Молотов. Наше дело правое [Книга 2]

Без Полины

В жизни Молотова не было легких периодов. Но тот, который наступил с конца 1948 года, оказался, пожалуй, наиболее драматичным. События развивались стремительно. Сталин поручил МГБ и Комиссии партийного контроля срочно представить материалы на Полину. 24 декабря 1948 года были арестованы Леонид Зускин — народный артист СССР, лауреат Сталинской премии и Ицик Фефер — поэт и ответственный секретарь распущенного Еврейского антифашистского комитета, осведомитель МГБ. 26 декабря Абакумов организовал их очную ставку с Жемчужиной[1093]. Фефер уверял, что видел ее в синагоге в 1945 году. Она отрицала. Зускин повторил историю с синагогой и утверждал, что Жемчужина на похоронах Михоэлса говорила о его возможном убийстве. Полина отрицала и это. Арестованный тогда же Лозовский покажет, что через Жемчужину добивался «положительного реагирования» Молотова на обращения еврейской общественности[1094].

27 декабря Абакумов и руководитель КПК Шкирятов направили Сталину записку, которая начиналась словами: «По Вашему поручению мы проверили имеющиеся материалы о т. Жемчужиной П. С…При выяснении всех этих фактов и на очных ставках Жемчужина вела себя не по-партийному, крайне неискренне и, несмотря на уличающие ее заявления Фефера и Зускина, всячески старалась отказываться от правдивых объяснений»[1095].29 декабря Сталин поставил на Политбюро «сообщение тт. Шкирятова и Абакумова о Жемчужиной П. С.». На сей раз угроза была смертельной. «Когда на заседании Политбюро он прочитал материал, который ему чекисты принесли на Полину Семеновну, у меня коленки задрожали. Но дело было сделано на нее — не подкопаешься. Чекисты постарались»[1096]. На заседании Политбюро Молотов, как мог, старался защитить жену, чем еще больше разозлил Сталина. Он не голосовал за постановление ПБ, которое гласило: «1. Проверкой Комиссии Партийного Контроля установлено, что Жемчужина П. С. в течение длительного времени поддерживала связь и близкие отношения с еврейскими националистами, не заслуживающими политического доверия и подозреваемыми в шпионаже; участвовала в похоронах руководителя еврейских националистов Михоэлса и своим разговором с еврейским националистом Зускиным дала повод враждебным лицам к распространению антисоветских провокационных слухов о смерти Михоэлса; участвовала 14 марта 1945 года в религиозном обряде в Московской синагоге. 2. Несмотря на сделанное П. С. Жемчужиной в 1939 году Центральным Комитетом ВКП(б) предупреждение по поводу проявленной ею неразборчивости в своих отношениях с лицами, не заслуживающими политического доверия, она нарушила это решение партии и в дальнейшем продолжала вести себя политически недостойно. В связи с изложенным — исключить Жемчужину П. С. из членов ВКП(б)»[1097].

Молотов понимал, что это — только начало. Что целью был и он сам и что удар наносился по самому дорогому. Дед не просто любил свою Полину. Он ее уважал, восхищался ею, гордился. Между ними было абсолютное взаимопонимание, они были одним целым. Полагаю, только это помогло выжить не только им, но и дочери, появиться на свет внукам, мне. Зная о неминуемом аресте Полины, который должен был стать прелюдией процесса Молотова, они оба просчитали единственно возможную линию поведения — развод, уводящий Молотова из-под прямого и немедленного удара и дающий шанс побороться и за ее свободу, и за жизнь всей семьи. Расчет окажется почти верным.

