я только обращался к своему Центральному комитету! Ничего недопустимого я не делал[1538].

Исключили. А «14 февраля Свердловский райком утвердил решение об исключении Молотова из членов КПСС, принятое 9 февраля собранием коммунистов парторганизации № 3 Управления Делами Совета министров СССР и подтвержденное парткомом Управления Делами Совета министров СССР 10 февраля». На следующий день он написал апелляцию в Московский горком[1539].

Информационная кампания против Молотова не ослабевала. 16 февраля он пишет в Президиум ЦК протест: «В № 1-м журнала “Коммунист” за 1962 год напечатана статья Зиманаса, которая в некоторых отношениях переходит за всякие допустимые партийные рамки и отнюдь не может служить восстановлению ленинских норм работы в нашей партии. Зиманас не просто критикует ошибки, допущенные в определенных случаях, в частности, мною, а бесшабашно обливает грязью Молотова и других, не стесняясь публично, в печати, прибегать к самой гнусной клевете. Он объявляет меня “карьеристом”, готовым пойти на все “во имя сохранения за собой всяких постов”, хотя знает, что в течение 56 лет я являюсь активным членом партии, не бегавшим ни в какие антиленинские оппозиции — троцкистов, правых и др. Обвиняя меня в погоне за “высокими постами”, Зиманас плюет на то, что Молотов на 12 партийных съездах избирался в Центральный Комитет, был и остается человеком, который выше всего ставит интересы народа и коммунизма, интересы ленинской партии. Зиманас, как настоящий Иван-Непомнящий, игнорирует тот факт, что в период культа личности Сталина все члены руководящего центра партии — в том числе и некоторые видные члены нынешнего Президиума ЦК — единодушно одобряли и проводили мероприятия того времени, хотя позднее и были в этих мероприятиях вскрыты серьезные ошибки, которые справедливо осуждены партией… Нельзя не выразить удивления, что редакция “Коммуниста” загрязняет страницы партийного журнала такими писаниями.

В. Молотов. Член КПСС с 1906 года»[1540].

Как видим, своего исключения из партии Молотов не признавал.

Бюро МГК КПСС 21 марта постановило: «Утвердить решение Свердловского РК КПСС. Исключить Молотова (Скрябина) В. М. из членов КПСС за злоупотребления властью, нарушения социалистической законности, в результате чего погибло большое число ни в чем не повинных людей, за антипартийную, фракционную, раскольническую деятельность»[1541]. Он апеллирует в КПК, призывая «также учесть мое искреннее стремление в дальнейшем полностью учесть критику ошибок, допущенных мною в прошлом»[1542].

26 июля 1962 года Комитет партийного контроля подтвердил решение горкома, добавив к мотивировке «неискреннее поведение» на заседании КПК[1543].

14 августа Молотов направил письмо Громыко: «Поскольку в течение длительного времени не привлекаюсь к работе, прошу сообщить, будет ли мне предоставлена работа в Министерстве Иностранных Дел. При этом сообщаю, что Комитет Партийного Контроля при ЦК КПСС принял решение об исключении меня из партии. С просьбой о пересмотре этого решения я обратился в Президиум ЦК КПСС»[1544]. Решение не пересмотрят, работу не дадут. Приказом по МИДу от 12 сентября 1963 года Молотов будет освобожден от работы в министерстве в связи с уходом на пенсию[1545].

Последний ленинист

Теперь дед был дома, и это было замечательно. Я с удовольствием мешал его трудам за письменным столом, а он рассказывал мне о разных полезных вещах. Давал задания по арифметике, проверял чистоту чтения: внуку предстояло выдержать собеседование для поступления в спецшколу № 1, где уже учились его сестры.

Пенсию ему положили в 120 рублей. Лишили всех благ и привилегий. Но он продолжал пользоваться услугами поликлиники на Сивцевом Вражке, больницей в Кунцеве, совминовскими пансионатами. Каким образом? О, история полна иронии! Он мог пользоваться ими как член семьи старого заслуженного большевика и жертвы политических репрессий Полины Семеновны Жемчужиной, которой полагалась и большая пенсия. Она в то время вошла в состав парткома кондитерской фабрики «Красный Октябрь», расположенной недалеко от Кремля. Признаюсь, заходить к бабушке на работу было большим поощрением и настоящим удовольствием.

Галина Ерофеева встречалась с Молотовыми в мидовском доме отдыха, где они «выносили стоически» бытовые неурядицы «и вообще были очень хорошей трогательной парой. Они вдвоем очень дружно ходили за обедами с судками в руках в столовую, трогательно говорили друг с другом (кстати, Полина Семеновна ласково называла Молотова “Веча”), никогда не жаловались на то, что готовили в этой столовой ужасно, даже неизбалованные люди и те часто ворчали, что кормят неважно»[1546]. Я, естественно, то лето тоже проводил на той даче. Мне казалось, что готовили там прилично. Некоторые мидовцы, но не многие, от Молотова шарахались. Но этого точно нельзя было сказать об обслуживающем персонале, а также о трудящихся из соседних поселков, которые толпами пробивались к нам, чтобы поговорить и сфотографироваться с Молотовым, а потом еще вручить ему фотографию. У меня много таких коллективных фото.

Молотов на даче в Чкаловском и в своем кабинете в московской квартире выступал теперь комментатором и текущих событий, и теоретических откровений, и литературных новинок. Правда, теперь круг его читателей ограничивался родными и близкими. Писал он чаще всего простыми карандашами. Впрочем, не совсем простыми. Это были привезенные, наверное, из США карандаши «Mongol» — желтые с красными ластиками наверху, с приятным сандаловым запахом. Для подчеркиваний дед использовал толстые красные и синие карандаши отечественного производства. Сколько я их перетаскал… Когда появились шариковые ручки, дед использовал и их. Наиболее важные, с его точки зрения, и предназначенные для чужих глаз рукописи дед просил напечатать на машинке. Эта почетная миссия выпадала племяннице бабушки Сарре Михайловне Голованевской, которой дед выдавал бумагу, копирку, и она садилась за портативную «Ятрань». Дед внимательно читал напечатанное, вносил правки, что порой заставляло Сарру Михайловну вновь садиться за машинку.

Ему не отвечали на его записки, даже если он их направлял в ЦК. Вокруг него была возведена стена молчания. Абсолютного. Почти никто из тех, кто его раньше хорошо знал, а теперь работал на ответственных постах, контактов с ним не поддерживал. Даже те, которых он, как говорится, вывел в люди.

Молотов, безусловно, до конца дней своих был твердым ленинистом. Писал он не столько о прошлом, сколько о настоящем и будущем. Он предпочитал смотреть вперед. В этой книге смогу привести лишь малую толику его мыслей. А писать было о чем.

В связи с повышением цен на продовольствие в июне 1962 года прошла стихийная забастовка рабочих Новочеркасского электровозостроительного завода, которая была расстреляна. Многие получили сроки от 10 до 15 лет. Голодные протесты жестко подавлялись и в других городах. Лагеря пополнялись новыми заключенными, суды выносили смертные приговоры. По репрессиям хрущевского периода статистика неизвестна. Власть охладела к реабилитации. Если до XXII съезда реабилитировали тысячами, то в 1962 году было рассмотрено 117 дел (до четверти в реабилитации отказано), в 1963-м — 55 дел, в 1964-м — 28 дел[1547]. Хрущев отметился разгромной критикой художников-авангардистов во время посещения выставки современного искусства в Манеже и резкими выпадами против Андрея Вознесенского и Василия Аксенова. Под суд по обвинению в тунеядстве попал Иосиф Бродский, высланный в архангельскую деревню.

В военно-политической сфере Хрущев принял своего рода советскую версию доктрины «массированного возмездия»: располагая уже достаточно большим потенциалом ответного ракетно-ядерного удара, СССР мог позволить себе гораздо более компактные вооруженные силы. Армия сокращалась вдвое. Не случайно последние годы пребывания Хрущева у власти привели к сплочению военно-промышленного комплекса как корпоративной группы, которая боролась против сокращения оборонных расходов. Армию и ВПК не придется долго уговаривать поддержать отстранение Хрущева от власти. Пределы советского «массированного возмездия» наглядно проявились, когда на Кубу были доставлены советские ракеты среднего радиуса действия, а правительство Кеннеди объявило об установлении военно-морской блокады острова и привело в полную боевую готовность войска США в Европе, 6-й и 7-й флоты, ядерные силы. Мир был на волоске от катастрофы. Компромисс был найден в последний момент.

В связи с Карибским кризисом Молотов заметил: «Советское правительство, по-видимому, правильно поступило, что в данном случае пошло на уступку. Фактически оно пошло на двойную уступку: не только согласилось снять с Кубы советское “наступательное” оружие и откомандировать с Кубы в СССР советский военный персонал при этом оружии, но и дало согласие (предложило!) произвести это под наблюдением представителей ООН. Эта вторая уступка — о согласии на контроль ООН — по-видимому, неправильна, чрезмерна, да и недопустима без согласия Кубы… Сделанная Советским правительством уступка нажиму США была, возможно, “необходима”, хотя она ударяла по престижу СССР и по суверенитету Кубы, поскольку в противном случае имелась прямая угроза развязки новой мировой войны»[1548].

В те же дни, ознакомившись с докладом «Научная основа руководства развитием общества», прозвучавшим на общем собрании АН СССР, Молотов написал: «Характерно, что докладчик по вопросу о проблемах развития общественных наук ни разу не называет ни одного из живущих ныне ученых и общественных деятелей, кроме Н. С. Хрущева. Обращает на себя внимание следующая формулировка в докладе Л. Ильичева: “Исторические события показали, что партия и ее ЦК во главе с выдающимся ленинцем Н. С. Хрущевым, по инициативе которого теоретически решены важнейшие вопросы теории строительства коммунистического общества, является признанным центром передовой марксистско-ленинской мысли”. В этой формулировке проявлено немало ловкости, но не много ума. Указывается, что теоретически вопросы разрабатывались “по инициативе” определенного лица»[1549].