В апреле 1960 года, едва отметив 70-летие, Молотов сделал короткий набросок того, что он считал самым важным из пережитого. Начинался он мыслями об аресте Полины. «Мне было ясно, что в отношении ее допускается крайняя несправедливость, граничащая с преступной бесчеловечностью. Передо мной встал вопрос — восстать против грубой несправедливости Кобы (Сталина) и пойти на разрыв с ЦК или протестовать, защищая честь жены, но покориться ради того, чтобы, по крайней мере, в дальнейшем продолжать борьбу внутри партии и ЦК за правильную политику партии, за устранение явных и многим не видных ошибок, неправильностей и — главное — за такую линию партии, которая опасно, во вред интересам дела коммунизма, искажалась со стороны зазнавшегося Кобы и поддакивавших ему, прости господи, “соратников”…

У меня было мало сил, чтобы открыто восстать против Кобы, что было бы необходимо при других, более благополучных для такого дела условиях. В окружении Кобы я не видел людей, которые могли бы возглавить такое дело, т. к. другие были не сильнее меня. Но я не смотрел на будущее и безнадежно. Был уверен, несмотря ни на что: отстаивание подлинно марксистско-ленинской линии, к чему я стремился, как я был уверен, более последовательно и более честно, чем другие, — единственно правильное для коммуниста дело. Только этим я оправдывал свое формальное примирение с явной несправедливостью в отношении Полины, что было большой несправедливостью и в отношении меня самого. При этом я, конечно, чувствовал и понимал, что несправедливость и тяжкие репрессии в отношении Полины являются еще одной попыткой подкопаться под меня самого, расправиться прежде с самым близким мне человеком, а потом, через какое-то время, и со мной. Все шло к этому, и я смотрел правде в глаза»[1098].

Восстань Молотов тогда, его сразу бы не стало. Он был бы раздавлен. И Полине бы не помог, и угробил бы себя и семью. А так оставалась возможность борьбы. И за дело, которому он служил, и за жизнь близких. Полина переехала жить к старшей сестре.

19 января 1949 года Сталин распорядился размножить и разослать членам руководящей группы переписку ноября — декабря 1945 года об ошибках Молотова. Он в ответ написал Сталину: «При голосовании в ЦК предложения об исключении из партии П. С. Жемчужиной я воздержался, что признаю политически ошибочным. Заявляю, что, продумав этот вопрос, я голосую за это решение ЦК, которое отвечает интересам партии и государства и учит правильному пониманию коммунистической партийности. Кроме того, признаю свою тяжелую вину, что вовремя не удержал Жемчужину, близкого мне человека, от ложных шагов и связей с антисоветскими еврейскими националистами, вроде Михоэлса»[1099]. Но отношения уже не восстановятся. «Между мной и Сталиным, как говорится, пробежала черная кошка»[1100].

Полину арестовали 21 января, вызвав в ЦК. Владик Скрябин вспоминал: «Помню, однажды я возвращаюсь домой, а меня встречает совершенно растерянная Светлана и говорит: “Маму забрали, а папа ничего не говорит”. После этого мы с Вячеславом Михайловичем так ни разу и не говорили на эту тему. Думаю, он очень переживал, но нам этого не показывал и вообще стал замкнутым. Но фотографии жены так по-прежнему и стояли у него на рабочем столе, а у Светланы в комнате висел портрет матери»[1101].

Несколько месяцев Полина провела во внутренней тюрьме на Лубянке. Вместе с ней были арестованы ее брат Карповский, сестра Лишнявская-Карповская, племянник Семен Голованевский, заместитель начальника Главного управления текстильно-галантерейной промышленности Иванов, секретарь Вельбовская, стенографистка Карташева и многие другие[1102]. Следствие шло интенсивно. Арестованные и по делу ЕАК, и по делу самой Жемчужиной громоздили на Полину множество обвинений. Юзефович утверждал, что «Михоэлс и Фефер решили использовать Жемчужину, через которую имелось в виду поставить вопрос перед советским правительством о предоставлении евреям Крыма». Сослуживцы обвиняли в том, что она пользовалась своим положением для выбивания для главка фондов и материалов, что «добивалась незаслуженного премирования сотрудников и даже награждения их орденами и медалями», а также в сексуальных домогательствах в отношении подчиненных. Все это Полина однозначно отвергла.

Она согласилась только с одним пунктом обвинений, с тем, что «брала под свою опеку арестованных врагов народа Серебрякова, Белинкова, работниц — Докучаеву, Губанову, Федосову… Перечень фактов моего заступничества за врагов Советского государства не ограничивается случаями, которые я привела в данном протоколе, их значительно больше, однако за давностью времени мне трудно все вспомнить… До последнего времени я оказывала материальную помощь дочери моей ближайшей подруги Слезберг. Я дала ей шестьсот рублей, купила башмаки. Зоя, дочь Серебряковой, также получала от меня поддержку»[1103].