Изучив программную внешнеполитическую речь Хрущева на заседании Верховного Совета 12 декабря 1962 года, Молотов на следующий день доверил бумаге свои впечатления: «Итак, оказывается, ныне догматизм (левый оппортунизм) не менее опасен в мировом коммунистическом движении, чем ревизионизм… Видно, что Хрущев решил на этот раз “рассчитаться” с ЦК компартии Китая. Сделано это было еще в полуоткрытой форме, но с какой-то безнадежностью, с отчаянием. И, действительно, после доклада т. Хрущева 12/XII политический разрыв с компартией Китая, видимо, неизбежен. Хрущев окончательно встал на позицию: сблизиться с ревизионистским Союзом коммунистов Югославии, открыто противопоставить КПСС компартии Китая. Исключительно опасный для дела мирового коммунистического движения характер доклада Хрущева очевиден. Надо иметь в виду, что против югославских коммунистов решительно выступает и компартия Кореи. Видимо, на близкой к этому позиции стоит и компартия Индонезии. Создается серьезная опасность, что Хрущев “возглавил” (оформил) раскол между коммунистическим движением Европы и коммунистическим движением Азии»[1550]. Потерю Китая Молотов неизменно называл самым серьезным поражением СССР, поражением совсем не обязательным, ответственность за которое нес исключительно Хрущев.

В августе 1963 года представители СССР, США и Великобритании подписали в Москве «Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, в космическом пространстве и под водой». Молотов не в восторге: «Этот Договор СССР с США и Англией политически выгоден империалистическим странам, но невыгоден и прямо опасен Советскому Союзу, социалистическому лагерю… США уже накопили с избытком атомное оружие и не нуждаются в течение некоторого времени (нескольких лет) в тех испытаниях атомного оружия, которые запрещены, а подземные испытания (в них еще нуждаются США) не запрещены… Договор направлен на ослабление (во всяком случае, на создание значительных затруднений) именно для Китая, а значит, и для социалистического лагеря»[1551]. Китай действительно сразу же выступил с заявлением о том, что советское правительство «предало интересы советского народа, предало интересы народов стран социалистического лагеря, в том числе и Китая». Молотов добавляет: «Китайцы не сказали, но следует отметить, что Договор, так сказать, нашими руками превращает США из самого агрессивного государства в миролюбивую державу, а социалистический Китай — в агрессора»[1552].

Политика Хрущева не нравилась не только Молотову и китайцам, но и многим в нашей стране и в ее руководстве. В экономике, как отметит член Политбюро Виктор Гришин, «со временем стали активнее проявляться местнические тенденции. Как тогда говорили специалисты, “мы потеряли отрасли”… Таким образом, идея создания совнархозов себя не оправдала. Они становились тормозом развития промышленности и других отраслей народного хозяйства»[1553]. Научно-исследовательские и проектно-конструкторские организации, сосредоточенные в основном в столицах, оказались оторванными от производства. СССР, как и в начале 1930-х годов, вновь стал импортировать технологии. В тех отраслях, где их передача ограничивалась западной стороной из военно-политических соображений (например, электроника), отставание становилось явным. Советские станки, автомобили, сельскохозяйственная, бытовая, вычислительная техника оказывались все менее конкурентоспособными. В экспорте преобладали сырье, промышленные полуфабрикаты, поставлявшиеся по большей части в социалистические и развивающиеся страны.

Серьезно обострилась продовольственная проблема, урожайность скатилась почти к предреволюционному уровню. «Хрущев неистовствовал. Он перестал выезжать на целину и шуметь о ее всеспасающей роли. Он обвинял во всем то Сталина, то Министерство сельского хозяйства, то личные подсобные хозяйства колхозников, коровы и свиньи которого-де съедают весь хлеб, то сельскохозяйственную науку»[1554]. Стремление выправить положение приводило только к очередным импровизациям. В марте 1963 года был образован Высший совет народного хозяйства, поставленный над всеми органами управления экономикой. Другая реформа делила структуру партии надвое: на промышленную и сельскохозяйственную. Те же принципы были применены в отношении комсомола и других общественных организаций.

«Отсутствие образования часто толкало Никиту Сергеевича к неразумным и бессмысленным новациям, над которыми потешалась вся страна, — констатировал Леонид Млечин. — К тому же к концу его десятилетнего правления ухудшилось экономическое положение. Во многих городах пришлось ввести карточки. Впервые закупили хлеб за границей — 9,4 миллиона тонн зерна, примерно десять процентов полученного урожая. Из магазинов исчезли мука, печенье, пряники, мясо. За молоком выстроились очереди. Репутация Хрущева была подорвана денежной реформой 1961 года, повышением цен. Он утратил свой ореол “народного заступника” от бюрократов и чиновников. А страха он не внушал. С другой стороны, он умудрился настроить против себя партийный аппарат (разрушая привычную систему управления), армию (сокращая офицерский корпус), КГБ (демонстрируя чекистам полнейшее неуважение и отказывая им в привилегиях)»[1555].

На сей раз противники Хрущева не промахнулись: на октябрьском пленуме ЦК 1964 года он был отправлен в отставку — редчайший в российской истории случай отстранения от власти живого первого лица. Во главе страны сначала оказался триумвират — Брежнев, избранный первым секретарем ЦК, Алексей Косыгин — председатель правительства и Николай Подгорный — председатель Президиума Верховного Совета.

Какой первый политический шаг сделал Молотов после снятия Хрущева? 11 ноября 1964 года он пишет записку «В Президиум ЦК КПСС»: «В настоящее время одной из самых важных задач КПСС и всего международного коммунистического движения является восстановление нормальных, дружественных, братских отношений с коммунистической партией Китая, что имеет важнейшее значение для восстановления таких же отношений с некоторыми другими коммунистическими партиями — в данных условиях, особенно, в Азии… С другой стороны, в настоящее время США и Западная Германия настойчиво подготовляют создание так называемых “многосторонних ядерных сил” НАТО или около НАТО…

При создавшемся положении Советскому Союзу нельзя ограничиться заявленными протестами. Необходимо сделать более решительный шаг против новых агрессивных мероприятий США, Западной Германии и др. Таким шагом могло бы стать, например, заявление Советского правительства, что в том случае, если США и другие страны НАТО приступят к созданию многонациональных ядерных сил, фактически представляющих атомное оружие реваншистской Западной Германии и другим странам, договор о частичном запрещении атомных испытаний лишается всякого смысла и теряет силу… Внося это предложение на рассмотрение Президиума ЦК КПСС, выражаю готовность представить более подробные устные пояснения»[1556].

Новому руководству пояснения не понадобятся. Впрочем, Молотов не считал его новым. В марте — апреле 1965 года Молотов пишет записку «О современном моменте»[1557]. На ее основе в июне — октябре готовит еще более развернутый материал «КПСС и современный момент», где приходит к выводу:

«Коммунистическая партия Советского Союза переживает тяжелый кризис руководства, который все больше перерастает в глубокий кризис партии…

Удаление Хрущева с руководящих постов было первой открытой попыткой в поисках выхода из создавшегося положения. ЦК КПСС не дал, однако, сколько-нибудь ясного и убедительного объяснения этому факту, уклонившись от такого объяснения. Напротив, руководство партии все делает, чтобы преуменьшить ошибки и умолчать об оппортунистической сущности принимавшихся при Хрущеве политических установок. При таком положении не приходится говорить, что удаление Хрущева с руководящих постов положило действительное начало изживанию кризиса руководства КПСС.

Задача всех задач в настоящее время — вернуть КПСС на революционный путь марксизма-ленинизма. В данных условиях это прежде всего идеологическая и пропагандистская задача: терпеливо, настойчиво и последовательно разъяснять и разоблачать в партии и в широких массах принципиальную и практическую несостоятельность и ревизионистский характер основных политических установок XX–XXI–XXII партийных съездов, навязанных группировкой Хрущева и по существу направленных против революционных основ марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма, дошедших в новой Программе КПСС до ренегатского отказа от диктатуры пролетариата в СССР и от ленинских основ самой партии.

С учетом всего этого и должны определяться в настоящих условиях наши главные политические задачи.

Восстановление и укрепление революционного единства международного коммунистического движения и стран социалистического лагеря, установление братской сплоченности КПСС (СССР) и КПК (КНР) на основах марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма — важнейшая задача марксистов-ленинцев всех стран. В таком единстве — главная опора международного мира и активного противодействия империалистическим войнам, важнейшее условие успехов народно-освободительной антиимпериалистической борьбы в Азии, Африке и Латинской Америке.

Неуклонное улучшение жизни советского народа на основе всестороннего подъема социалистического хозяйства — этим определяются основные задачи внутренней политики КПСС. При разработке и осуществлении мер по новому подъему народного хозяйства (промышленности, сельского хозяйства) необходимо руководствоваться указанием Ленина, что “производительность труда, это, в последнем счете, самое важное, самое главное для победы нового общественного строя” и что в этом отношении у нас еще имеется определенное отставание. Чтобы обеспечить высокую производительность труда, необходимо также, чтобы во всех социалистических предприятиях промышленности и сельского хозяйства широко внедрялись новейшие достижения современной техники производства, лучшие методы механизации и автоматизации производственных процессов, а это требует глубокого знания и активного использования передового технического опыта также других и, в том числе, капиталистических государств. Этому должно содействовать постоянное улучшение системы материального стимулирования. Для повышения производительности общественного труда в СССР ныне особенно необходимо поднять на более высокий научный и технический уровень государственное планирование народного хозяйства и прежде всего планирование развития социалистической индустрии…

Следует осудить проводившиеся в последние годы частые, крайне непродуманные и дорогостоящие реорганизации в промышленности и в сельском хозяйстве, в государственном и партийном аппарате, доходившие до грубого нарушения как Устава КПСС, так и Конституции СССР (например, разъединение партийных и советских органов в республиках, областях и городах по неправильно понятому “производственному принципу”). Замена министерств многочисленными совнархозами немало затормозила развитие промышленности, нанесла заметный ущерб всему народному хозяйству, показав еще раз, куда ведут мелкобуржуазные тенденции в государственном руководстве. Прикрываемая фальшивыми фразами об интересах колхозов ликвидация машинно-тракторных станций (МТС) не облегчила, а задержала подъем колхозного производства. Необходимо покончить с бесплановым, шарахающимся то в одну, то в другую сторону капитальным строительством, затрудняющим нужное развертывание промышленного, сельскохозяйственного, жилищного и другого строительства в соответствии с нашими наиболее назревшими нуждами, включая нужды мощной обороны страны, вызванными необходимостью ускоренного развертывания наиболее передовых отраслей промышленности, а также современной базы развития советской науки…

Необходимо покончить с хрущевской практикой демагогического обмана масс, вроде того, как прославлявшаяся Хрущевым денежная реформа 1961 года, за которой, вопреки обещаниям Хрущева, последовало значительное повышение цен на товары, что подрывало доверие населения к мероприятиям государства; безрассудные меры по лишению колхозников личного скота и значительной части приусадебных участков, вызвавшие ухудшение положения колхозников; торопливая совхозизация колхозов, отнявшая землю у многих тысяч колхозов и обременившая государственное хозяйство; чрезмерные масштабы освоения целинных земель, отвлекшие от главных районов сельского хозяйства большие ресурсы государства на фактически авантюристические проекты; несостоятельная реформа школьного дела, провал которой нанес ущерб делу обучения школьников; низкие потолки и совмещенные санузлы в новых домах, что было результатом некритического копирования жилищного строительства в буржуазных странах, и др.

Только полное преодоление господства хрущевской ревизионистской группировки вернет партию на испытанный революционный путь марксизма-ленинизма… КПСС превратилась в полуреформистскую, полусоциал-демократическую партию, в которой, однако, еще сильны революционные традиции — по крайней мере, в лучшей ее части. Поэтому нельзя считать, что КПСС уже не может поправить свою политическую линию, что КПСС уже не может вернуться на революционные позиции марксизма-ленинизма.

Тот факт, что в октябре 1964 года ЦК выбросил из своих рядов Хрущева, как много наделавшего вредного в практических делах КПСС и СССР, говорит о том, что в партии существуют подспудные силы, глубоко недовольные создавшимся внутрипартийным положением. Хотя мотивы “свержения” Хрущева были, как видно, узко практическими, решения октябрьского Пленума ЦК симптоматичны. Факт “восстания” самих хрущевцев против Хрущева — немаловажный факт. Он свидетельствует о том, что недовольство Хрущевым зашло слишком далеко, хотя едва ли это недовольство уже вполне осознано и для всех вчерашних поклонников Хрущева имеет одинаковое значение, одинаковый политический смысл. С другой стороны, видно, что основных ревизионистских установок эта оппозиция Хрущеву пока не касается, не отрицает. Приближается время, когда в КПСС поднимутся голоса за пересмотр нынешних насквозь оппортунистических основ ее политики, ее идеологии»[1558].

Преемники Хрущева не тронули идеологию, за которую до начала 1980-х годов отвечал Суслов. Но поменяли систему управления экономикой. Затея с совнархозами была признана ошибочной и осуждена как «волюнтаризм и администрирование». На сентябрьском пленуме 1965 года были упразднены совнархозы и вновь образованы прежние отраслевые министерства. Однако они уже не располагали прежним весом и самостоятельностью, поскольку не могли принимать важные решения без согласования с сохранявшимися и усиливавшимися отраслевыми отделами ЦК КПСС. Столкновения между министерствами и ЦК были одной из важных причин заминок в проведении экономических реформ 1960-х годов.

В октябре — ноябре 1965 года Молотов пишет записку «О ритмичности работы промышленности СССР»: «Решения сентябрьского Пленума ЦК в ряде отношений должны сыграть известную положительную роль. Достаточно сказать, что восстановление министерств и упразднение злополучных совнархозов, безусловно, должно помочь делу. С другой стороны, роль экономических стимулов (при известной пользе от улучшения этого дела, когда это сочетается с устранением многочисленных еще бюрократических излишеств в осуществлении практики хозрасчета) слишком раздувается, преувеличивается. Но решения сентябрьского Пленума ЦК хотя и могут оказаться полезными, идут не по главному направлению строительства социализма, а скорее, наоборот, — толкают не вперед, а назад, выражая (за исключением восстановления министерств) правооппортунистические тенденции в политике партии.

Ни для кого из работающих в промышленности товарищей не секрет, что в работе даже лучших наших промышленных предприятий много безалаберщины, существующей во многих случаях нс по вине только самих руководителей предприятий. Особенно сказывается постоянно или периодически повторяющаяся неналаженность, несистематичность, то есть неорганизованность в материально-техническом снабжении, а также плохая организованность кооперирования между предприятиями… Сегодня главное заключается в том, что в наших народно-хозяйственных (годовых, пятилетних) планах систематически и сознательно допускаются такие существенные неувязки и такое большое их количество, что сами государственные планы неизбежно обрекают многие промышленные предприятия на плохо организованную работу…

Основной недостаток последнего Пленума ЦК заключается в том, что его решения, хотя и исправляют грубую оппортунистическую ошибку с созданием СНХозов, дают, однако, новый крен вправо, раздувая вопрос об экономических стимулах, но не делают ни одного действительного шага вперед в деле социалистической организованности нашей промышленности»[1559].

Надежды Молотова на возвращение партии к последовательным марксистско-ленинским принципам оказались утопичными. Он был последним активным ленинистом.

Старейший большевик

Молотов никогда не оставлял надежды на восстановление в партии. 4 марта 1966 года он писал: «Первому секретарю ЦК КПСС тов. Брежневу Л. И. В связи с предшествующим XXIII-м съездом КПСС прошу принять меня по вопросу о восстановлении в правах члена КПСС. В. Молотов. Мой тел. К4-94-65»[1560]. Телефон не зазвонил.

А Полина Семеновна между тем была занята более прагматическим вопросом и обратилась к руководству Совмина с просьбой о предоставлении дачи: «Если вы его не уважаете, то я все-таки была наркомом и членом ЦК»[1561]. Удовлетворению просьбы способствовало и такое обстоятельство. Молотов много гулял, в том числе и по городу. И его прогулки в центре Москвы порой выглядели как процессии, поскольку за ним пристраивался народ. Кто-то из-за любопытства, кто-то хотел пожать руку, кто-то поговорить. Молотов часто не отказывался от разговоров, особенно если тональность его устраивала. Авторитет Молотова был по-прежнему высок и за рубежом. Де Голль, приехавший с визитом в СССР в 1966 году и реанимировавший идеи Молотова о системе европейской безопасности в концепции «Европы от Атлантики до Урала», прислал Молотову с нарочным том своей биографии с дарственной надписью. В тот приезд он также возложил венок на могилу Сталина. И долго стоял, держа руку под козырек.

У Молотовых появилась дача в Жуковке-2. Двухэтажная, деревянная, покрашенная желтой краской, она носила номер 18 и располагалась прямо у железной дороги недалеко от станции Ильинское Усовской ветки Белорусской железной дороги. Хорошо, что поезда там ходили не часто — дважды в час. Налево от входа в дом была самая большая комната с зелеными обоями в узорах — столовая, она же гостиная площадью метров пятнадцать. Из нее можно было попасть на террасу, которая превращалась в столовую в летнее время. Прямо от входной двери располагалась небольшая комната, которая была спальней бабушки, потом гостевой, а направо — комнатка, где жила домработница, туалет, ванная и кухонька. Из кухни был выход на улицу и в котельную, где стоял угольный котел, от которого отапливался дом. В маленькой комнате наверху с выходом на балкон были одновременно дедов кабинет и спальня. Моя кровать стояла у его двери на лестничном пролете. Большую часть времени Молотов теперь жил на даче, и я лето чаще всего проводил там. Вместе мы были и каждое воскресенье.

Полина Семеновна умело руководила домом, избавив супруга от ненужных хлопот по хозяйству. К ней в гости постоянно приходило большое количество подруг, в основном бывших коллег по текстильной промышленности и по попечительскому совету детского дома № 22. Вспоминали прошлое, играли в джин. Вообще к картам она была неравнодушна, могла часами раскладывать сложные пасьянсы. На внуке ее воспитательский раж иссяк, я был избавлен от большей части тех занятий — языками и музыкой, — которые навалились на маму и сестер. Да и денег на это в семье уже не было. Бабушка прививала мне навыки хорошего тона, часто баловала карманной мелочью. Но больше всего, честно говоря, мне нравилось, когда она бегала за мной, визжащим от восторга, со шваброй. Тему ареста бабушки я с дедом никогда не обсуждал, считал это нетактичным.

Дед с бабушкой любили ходить в театр, самым любимым из которых был МХАТ. Старый классический МХАТ Грибова, Яншина. Ходили практически на все премьеры и, конечно, не только на них. Их там, естественно, узнавали. В «Современнике» были на «Восхождении на Фудзияму». Бортников играл миллионера, отталкивающего веревку, на которой собирался вешаться, и срывающего голубой цветок жизни. С этим цветком он спустился в зал и протянул его Полине Семеновне. Бабушка была счастлива. Это было незадолго до ее смерти.

Она угасала стремительно — рак поджелудочной железы шансов не оставлял. Почти весь последний год жизни Полина провела в ЦКБ. И каждое утро Молотов шел к электричке, ехал до станции Кунцево, оттуда на метро до «Молодежной» и автобусом — до больницы, где проводил целый день. И так каждый день. Скончалась она 1 мая 1970 года.

Ольга Аросева запомнила: «Я пришла на Новодевичье кладбище на похороны и поразилась, как много было народу — и ее, и его друзей. Я узнала Микояна, внука Сталина подполковника Джугашвили, очень похожего на деда. Старенький Булганин в штатском, а не в генеральской форме, спрашивал: “Выпить, выпить-то дадут? Куда ехать?” Поехали на Грановского. Молотов сел со мной рядом, и Светка не отходила от меня ни на шаг, тихо плакала на моем плече. И муж ее, очень хороший человек, Алеша, профессор (хоть в этом ей, несчастливой, повезло), был рядом. Я всегда Светку к себе приглашала — на разные праздники, в ВТО с собой таскала. Ей жилось невесело и материально трудно. Сталинские сановники не крали; тех, которые крали, вождь расстреливал»[1562].