29 декабря 1949 года Особое совещание при МГБ приговорило Жемчужину к пяти годам ссылки. Ее отправят в Урицкий район Кустанайской области Казахстана, где пытали одиночеством посередине степи в хижине, вокруг которой в радиусе сотни километров не было вообще ничего. О своей жизни там она мне никогда не рассказывала. Но рассказывала Ольге Аросевой, «как она молила, чтобы ей разрешили хоть кошку в мазанке-хибаре завести. В лагере человек мучился оттого, что жил постоянно на людях, в человеческом скопище, там и умирал. А Жемчужина четыре года ссылки страдала оттого, что не видела вообще никого, кроме постоянно приезжавшего оперуполномоченного. Каждый вечер, прижимая к себе теплую мурлыкающую кошку, она выходила в пустую степь, смотрела на закат и тосковала по дочери и мужу. У нее не было ни радио, ни газет. Никто не мог бы сообщить ей даже самые незначительные новости»[1104].

Судя по донесениям надзирателей, Полина Семеновна полностью себя контролировала. Она ни слова не сказала о Молотове, хотя не скрывала, что мужа зовут Вячеслав, а 8 мая отмечала день рождения дочери. Одна из сексоток отметила ее рассказ о том, что она видела Ленина. Никаких больше подозрительных разговоров зафиксировать не удалось[1105]. Берия, проходя мимо Молотова на заседаниях Политбюро, иногда шептал: «Полина жива».

…Время для низвержения Молотова, который все еще являлся министром иностранных дел, было выбрано не самое удачное. 14 января 1949 года Госдепартамент заявил о готовности США присоединиться к Западному союзу, что подтвердил и Трумэн в выступлении 20 января. Речь шла о создании НАТО. Москва решила, пока не поздно, протянуть Америке руку. Отвечая 27 января на вопросы Кингсбери Смита, Сталин предложил подписать декларацию о том, что СССР и США не прибегнут к войне друг с другом, о их готовности осуществить постепенное разоружение, возобновить транспортное сообщение с Берлином по земле, если западные страны откажутся от создания западногерманского государства до очередной сессии СМИД. Сталин выразил готовность встретиться с Трумэном для заключения такого Пакта мира. На следующий день Молотов обнародовал советское заявление с протестом против создания Североатлантического альянса.

1 февраля Кингсбери Смит телеграфировал о готовности Трумэна принять Сталина в Вашингтоне. Советский лидер поблагодарил за приглашение, однако сожалел, что лишен возможности осуществить свое давнишнее желание посетить Вашингтон, «так как врачи решительно возражают против моей сколько-нибудь длительной поездки, особенно по морю или по воздуху». Взамен Сталин предложил провести совещание в Москве, Ленинграде, Калининграде, Одессе, Ялте, в Польше или Чехословакии. 3 февраля Трумэн созвал специальную пресс-конференцию, на которой отверг возможность переговоров в СССР или в Восточной Европе, подтвердив приглашение Сталину посетить Вашингтон «в любое время, когда тот сможет приехать»[1106]. Создание НАТО стало выглядеть неизбежным.

В этих условиях, скорее всего, под воздействием ощущения нараставшей внешней угрозы Сталин предпринял ряд решительных внутриполитических шагов, которые затронули сферы экономики, дипломатии и обороны. Как и в 1930-е годы, не останавливался он и перед возобновлением репрессий. В рамках «ленинградского дела» и «дела Госплана» под удар попала группа высших руководителей, включавшая Вознесенского и Кузнецова. В постановлении Политбюро от 15 февраля 1949 года им инкриминировалась организация на широкую ногу Всесоюзной оптовой ярмарки в Ленинграде с продажей товаров, «которые распределяются союзным правительством по общегосударственному плану», «нездоровый, не большевистский уклон», выражающийся в демагогическом заигрывании с ленинградской организацией, в охаивании ЦК ВКП(б)[1107].