Клементина Черчилль, вдова английского премьера, прислала Молотову соболезнование по случаю смерти супруги. На конверте адрес: «Москва. Кремль. Молотову». Памятник бабушке взялся сделать известный скульптор Вучетич.

После смерти супруги добрыми феями, обеспечившими порядок и уют в доме, была домработница Татьяна Тарасова — работящая добрая женщина из Тульской деревни и племянница бабушки Сарра Михайловна, перебравшаяся в Москву из Сум, где работала в органах внутренних дел. Часто приезжали дочь с зятем, мы с сестрами.

Светлана трудилась все в том же Институте всеобщей истории АН СССР, до скончания дней. Жизнь ее была обыкновенной для научного работника. Семья, Ленинка и ИНИОН, институт, культурная жизнь, за которой мама всегда следила с особо пристальным вниманием. Писала она дома. Ее стол был вечно завален выписками, рукописями, книгами с пометками на полях. Издала монографии: «Внешняя политика британских консерваторов», «Германия и Англия от Локарно до Лозанны», «Очерки европейской политики Германии», десятки статей. Готовила докторскую, но так и не успела… Она была необычной матерью — умным и остроумным собеседником, знавшим много интересного. Я не представляю, что бы без нее делал, осваивая в школе английский или литературу — здесь она была для меня непревзойденным педагогом. Она была любящей дочерью, женой, матерью, ласковой, по-своему заботливой (насколько может быть заботливой женщина, не умеющая готовить или стирать).

Она очень много и очень быстро читала. Не только и, подозреваю, не столько научную, сколько художественную литературу, исследования по искусствоведению и культурологии. Классику она знала всю, причем зарубежную, пожалуй, лучше, чем отечественную. Обожала детективы — где-то раздобыла всю Агату Кристи на английском языке, прочла всё. И меня приобщила к своему увлечению. Мама старалась оставаться светским человеком — не пропускала основные театральные премьеры, репертуары Большого, Ленкома, Таганки знала наизусть, часто брала нас, детей, с собой на спектакли, причем нередко на такие, которые сама раньше уже видела. Под конец жизни буквально влюбилась в оперетту. А когда начинался очередной Московский кинофестиваль, маму невозможно было увидеть дома. Она упархивала с раннего утра и успевала посмотреть за день несколько фильмов в разных кинотеатрах.

Очень трогательно Светлана общалась со своим отцом. Ездила по выходным к нему на дачу, и там они подолгу ворковали. Маме порой за «нетвердость коммунистических взглядов», увлечение новейшими веяниями моды и литературным декадансом доставалось от деда. Все годы после опалы Молотова, и я это хорошо чувствовал, мама жила в собственном мире, во многом ею же и выдуманном. Жила в построенной ею раковине, ограждавшей от внешних невзгод. Она старалась не отказываться от своих прежних привычек, оставаться рафинированно интеллигентной и светской, избавленной от житейских проблем, хотя материально уже не могла себе этого позволить. Мама постоянно занимала и перезанимала деньги, носила вещи в ломбард и всегда была кому-то должна. Она инстинктивно сторонилась текущей политики, все время опасаясь какого-нибудь подвоха, не была активной общественницей, старалась не влезать в политические диспуты или внутриинститутские интриги. И была не способна кого-то обидеть. Мама была очень ранимой и плохо защищенной от превратностей судьбы.

Настоящей опорой семьи в непростое время стал зять Алексей Дмитриевич. Молотов испытывал к нему исключительное уважение и признательность. И не только за то, что на него можно было полностью положиться, или за то, что он умел все, у него были золотые руки. Ровесник революции, Алексей Никонов происходил из купеческой семьи (хотя узнал я об этом «порочащем» обстоятельстве уже несколько лет спустя после его смерти). В центре Тамбова и сегодня стоит «дом Никонова» (отделение Центрального банка по области), построенный его дедом, принявшим еще и сан священника. Но родился Алексей в Москве, воспитывался в семье отчима, известного врача Красовского, пациентами которого были Шаляпин, братья Васнецовы. Стал студентом второго набора исторического факультета МГУ, блестяще его окончил, поступил в аспирантуру. Когда готовились к войне, осваивал специальность штурмана дальней авиации, но служить пришлось в Смерше. Воевал под Москвой, на Кавказе, в составе 4-го Украинского фронта освобождал Будапешт и Вену. Закончил войну в звании капитана, был трижды орденоносцем. После войны вернулся в МГУ, защитил кандидатскую, преподавал и на истфаке университета, и в МГИМО, где и познакомился со Светланой.

Молотов ценил его блестящий ум и эрудицию. Алексей был для него основной «референтной группой», главным собеседником, первым читателем всех его записок. Чувствовалось, как дед всегда его ждал и радовался каждому его приходу или приезду. Они часами гуляли, обсуждали рукописи, играли в домино. Алексей был выдающимся ученым-международником и блестящим лектором. От многих самых видных наших дипломатов я слышал отзывы о нем как наиболее запомнившемся им преподавателе. Но после 1957 года он 35 лет проработал в одном месте — в Институте мировой экономики и международных отношений Академии наук. Занимался главным образом закрытой тематикой, связанной с контролем над вооружениями. Основная масса его трудов выполнена в жанре аналитических записок для служебного пользования в ЦК КПСС. Отец первым в семье, уже в начале 1980-х годов, вновь стал выездным из страны — постарались высоко его ценившие бывшие директора ИМЭМО Николай Иноземцев и Евгений Примаков. В последние годы холодной войны он стал активным участником контактов с западным экспертным сообществом.

Жизнелюб, трудоголик, неугомонный рассказчик с замечательным чувством юмора, постоянно читавший, писавший, что-то мастеривший и чинивший, проявлявший фотографии, он всегда был душой любой компании, друзей и родственников. А компании собирались дома большие, на Новый год или дни рождения — по несколько десятков человек. Летом как минимум на месяц он уходил с коллегами и друзьями в байдарочно-яхтенные походы — по всей России, от Карелии до Байкала, но чаще — на Селигер и окрестные озера, причем с десяти лет и я принимал в них неизменное участие.

Молотов намного пережил своих братьев и сестер. Я застал только его сестру Зинаиду, которая была бездетной, и брата Николая, у которого было двое сыновей — Николай и Олег. Из Скрябиных чаще других у нас бывали племянник Влад, полковник Генштаба, с сыном Сергеем и женой Лидией — примой легендарного ансамбля Моисеева. Племянница Зоя Викторовна, когда приезжала из Воронежа, часто гостила у Молотова месяцами.

Частыми гостями были братья моего отца Клавдий, Николай Никоновы и Владимир Красовский с супругами Тамарой, Лидией и Галиной, а также с их детьми — моими двоюродными братьями и сестрами — Ириной, Олей, Юрой, Сашей.

В Жуковке жило много разного любопытного народа, с которым мы регулярно сталкивались на прогулках. Непосредственными соседями были Олег Лупов из Управления делами Совмина, вдова Вознесенского и Юдины. На той же 2-й Жуковке жили легендарный летчик Покрышкин, бывший секретарь компартии Грузии Мжаванадзе, председатель Гостелерадио Лапин, семья Тевосяна. После смерти Хрущева там появилась и его семья. На 1-й Жуковке жил с семьей Олег Трояновский, министр образования Елютин. На 3-й — Смиртюков. Булганин жил на собственной даче, которая располагалась вне поселка, ближе к реке, за высоким забором. Там же, в Жуковке, были и огромные, не в пример совминовским, дачи академиков. В ряду академических наибольшее внимание привлекала дача виолончелиста Ростроповича, главным образом из-за того, что именно там, над гаражом, квартировал опальный Александр Солженицын.

В обычный круг частых гостей входили работавший в издательстве «Советская энциклопедия» (и сам — ходячая энциклопедия) университетский друг отца Лев Петров вместе с супругой Галиной, которая руководила Музеем древнерусского искусства им. Рублева, и сыном Алексеем. Часто бывали Соня, росшая вместе со Светланой, с мужем Марком Цейтлиным, Георгий Арутюнов вместе с женой Марией Николаевной (раньше она работала в бабушкиной охране), Александр и Инна Ушаковы — литературоведы. Из пишущей братии приезжал чаще других поэт Феликс Чуев, друг Молотова с Нижнего Новгорода Сергей Малашкин, юморист Борис Привалов, писатель Иван Стаднюк. Много было гостей из Грузии, которых привозили с собой внук Сталина полковник Джугашвили, генерал Джорджадзе и Шота Квантаришвили.

К 50-летию Великого Октября Молотову повысили пенсию до 250 рублей. Кирилл Мазуров в беседе с Чуевым связал это со своей инициативой: «Когда я узнал, что Молотов получает 120 рублей, поговорил с Косыгиным, и мы решили ему повысить.

— Только этому не будем говорить, — сказал Алексей Николаевич и провел пальцем по бровям (намек на Брежнева. — В. Н.). — Молотов есть Молотов»[1563].

Появились и волшебные «талоны на диетическое питание». Они представляли собой небольшую белую книжечку, в которой было 30 страничек, разделенных посредине перфорацией. На верхней части было написано «обед» за такое-то число, на нижней — «ужин». По этим талонам в специальной столовой, которая располагалась в красивом особняке во дворе кремлевской больницы на улице Грановского, дом 2 (доступ к особняку закрыт до сих пор), обладатель книжицы мог пообедать и поужинать, при этом соответствующие талоны отрывались. Не помню, чтобы кто-то из нашей семьи там хоть раз обедал или ужинал. Зато на талоны можно было взять энное количество сосисок, докторской колбасы, а то и деликатесов — вплоть до икры. Самым большим деликатесом считалась вобла. Причем волшебность книжицы заключалась не только в этом: она стоила 60 рублей, а набрать продуктов можно было на 120.

Впрочем, деликатесы предназначались больше для многочисленных гостей. У Молотова была довольно стандартная диета. На завтрак, как правило, творог с протертой смородиной, гречневая каша с молоком. На обед из обязательной программы были селедка, винегрет. Суп мог быть разный — борщ, щи. И какое-то мясное или рыбное блюдо. За обедом позволял рюмку-другую (именно рюмку) вина. Или коньяка, о котором шутил, что народ пьет его устами своих лучших представителей. Чуев после первых встреч с Молотовым подметил: «Что сразу бросалось в глаза — скромен, точен и бережлив. Следил, чтобы зря ничего не пропадало, чтоб свет, например, попусту не горел в других комнатах. Вещи носил подолгу — в той же шапке, в том же пальто он еще на правительственных снимках. Дома — плотная коричневая рубаха навыпуск, на праздник — серый костюм, темный галстук»[1564].

Лет до девяноста дед курил. Признавал, как я помню, только сигареты «Новость» в мягкой зеленой упаковке, короткие, с белым фильтром, запасы которых хранились у него годами и в больших количествах. Но курил немного: максимум пяток сигарет в день. Похоже, даже не затягивался. Бабушка предпочитала ароматизированные сигареты типа «Золотого руна», которые обязательно вставляла в длинный пластмассовый мундштук.

Дни рождения деда мы всегда отмечали. Но с особенным энтузиазмом он относился к юбилеям тех дел и событий, к которым чувствовал себя причастным. Особенно значимыми в его жизни были годовщины Октябрьской революции и Победы в Великой Отечественной войне. На День Победы были тосты и за неизвестного солдата, и «неизвестного Верховного главнокомандующего».

Практически каждый год дед отправлялся на несколько недель в ЦКБ в Кунцево — и когда хворал (чаще в связи с легкими), и для обследования. Три недели в году он мог провести в санатории. Обычно это было «Подмосковье» или «Русь». Естественно, вместе с бабушкой, пока она была жива. В больнице и в санаториях он встречался и со своими сослуживцами, работниками собственного секретариата, отставными министрами. Молотову несли в его палату большое количество цветов, и он немедленно осчастливливал ими врачей и нянечек, потому что не терпел цветочный запах, особенно там, где спал.

Он продолжал следить за всеми новинками печатной продукции. Почтальоны доставляли ему «Правду» и «Известия», «Экономическую газету», «Вопросы экономики», «Вопросы философии», «Вопросы истории КПСС». Все это внимательно прочитывалось с карандашом в руках. Кроме того, в круг обязательного чтения входили «Новый мир», «Звезда», «Наш современник», «Москва», «Иностранная литература».

Из советских писателей Молотов выделял Горького и Шолохова. Довольно сложно относился к Пастернаку. Он высоко ценил его творчество, часто цитировал стихи, но не любил «Доктора Живаго».

— Свеча горела на столе, свеча горела… Свеча контрреволюции[1565].

Он чтил поэзию Владимира Маяковского, Александра Блока, Андрея Белого. И откровенно не любил поэтов-акмеистов — Ахматову, Гумилева, Мандельштама. Твардовского считал выдающимся поэтом, но «с гнильцой». Сильно его раздражал Евтушенко. Заходил к Молотову Федор Абрамов. Дед ценил его как художника и как человека, но не считал настоящим коммунистом. Приблизительно так же характеризовал Залыгина, Василия Быкова. Любил Валентина Распутина.

Посмотрели «Калину красную» Шукшина.

— Нельзя сказать, что антисоветская. Но ничего советского.

Хвалил романы Пикуля за их живость.

Конечно, он был сторонником социалистического реализма. Но это не было для него догмой.

— Тургенев о большевиках не писал, а остался Тургеневым[1566].

Интересовался и широким кругом зарубежных авторов. Весь дом был заставлен хорошо читавшимися собраниями сочинений Данте, Шекспира, Гёте, Шиллера, Гейне, Бальзака, Диккенса, Стендаля, Теккерея, Лондона, Гюго, Марка Твена, Эмиля Верхарна и даже Александра Дюма и Жюля Верна.

…В августе 1971 года очередное письмо Брежневу возымело последствия — наконец-то вызвал на парткомиссию. Беседовал с не запомнившимся ему завотделом по поводу заявления о восстановлении в партии. Тот спросил: нет ли чего добавить к заявлению?

— Нет.

— Ваше отношение к политике 30-х годов?

— Я несу ответственность за ту политику и считаю ее правильной. Я признаю, что были допущены крупные ошибки и перегибы, но в целом политика была правильной.

Молотову вновь предъявили два обвинения: злоупотребление властью в 1930-е годы и участие в антипартийной группе.

— Да, мы допустили определенную групповщину, но мы хотели снять Хрущева, что впоследствии партия и сделала. Мы считали, что это надо было сделать на несколько лет раньше[1567].

Больше вопросов у завотдела не возникло. А Молотов продолжал писать заявления о восстановлении после каждого съезда партии — пусть новый состав ЦК глянет свежими глазами.

В 1973 году по окончании школы передо мной встал извечный российский вопрос: «что делать?» Сверстники и друзья по двору собирались или в военные училища, или в МГИМО, но я пошел на истфак МГУ. Решающую роль в этом выборе сыграл отец, но дед мой выбор тоже одобрил.

— Единственная настоящая наука — это история. Она — наука всех наук. И если взять ее в полном масштабе, она нам, конечно, дает наиболее эффективные, наиболее точные картины всей жизни, событий и так далее, но все-таки ее препарирует каждый по-своему[1568].

В 1975 году, благодаря Смиртюкову, произошел следующий скачок в благосостоянии Молотова. «Для себя — в материальном плане — он не просил ничего, — писал управляющий делами Совмина о Молотове. — Жил он в маленькой деревянной даче в Жуковке, которую мы ему выделили. До 90 лет ездил в поликлинику на электричке. Всегда там сидел в общей очереди, хотя все, конечно, предлагали пропустить его. Как-то мой товарищ Олег Лупов, живший на даче рядом с Молотовым, рассказал мне, что Вячеслав Михайлович бедствует. Пенсия у него была 300 рублей в месяц, но из них он полностью платил за дачу, уголь, истопнику и женщине, которая помогала им по хозяйству, и у них не оставалось практически ничего. Мы приняли решение об увеличении им с Кагановичем пенсии на 50 рублей, освободили от платы за дачу и уголь. Истопнику и сестре-хозяйке дали зарплату»[1569].

На самом деле — пенсию повысили с 250 до 300 рублей. А дачу действительно перевели на полное государственное обеспечение — Молотов больше не платил за пользование ею. Кастрюли, сковородки и посуда приобрели статус госимущества и при необходимости подлежали бесплатной замене. Домработница Таня стала госслужащим в должности поварихи и стала получать зарплату в конторе поселка. Теперь дед шиковал. Каждый год на день рождения он дарил мне 100 рублей, что для студента было сумасшедшими деньгами. В финансовых вопросах он всегда был предельно скрупулезен. Даже когда брал в долг у моих родителей, отдавал все до копейки, несмотря на сопротивление и возражения.

Смиртюков встретил Молотова на похоронах Булганина в 1975 году. «Он стоял в сторонке один. Я подошел, говорю: “Вячеслав Михайлович, давайте подойдем ближе, простимся”. Он был очень тронут этим проявлением внимания»[1570].

Тогда же с ним встретился Владимир Ерофеев: «Вид у него был действительно неплохой, посвежевший, даже с румянцем. Я поинтересовался, чем он занимается, пишет ли что-нибудь? Он рассказал о своем распорядке дня. Встаю рано, в полседьмого утра, по-стариковски не спится. Завтракаю и гуляю по лесу часа полтора. Потом сажусь работать до обеда, обедаю всегда в час дня. Затем минут на 30–40 ложусь поспать, после чего опять гуляю и снова работаю до вечера. Ну, а там смотрю телевизор, читаю и выхожу перед сном немножко проветриться. Спать ложусь в одиннадцать часов, в постели читаю беллетристику, как привык это делать всю жизнь, даже когда работал»[1571]. Прогулки были длительными — по асфальтовым дорогам и по лесу — и продолжались менее часа только тогда, когда температура опускалась ниже минус тридцати.

Продолжал очень пристально следить за текущей политикой. Сильно переживал по поводу революционных боев, которые вели коммунисты и другие левые силы в различных уголках Земли. Много в его записках о войне США в Индокитае: «Вьетнам — непобедим, так как здесь самоотверженно борющийся за свою национальную и социальную свободу народ опирается на великую поддержку социалистических стран и на активное сочувствие всего прогрессивного человечества. Несмотря на все огромные богатства и военное могущество, американский империализм терпит все новые позорные поражения в сравнительно небольшой стране — Вьетнаме, да и во всем Индокитае, приближаясь здесь к своему неизбежному поражению»[1572]. Возмущался, когда при нем кто-то говорил о ненужности оказания помощи Вьетконгу: «Мещанская точка зрения. Те же дерутся за нас больше, чем даже за себя! Они гибнут. А с точки зрения ослабления империализма, который для нас наиболее опасный враг, они делают колоссальное дело… Пример Вьетнама для всего мира: если такой маленький Вьетнам может, благодаря помощи друзей, против американского империализма стоять, чего же Советскому Союзу бояться? Только своей беспомощности, расхоложенности, распущенности»[1573].

Любители слушать зарубежные голоса (Молотов не относился к их числу) нередко рассказывали, как в разных передачах и в хвост, и в гриву ругали его и Сталина.

— Было бы хуже, если б хвалили, — отвечал Молотов[1574].

Переживал за судьбу социализма в Чехословакии. «То, что в Чехословакию ввели войска — правильно, и многие это поддерживают, но поддерживают с великодержавных позиций, а я — с коммунистических… Я думаю, как бы у нас такого не было. Ибо сейчас мы находимся в глубокой экономической яме. Выход из нее — не повышение цен. Я думаю, надо менять социальные отношения. Начать с партмаксимума для коммунистов»[1575].

Болел за успехи правительства Сальвадора Альенде в Чили и скорбел по поводу его героической гибели от выпестованных американцами пиночетовских путчистов в 1973 году. Всей душой сочувствовал португальской революции роз 1974 года. Переживал за Анголу, которая с кубинской помощью боролась не только за свою независимость от Португалии, но и за свободу Южной Африки. Социалистические эксперименты в развивающихся странах одобрял, но понимал их ограниченность:

— Конечно, это еще только разговоры о социализме, это не настоящий социализм[1576].