Затем Сталин принялся за Молотова. 4 марта 1949 года Политбюро освободило Молотова от обязанностей министра иностранных дел. Министром стал Вышинский. Решение принималось без обсуждения. Проект соответствующего постановления Политбюро написан на одном листочке рукой Маленкова, голосование опросом — на обороте[1108]. Версий резкой опалы Молотова множество. У него самого однозначного ответа не было. Он предполагал, что это могло быть связано либо с действительным недоверием в связи с «делом Жемчужиной», либо следствием прогрессирующей паранойи Сталина. Есть и другие объяснения. Мне представляется, гадать не стоит: правильный и ясный ответ даст сам Сталин на октябрьском пленуме ЦК 1952 года. Потерпим немного.

Бюро Совмина было преобразовано в Президиум СМ, председательствование на его заседаниях было возложено «поочередно на заместителей председателя Совета министров СССР тт. Берия, Булганина, Маленкова, Кагановича и Сабурова»[1109]. 9 апреля при обсуждении на ПБ рутинного вопроса о порядке поступления в ЦК бумаг, связанных с международными делами, Сталин собственноручно вычеркнул из проекта постановления абзац, который гласил: «Поступающие в Совет министров СССР вопросы, касающиеся внешнеполитических сношений, вносятся непосредственно в Политбюро ЦК ВКП(б) т. Молотовым». Это право получил Вышинский[1110].

Молотову поручалось наблюдение за Внешнеполитической комиссией ЦК, которая создавалась взамен ликвидированного отдела внешних сношений ЦК. Сферы ответственности комиссии: связи с зарубежными компартиями; работа Информбюро, международная деятельность общественных организаций — ВЦСПС, БОКС, Совинформбюро, антифашистские комитеты, Союз писателей и т. д.; наблюдение за находившимися в СССР политэмигрантами. Председателем Внешнеполитической комиссии был назначен Григорьян, перешедший из газеты «За прочный мир, за народную демократию!», первым замом — возглавлявший ранее Совинформбюро Борис Пономарев. Из числа функций отдела внешних сношений ЦК за Внешнеполитической комиссией не был оставлен контроль над кадрами. Для этого Политбюро создало специальный отдел кадров дипломатических и внешнеторговых органов ЦК. «Сталин давал понять своему давнему сподвижнику: прежнего доверия к нему уже нет»[1111]. По утверждению Судоплатова, на квартире Молотова была установлена прослушивающая аппаратура[1112].

Но 12 июня решением ПБ Молотова обязали «сосредоточить свою работу на руководстве делами Министерства иностранных дел и Внешнеполитической комиссии». То есть формально поставили не только над Григорьяном, но и над Вышинским[1113]. Отношения между ним и Молотовым были специфическими. Вот что наблюдал Владимир Ерофеев: «Даже будучи министром иностранных дел в 1949–1953 гг., Вышинский продолжал лебезить перед Молотовым, за которым Сталин оставил общее наблюдение за деятельностью МИДа с поста заместителя председателя Совета министров. Молотов не любил Вышинского, но старался скрывать это, хотя иногда, когда был министром, срывался. Я бывал свидетелем того, как заикающийся от волнения Молотов кричал на Вышинского: “Меньшевик! Саботажник!”, а тот в ответ, красный и с топорщившимися усами, пытался отвечать: “Вы не имеете права! Буду жаловаться в ЦК”. После подобных сцен проходило немного времени, и Вышинский с деланой улыбкой прокрадывался через наш секретариат в кабинет Молотова с пачкой документов под мышкой и готовностью угодить начальству»[1114].

В августе — новый виток «ленинградского дела»: Кузнецова, Попкова, Родионова, Лазутина арестовали прямо в здании ЦК ВКП(б) при выходе из кабинета Маленкова[1115]. Месяц спустя по указанию Сталина была проведена чистка командования Ленинградского военного округа. На просьбу Вознесенского к Сталину дать ему работу последовало заключение КПК во главе со Шкирятовым о том, что в Госплане по вине Воскресенского «укоренилась система преступного отношения к делу охраны государственной тайны и обеспечения сохранности секретных материалов». 27 октября Вознесенского арестовали.