В 1970-е годы Молотов писал по-крупному: по теории социализма, о путях возвращения партии на рельсы марксизма-ленинизма. Большим недостатком в деятельности партии он считал отсутствие каких-либо дискуссий по основным проблемам строительства социализма. Сам же он по-прежнему был настроен оптимистично в отношении триумфа социализма в исторической перспективе. «Становится все очевиднее, что капитализм теряет почву под ногами, что капитализм изжил себя, гниет на корню. Капиталистические монополии и поддерживаемые ими капиталистические государства продолжают распоряжаться огромными богатствами, награбленными путем безжалостной эксплуатации трудящихся, а также путем империалистических войн, грабежа колоний и зависимых стран, продолжая и дальше увеличивать накопления богачей, миллионеров, миллиардеров. Капитализм, однако, не может ничего положительного противопоставить тем растущим достижениям в раскрепощении жизни трудящихся, в улучшении быта широких масс, которые за короткое время достигнуты в странах социализма и продолжают расти, несмотря на все препоны со стороны господствующих классов стран империализма». В достижениях СССР и стран народной демократии, росте Китая, успехах национально-освободительного движения, деколонизации, увеличении числа стран соцориентации Молотов видел признаки подъема мирового социализма.

Для продвижения к коммунистическому обществу он считал необходимым решение двух основных задач, сформулированных Марксом и Лениным, — ликвидацию классовых различий и изживание товарно-денежных отношений. «О чем говорит существование в СССР двух общественных классов — рабочего класса и колхозного крестьянства, если иметь в виду экономическую сторону вопроса? О том, что в Советском государстве сегодня не один, а два вида собственности на средства производства… Только продукция государственных предприятий полностью поступает в распоряжение государства и распределяется в том порядке, который устанавливается государством. В отношении продукции колхозов и личного хозяйства колхозников дело обстоит по-другому. Продукция, произведенная колхозами, — собственность колхозов. При наличии двух видов собственности на средства производства социалистическое планирование, распространяющееся на все государство, еще не может полностью охватывать народное хозяйство. Это означает, что социализм еще не вполне достроен…

Не следует недооценивать того очевидного факта, что при товарно-денежных отношениях создается благоприятная почва для оживления, а то и для усиления таких антисоциалистических тенденций в обществе, как мелкобуржуазное стяжательство и разные потуги к личному обогащению, как спекуляции и изворотливое взяточничество, как всякие хищения и иные способы наживы за счет государства и общественного хозяйства — хотя всему этому не должно быть места в социалистическом обществе. Эти антисоциалистические явления и наблюдающееся кое-где их усиление в свою очередь “подогревают” и оживляют такие, далеко еще не изжитые остатки старого государственного аппарата, как бюрократизм и бездушное отношение к нуждам простых людей, как погоня за “теплыми местечками”, как еще столь живучий карьеризм, особенно в кругах, пристроившихся по-мещански зажиточно и пользующихся некоторыми материальными привилегиями. И все это — несмотря на то, что в социалистическом государстве такие факты признаны нетерпимыми.

Мы вплотную подошли к тем годам, когда должны быть поставлены во весь рост задачи подготовки и постепенного осуществления ликвидации классов в нашей стране. Разумеется, для этого потребуется не одно десятилетие. Но дальнейшее откладывание начала решения этих задач не может быть оправданно. Ныне именно эта основная политическая установка, выраженная в ленинской формуле “социализм есть уничтожение классов”, — эта установка определяет генеральный курс ленинской политики нашей партии».

В декабре 1977 года (редкий случай!) кто-то отреагировал на письмо Молотова. В журнале «Коммунист» он прочитал, будто Ленин писал о развитом социализме. Написал в журнал и был несказанно удивлен, когда ему позвонил главный редактор Косолапов:

— Надо поговорить.

— Пожалуйста.

Прислал машину, которая доставила в редакцию.

— Он сказал, что я прав, возразить мне нечего, — говорил дед. — Ленин действительно этого не говорил, но мы же с вами коммунисты и понимаем политику партии. К сожалению, вы понимаете, я не могу напечатать ваше письмо.

Чувствуя всю иронию ситуации, исключенный из партии Молотов не мог не согласиться.

— Я не настаиваю, но народ обманывать нельзя[1577].

Итоги XXV съезда и доклад на нем Брежнева Молотова не сильно впечатлили:

— Отсутствие всякого присутствия. Доклад у него составлен, по-моему, неплохо, грамотно, но слишком много самодовольства, хвастовства. Отсутствие перспективы. Я послал большую бумагу Брежневу — сто семьдесят страниц — с изложением своей точки зрения по всем основным вопросам — о диктатуре пролетариата, о международных делах, о культе личности, о Хрущеве — все изложил.

И этот, и последующие его труды, как и предыдущие, оставались без ответа. Молотов замечал, что появляется новый культ: в теоретических трудах, в тезисах к Первомаю или к годовщине Октября упоминались уже только две фамилии — Ленина и Брежнева. Конечно, серьезную аллергию у Молотова вызывала практика награждения Генерального секретаря многочисленными орденами и медалями, как советскими, так и иностранными.

— Столько золотых звезд — невозможно. Скоро под мышку придется вешать.

Удивлялся присвоению Брежневу воинского звания маршала.

— Ну, ни с какой стороны не маршал.

Ввод войск в Афганистан в 1979 году Молотов приветствовал как вынужденную меру.

— В Афганистане и в других странах мы выращиваем тех людей, которые в дипломатии могут нам помогать. Другого способа у нас нет… Нам нужно Афганистан не терять. Бабрак Кармаль, по-моему, оказался очень полезным человеком. На границе иметь враждебное государство опасно[1578].

15 июля 1981 года вновь рассматривали заявление о восстановлении в партии.

— Там член комиссии прочитал доклад — оставить в силе прежнее решение. Мотивируют злоупотреблением властью. Я уж не сказал им, почему они в таком случае не исключили из партии Сталина после смерти[1579].

Брежнев умирал в больнице на той же улице Грановского, где находился наш дом. Окна его палаты выходили на окна моей квартиры, откуда можно было наблюдать тени врачей, а то и самого генсека.

— Не только довел страну до ручки, но и народ разложил, — заметил Молотов после смерти генсека.

В течение трех лет скончаются еще два пациента той же палаты — Андропов и Черненко. Застой в руководящей верхушке оказался для судьбы страны куда большей бедой, чем даже застой в экономике.

Андропова Молотов хорошо знал. И очень высоко ценил:

— Андропов пока ведет себя, по-моему, неплохо. И речь такая спокойная, но твердая, без хвастовства. Напротив, с самокритикой недостатков и прошлого, на это нельзя не обратить внимания, это правильно. И вправо его не тянет. И посерьезней двух предшественников[1580].

7 ноября 1983 года я впервые в жизни услышал от деда тост за действующего руководителя страны:

— За нашу партию, ее Центральный комитет, за товарища Андропова, его здоровье, в котором он, видимо, нуждается… Я считаю, что за последние пару лет большим достижением для нас, коммунистов, стало появление двух человек. Первый — Андропов. Это первая, но приятная неожиданность. Оказывается, в политике он твердый человек, с кругозором. По-видимому, он здорово вырос за годы работы. Оказался вполне надежным. И второй человек — Ярузельский. Я, например, не слыхал такую фамилию до появления его в качестве первого секретаря. Большевиков среди поляков было мало. Но были. Ярузельский нас выручил, по-моему. Раньше для меня такой же неожиданностью был Фидель Кастро.

Хвалил Молотов и Андрея Громыко как министра иностранных дел.

Андропову выпал короткий век на вершине власти.

— Как жалко его, — говорил Молотов, когда Андропов скончался. — Что-то он нашел в подходе политическом, во внешнеполитических делах. К Андропову хорошее отношение. Жалко, мало побыл. Хороший человек и руководитель хороший. Андропов явно был не на стороне Хрущева и не на стороне, пожалуй, Брежнева тоже.

Молотов продолжал оставаться историческим оптимистом.

— Я думаю, что мечта контрреволюционеров не будет осуществлена. Наиболее крепким государством остается наше государство. И весь социалистический лагерь. А у буржуазного строя как раз неустойчивое положение[1581].

Молотов был тогда далеко не одинок в своих оценках. Даже на Западе многие крайне авторитетные эксперты считали советскую модель более перспективной. Джеральд Истер уверяет: «Для специалистов в области сравнительной теории Советский Союз долгое время был образцом успешного государственного строительства. Ведущие теоретики — как из числа сторонников идеи модернизации, так и “государственники” — были согласны, что, хотя использовавшиеся СССР средства были жесткими, конечным продуктом стало эффективно управляемое государство. Советологи постоянно подкрепляли это суждение многочисленными рассказами о безграничной способности этого государства применять силу, мобилизовать ресурсы и перестраивать общество»[1582]. Советская система СССР сама по себе не свидетельствовала о его обреченности.

Подачу очередного заявления о восстановлении в партии Молотов не стал приурочивать ни к съезду, ни к какому другому событию. И вот 7 июня 1983 года в половине второго на даче № 18 в Жуковке-2 раздался телефонный звонок. Звонивший представился сотрудником ЦК КПСС, и когда Молотов подошел к телефону, предупредил, что к нему едут гости. В четвертом часу возле дачи остановились две черные «Волги». Двое из приехавших подошли в двери:

— Мы к Вячеславу Михайловичу.

— Сейчас, он одевается наверху.

Рассказывает Сарра Михайловна:

— …А эти, которые приехали, сели и стали расхваливать Вячеслава Михайловича, какой он человек, как его любит, уважает весь народ. Один говорит: «Какая скромная обстановка!» Другой спрашивает: «Как любит в машине сидеть Вячеслав Михайлович — рядом с водителем или сзади, как он пойдет — с палочкой или без, можно ли по дороге включить ему “Маяк”?» Мы поняли, что едет он на доброе дело, хотя они ничего не сказали. Это же охрана, видимо, они такие конспираторы! «Если что, у нас врач есть!» Но врач не понадобился. Вячеслав Михайлович, как всегда в это время, спустился пить чай, предложил им, они с удовольствием согласились, потом поехали. Сначала одна машина, потом, не сразу, вторая. Мы с Таней стали даже Богу молиться, не подметали пол — чтобы все было хорошо[1583]. Молотов надел свежевыглаженный костюм, серый галстук, шляпу.

Кто были эти люди? Генерал «девятки» Михаил Титков рассказывал: «Меня вызывает к себе руководство и отдает приказ отправиться на дачу к Вячеславу Михайловичу Молотову и привезти его в Кремль в кабинет к Константину Устиновичу Черненко, тогдашнему секретарю ЦК КПСС. Молотову о цели поездки приказано было не говорить. Я приезжаю на дачу к Молотову. Представляюсь инструктором ЦК КПСС, предлагаю одеться и проехать со мной в Кремль. Он отнесся ко мне крайне настороженно и с недоверием. Куда и зачем едем? “Инструкторы ЦК так не стригутся”, — заявил он мне, однако быстро собрался и сел в машину» [1584].

Привезли на Старую площадь, подняли на лифте на пятый этаж, привели к Черненко.

— Он меня принял в своем кабинете, — рассказывал Молотов. — Сидел за столом. Когда я вошел, он вышел из-за стола навстречу, поздоровался за руку, и мы сели за длинным столом напротив друг друга. Он что-то сказал, но я плохо слышу, а он, бедолага, неважно говорит. Дал мне прочесть постановление, там одна строчка: восстановить Молотова в правах члена Коммунистической партии Советского Союза. Что касается билета — будет оформлен на днях[1585].

«Когда же он вернулся обратно после встречи с Черненко, его лицо, настроение изменились до неузнаваемости, — вспоминал Титков. — Он просто сиял от счастья. Причину этой перемены я понял, когда служебная машина въехала в ворота его дачи (у дачи не было ни ворот, ни ограды. — В. Н.). Он выскочил из авто и закричал родным, жившим здесь: “Девчонки, меня в партии восстановили!” От его холодного тона не осталось и следа. Он пригласил меня в дом со словами: “По такому поводу не грех и чайком с баранками побаловаться”. И мы вместе с его семьей пили чай с баранками, а он откровенничал: “Я все эти годы верил, что меня восстановят, каждый месяц платил членские взносы, знал, что справедливость восторжествует”. Такие вот были люди, такая эпоха»[1586]. Собственно, чай он пил с Таней и Саррой Михайловной. Мы с отцом примчались по дедову звонку ближе к ужину, когда «инструктора» уже не было. И пили мы в тот вечер далеко не только чай. Запомнил слова деда:

— А Константин Устинович совсем плох.

12 июня приехали две женщины из райкома, привезли партбилет. № 21057968, год вступления — 1906-й. Он стал старейшим членом партии — стаж 80 лет.

— Больше только у Деда Мороза, — пошутил Молотов.

Для восстановления в партии — да и ни для чего другого — он не поступился ни одним из своих принципов.

В стране об этом не объявили. Но через родных и знакомых сарафанное радио разносило сенсационную весть по стране. И за рубеж. В одном французском журнале напечатали карикатуру с изображением Черненко и Молотова с припиской: «Черненко готовит себе преемника».

— Что ж, Черненко получит теперь некоторую известность, — сказал Молотов, узнав о такой карикатуре.

А сам Черненко на заседании Политбюро 12 июля 1983 года рассказал о встрече с Молотовым, после чего последовал любопытный обмен мнениями:

— Я принимал Вячеслава Михайловича Молотова, беседовал с ним, — поведал генсек. — Он воспринял наше решение с большой радостью и чуть не прослезился. Молотов сказал, что это решение означает его второе рождение. Молотову сейчас 93 года, но выглядит он достаточно бодрым и говорит твердо. Он заявил, что Политбюро ЦК сохраняет и продолжает ту работу, которую настойчиво вела партия. Только, мол, плохо, что работаете вы, как и мы раньше, допоздна. Молотов рассказал о том, что он интересуется прессой, читает периодические журналы. Он заявил: ведете вы дело правильно, за это и получаете поддержку народа…

— Это важная оценка с его стороны, — заметил министр обороны Дмитрий Устинов.

— В целом мы правильно сделали, что восстановили его в партии, — согласился председатель Совета министров Николай Тихонов.

— Но вслед за этим в ЦК КПСС поступили письма от Маленкова и Кагановича, а также письмо от Шелепина, в котором он заявляет о том, что он-де был последовательным борцом против Хрущева, и излагает ряд своих просьб. Разрешите мне зачитать письмо Кагановича…

Прочитав его, Черненко продолжил:

— Письмо аналогичного содержания с признанием своих ошибок прислал и Маленков…

— А на мой взгляд, Маленкова и Кагановича надо было бы восстановить в партии, — сказал Устинов. — Это все же были деятели, руководители. Скажу прямо, что если бы не Хрущев, то решение об исключении этих людей из партии принято не было бы. Вообще не было бы тех вопиющих безобразий, которые допустил Хрущев по отношению к Сталину. Сталин, что бы там ни говорилось, — это наша история. Ни один враг не принес столько бед, сколько принес нам Хрущев своей политикой в отношении прошлого нашей партии и государства, а также и в отношении Сталина.

— На мой взгляд, надо восстановить в партии эту двойку, — согласился Громыко. — Они входили в состав руководства партии и государства, долгие годы руководили определенными участками работы. Сомневаюсь, что это были люди недостойные. Для Хрущева главная задача заключалась в том, чтобы решить кадровые вопросы, а не выявить ошибки, допущенные отдельными людьми…

— Я хотел бы сообщить, что западные радиостанции передают уже длительное время сообщение о восстановлении Молотова в партии, — предупредил председатель КГБ Чебриков. — Причем они ссылаются на то, что до сих пор трудящиеся нашей страны и партия об этом ничего не знают. Может быть, нам следует поместить сообщение в Информационном бюллетене ЦК КПСС о восстановлении Молотова в партии? Что касается вопроса о восстановлении в партии Маленкова и Кагановича, то я бы попросил дать нам некоторое время, чтобы подготовить справку о тех резолюциях, которые писали эти деятели на списках репрессированных. Ведь в случае восстановления их в партии можно ожидать немалый поток писем от реабилитированных в 50-х годах, которые, конечно, будут против восстановления их в партии, особенно Кагановича.

— Да, если бы не Хрущев, они не были бы исключены из партии, — заметил Тихонов. — Он нас, нашу политику запачкал и очернил в глазах всего мира.

— Кроме того, при Хрущеве ряд лиц был вообще незаконно реабилитирован, — добавил Чебриков.

— Я думаю, что можно было бы обойтись без публикации в Информационном бюллетене ЦК КПСС сообщения о восстановлении Молотова в партии, — осторожничал Михаил Горбачев. — Отдел организационно-партийной работы мог бы в оперативном порядке сообщить об этом в крайкомы и обкомы партии. Что касается Маленкова и Кагановича, то я тоже выступил бы за их восстановление в партии.

— Да, люди эти уже пожилые, могут и умереть, — философски заметил ленинградский секретарь Романов, который штурмовал зал заседаний Президиума во главе группы членов ЦК, спасших Хрущева в 1957 году.

— В оценке деятельности Хрущева я, как говорится, стою насмерть, — заявил Устинов. — Он нам очень навредил. Подумайте только, что он сделал с нашей историей, со Сталиным. По положительному образу Советского Союза в глазах внешнего мира он нанес непоправимый удар. Не секрет, что западники нас никогда не любили. Но Хрущев им дал в руки такие аргументы, такой материал, который нас опорочил на долгие годы.

— Фактически благодаря этому и родился так называемый еврокоммунизм, — подтвердил Громыко.

— А что он сделал с нашей экономикой! — ужаснулся Тихонов. — Мне самому довелось работать в совнархозе.

— А с партией, разделив ее на промышленные и сельские партийные организации! — возмущался Горбачев.

Суммировал Черненко:

— Я думаю, что по всем этим вопросам мы пока ограничимся обменом мнениями. Но, как вы сами понимаете, к ним еще придется вернуться[1587].

Историк Владимир Наумов заметил: «В отношении Хрущева таких жестов прощения или реабилитации сделано не было. По иронии истории Хрущев, а не Молотов в глазах Центрального Комитета оказался, в конце концов, “антипартийным человеком”»[1588].

Я успел получить отзывы деда на мою первую научную и писательскую продукцию. В 1984 году тиражом в 60 тысяч экземпляров вышла моя книга «От Эйзенхауэра к Никсону: из истории республиканской партии США», написанная по материалам кандидатской диссертации. Тема предполагала, что материал будет собираться в Соединенных Штатах, но в отличие от моих коллег поехать туда на стажировку мне не разрешали. Дескать, против внука Молотова по всему миру готовятся провокации. Конечно, мне было обидно, но кандидатскую я защитил быстрее сокурсников.

Дед прочел книгу от корки до корки с карандашом в руках. А потом сказал:

— Написана живым языком, хорошо. В общем, полезно читать. Для большинства должна быть интересной. Но объективной, как бы это сказать, политической жизни в Америке еще не получилось[1589].

Я обещал в следующей книге — «От Никсона к Рейгану» исправиться. Но ее Молотов уже не прочтет.

Черненко меж тем ушел в мир иной, так и не восстановив в партии Кагановича и Маленкова. Горбачев был первым из советских лидеров, которого Молотов не знал лично. Но когда Михаил Сергеевич стал Генеральным секретарем, он деду скорее нравился, чем нет. Молотов внимательно слушал его выступления, звучавшие по телевидению. Видел он и опасности начинавшейся перестройки. Он не был уверен, являлся ли Горбачев твердым ленинцем. Дед прекрасно понимал смысл и опасность для СССР очередной кампании десталинизации. «Сталина топчут для того, чтобы подобраться к Ленину. А некоторые уже начинают и Ленина. Мол, Сталин его подражатель. В каком смысле? В худшем. Ленин начал концлагеря, создал ЧК, а Сталин продолжил». Десакрализация Ленина и Октябрьской революции лишала компартию легитимности.

— У нас государство молодое, — говорил Молотов в 1985 году. — Не обойтись без личности. Конечно, не такой, как Хрущев — без царя в голове. Без личности не обойтись. Но надо быть очень осторожным. Особенно сейчас.

Молотов в принципе был не против антиалкогольной кампании.

— Очень много пьют. Никогда так не пили. Богаче стали — раз. Более нервные — два, поэтому наркотики нужны. Раньше пили меньше[1590].

Но в том виде, в каком проводилась антиалкогольная кампания, она вызывала у Молотова смех. Он говорил, что через это мы уже проходили, и личным примером эту кампанию не поддержал. Во всяком случае, в свои девяносто пять лет рюмку за обедом по-прежнему мог выпить.

В 1986 году 96-й день рождения Молотова пришелся на воскресенье. Гостей был полон дом. Обсуждали только что закончившийся XXVII съезд партии, первый для нового генсека.

— Мало конкретного. Ускорение, ускорение. Торопиться тоже нельзя. Слов немало, дел пока маловато.

Самый витиеватый тост произнес Мжаванадзе.

— Заканчивайте, — прервал его дед. Прерывал он и всех других гостей с длинными тостами. Но не родных. После обеда, как обычно, отправился отдыхать.

Работать хотелось по-прежнему, но делать это становилось все тяжелее. Не мог сосредоточиться, быстро уставал над книгой.

— Понемногу все-таки работать могу. Хочется, чтобы какой-то итог был. А то живу слишком долго. Нет, по-настоящему я не могу работать уже. Начал несколько работ, три, по крайней мере, одна побольше. Надеялся, что сумею кончить, а теперь и надежды ослабели. Боюсь писать, потому что могу что-то напутать, перепутать[1591].

Стал дед менее общительным, быстро раздражался. Главным образом из-за того, что плохо слышал собеседника, а слуховым аппаратом пользоваться так и не привык. Близкие люди знали эту его слабость и говорили как можно громче, но всем-то это не объяснишь. Да и многие привычные дела сам он уже был делать не в состоянии. По нескольку раз в неделю то я, то отец приезжали на дачу, чтобы помочь ему помыться в ванне. Прогулки на улице становились все более короткими. Он измерял их теперь не часами и минутами, а фонарными столбами: до какого столба мог дойти. Ходил, сильно припадая на левую сторону и опираясь на трость, подаренную сэром Арчибальдом Керром.

Последнее, что успел Молотов сделать в Жуковке, — перевел деньги в фонд помощи жертвам аварии на Чернобыльской АЭС.

27 июня 1986 года врачи посоветовали ему лечь в больницу. Мы еще гуляли по парку в ЦКБ, хотя и отходили от корпуса недалеко. Ко всему добавилось воспаление легких — его хроническое заболевание, полученное в Монголии.

В день 7 ноября я всегда бывал у деда. Так было и в 1986 году. Я приехал в его больничную палату. Он открыл глаза, улыбнулся, попытался поприветствовать. Но внятно у него это уже не получилось. Слабо пожал руку, закрыл глаза. За те пару часов, что я провел у его кровати, он еще несколько раз открывал глаза и робко улыбался.

Утром 8 ноября мне позвонили: «Вячеслав Михайлович умер». В тот же день на дачу приехали компетентные люди, забрали все его бумаги, письма, даже семейные фотографии. Сарре Михайловне и Тане дали несколько часов на сборы, после чего дачу опечатали. Так что ни я, ни кто другой из семьи там больше и не был.

В тот момент, когда мне сообщили трагическую весть, я находился в дедовой квартире на Грановского. Раздался звонок: сейчас к вам приедут. Приехали минут через десять. Этого времени мне хватило, чтобы найти большой чемодан, смахнуть туда папки из ящиков дедова письменного стола и засунуть чемодан в кладовку квартиры родителей, благо таковая имелась на черном ходу. Обыск — иначе это трудно назвать — длился часа два. Смотрели даже книги, где были его подчеркивания. Очевидно, что среди приехавших были и архивисты. Забрали много. Чемодан не нашли.

Вскрыл конверт с завещанием. Там лежала сберегательная книжка. Сбережения всей жизни — 500 рублей. Он думал, что их будет достаточно на похороны. Кинулись организовывать похороны по-семейному, но тут позвонили из Управления делами Совмина и заявили, что берут это на себя. Пускать такое дело на самотек было нельзя — абы чего не вышло.

Прощание проходило в траурном зале Центральной клинической больницы. Народу было много, в том числе и иностранных корреспондентов. Дед лежал в обитом красным кумачом гробу, в море алых гвоздик. На подушках — награды, полученные за 40 лет пребывания на высших партийных и государственных должностях. Золотая звезда Героя Социалистического Труда под номером 79 — за производство танков. Четыре ордена Ленина, орден «Знак Почета» и четыре медали: «За оборону Москвы», «За победу над Германией», «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» и «В память 800-летия Москвы».

Траурным митингом заведовали инстанции. Выступили писатель Иван Стаднюк, председатель совета ветеранов крейсера «Молотов» Евгений Стругов, племянник Влад и Феликс Чуев. Потом мы взяли гроб на руки. Заслуженные люди понесли впереди награды. Подушечку со звездой Героя нес другой Герой — прославленный летчик Байдуков. Засверкали вспышки фотоаппаратов многочисленных корреспондентов. Фотографии похорон мне потом попадались во всех главных западных изданиях — с полосными некрологами. Но не в отечественных. Из «Известий» и «Вечерней Москвы» люди впервые за десятилетия узнали новость о Молотове: «Совет министров СССР с прискорбием извещает, что 8 ноября 1986 года на 97-м году жизни после продолжительной тяжелой болезни скончался персональный пенсионер союзного значения, член КПСС с 1906 года Молотов В. М., бывший с 1930 по 1941 год Председателем Совета Народных Комиссаров СССР, а с 1941 по 1957 год — первым заместителем Председателя Совнаркома СССР и Совета министров СССР».

На Новодевичьем кладбище водитель катафалка остановился было у трибуны, где обычно звучали прощальные слова, но организаторы дали команду ехать к разверстой могиле. Рядом с ней стояла стела с надписью «Полина Семеновна Жемчужина».

Поминали в родительской квартире на Грановского. Помощь Совмина понадобилась: в доме не было необходимого количества столов, стульев и посуды.

Поэт Михаил Вершинин сказал:

— Молотов — это больше, чем должность. Молотов — больше, чем личность. Это знамя. И его биография — не просто биография, а история, которая не зависит от нас[1592].

…Количество цветов на могиле росло и в последующие дни. Появились венки от зарубежных посольств.

Молотов пережил 11 правителей страны.

…Перестройка достигла апогея. Десталинизация, ставшая официальной политикой Горбачева и его идеолога Александра Яковлева, превратилась не только в деленинизацию, но и в отрицание всего советского прошлого. Официальные оценки деятельности Молотова вернулись к формулировкам XXII съезда, а в публицистике, не знавшей предела, пошли еще дальше.

Мама особенно болезненно воспринимала публикации о своем отце, где, мягко говоря, была не только правду. Она ушла в себя, замкнулась, все больше времени проводила в своей запертой комнате. Весной 1989 года вышла статья Льва Разгона, где, помимо прочего, говорилось, будто Светлана Молотова отреклась от собственной матери после ее ареста. Через неделю после этой статьи у меня не стало мамы. Вдруг остановилось сердце. Она не дожила 10 дней до своего 60-летия, к празднованию которого все мы уже начали готовиться.

Мамин прах покоится на Новодевичьем, в одной могиле с ее родителями. В 1992 году скончался и мой отец. У Светланы и Алексея одна надгробная плита. Когда уходят родители, понимаешь, что недодал им в полной мере того тепла, той любви, которых они заслуживали.

Порой мне приходила мысль — какой бы греховной она ни была: хорошо, что дед не дожил до крушения всего, чему он посвятил свою жизнь. Сначала — Варшавского договора и социалистической системы. Затем — сверхдержавы, убитой в Беловежской Пуще, — Советского Союза. А затем — и до утери его остатками — Российской Федерацией — статуса великой державы.

Вторая держава Земли за десятилетие скатилась до уровня 14-й экономики — меньше голландской. Ни одна страна в истории не разваливалась и не теряла своего места в мире столь стремительно. Никогда Россия не была так слаба относительно других центров сил со времен монгольского нашествия. И только с начала XXI века страна — в который раз — начала медленное и непростое возрождение.

…Много ли родственников Молотова продолжает жизненный путь? Как считать. Не все его братья оставили потомство, как и сестра Зинаида. Поколение их детей — племянников Молотова уже ушло из жизни. Внучатых племянников немного. Это внучка старшего брата Молотова — Виктора — Маргарита, которая с дочерью Еленой и ее девочками живет в Красноярске. Внучка брата Николая Надежда живет в Москве, ее недавно ушедшая из жизни сестра Наталья оставила дочь Марию. Внуки Владимира — Сергей (сын Влада), Дмитрий и Ольга Скрябины тоже в столице с чадами и домочадцами.

Прямые потомки Молотова — это трое внуков. Внучка Лариса — литератор и первоклассный переводчик (как еще назвать человека, сделавшего классический перевод на английский стихов Маяковского?). Она в Москве, замужем за выдающимся кардиохирургом Сергеем Королевым.

Люба живет с мужем Юбером Клержо поближе к дочери, которая носит имя прабабушки — Полина. У Поли правнучки — двое очаровательных детей (праправнуков Молотова) — Алиса и Илья.

Ну и ваш покорный слуга. Пожалуй, я единственный действующий российский политик в третьем поколении. Моя супруга — Нина — и в бизнесе, и в политике.

Трое старших моих сыновей — Алексей, Дмитрий, Михаил — уже взрослые и очень достойные люди. Они в Москве.

Младшему скоро четыре года. Его зовут Вячеслав.

Жизнь продолжается.