На XXII съезде КПСС «ленинградское дело» будет инкриминировано Маленкову, расчищавшему себе таким образом дорогу к власти. А Хрущев в мемуарах припишет интригу еще и Берии[1116]. Серго Микоян, зять Кузнецова, со знанием дела добавлял еще один штрих: «Что касается обвинения и “признаний”, рассчитанных на психологию Сталина, то все дело было в недовольстве кавказским засильем в Кремле со стороны молодых русских членов руководства… Берия был уверен, что Сталин клюнет именно на такое обвинение. И Сталин клюнул. Будучи интриганом от рождения и ощущая комплекс неполноценности от того, что является грузином во главе, по сути дела, Российской империи, он всегда опасался интриги или заговора со стороны русских (он даже остерегался Молотова — самого верного своего сторонника). Расчет Берии оказался совершенно точным»[1117]. Молотов, кстати, такой мотив тоже подтверждал: «В “ленинградском деле” был какой-то намек на русский национализм»[1118]. Сталин дал добро на казнь Вознесенского и Кузнецова.

Осенью 1949 года едва не началось «московское дело». 1 ноября ПБ создало комиссию для проверки деятельности секретаря ЦК, МК, МГК и председателя Моссовета Георгия Попова. Его освободили от всех его должностей в Москве и назначили руководителем специально для него созданного Министерства городского строительства. В столицу из Киева был вызван человек, который был вновь утвержден одновременно секретарем ЦК ВКП(б) и московской парторганизации, — Хрущев.

Молотов уже не был лицом советской дипломатии и самым вхожим к Сталину руководителем. Но и сказать, что Сталин не замечал Молотова, нельзя. В 1949 году журнал посещений зарегистрировал 84 его захода в кабинет председателя правительства (чаще заходили туда Маленков — 107 раз и Берия — 104 раза), в 1950-м — 59 (больше, чем кто-либо другой), в 1951-м — 37 (Берия — 47, Маленков — 44), в 1952 году — 27 (Берия — 38, Маленков — 37)[1119]. Хлевнюк приходил к выводу: «Молотов, по крайней мере, до осени 1952 года активно занимался внешнеполитическими делами, хотя и не в таком объеме, как прежде. В соответствии с установленным порядком через Молотова проходили все вопросы Внешнеполитической комиссии, а также вопросы, инициировавшиеся МИД и преимущественно касавшиеся связей с восточноевропейскими сателлитами и посылкой разного рода делегаций. Многие мидовские инициативы докладывались Вышинским непосредственно Сталину, похоже, в обход Молотова. В целом, однако, создается впечатление, что Вышинский старался скорее взаимодействовать с Молотовым, чем избегать его. Решение ряда внешнеполитических проблем Молотову поручал и сам Сталин»[1120].

При этом степень публичности Молотова и его влиятельности резко уменьшилась. С марта 1949 года Молотов на шесть месяцев вообще исчез для внешнего мира, который гадал, что с ним случилось? В западной прессе и в дипломатических кругах обсуждались следующие основные версии. Существовало мнение, что Молотов проявил слишком большую жесткость во внешней политике. Версия отпала после первых публичных заявлений Вышинского, на фоне которых Молотов выглядел настоящим «голубем». Другие, наоборот, считали, что Молотов допускал чрезмерную мягкость. Третьи уверяли, что Сталин, собираясь на покой, решил его к себе приблизить. Высказывалось предположение, что Молотов сконцентрировался на восточноазиатских делах и на месте руководит китайской революцией. Впрочем, для непосвященных он продолжал оставаться вторым лицом в государстве[1121]. Ничего об аресте его жены и конфликтах со Сталиным известно не было.

Впервые после перерыва Молотов появился на публике у гроба маршала Толбухина. На ноябрьские праздники он произнес речь с Мавзолея, а в декабре был замечен на вокзале, где встречал Мао Цзэдуна. К 70-летию Сталина каждый из членов Политбюро получил возможность опубликовать статью о заслугах юбиляра. Первым эта честь была предоставлена все-та-ки Молотову. Племянник Молотова вспоминал: «Однажды мы завтракали, и вдруг Вячеславу Михайловичу позвонил Сталин: “Мне Берия сказал, ты письмо не подписываешь”. Тогда как раз накануне его 70-летия готовилось поздравительное письмо. “Да, — говорит Молотов, — не подписываю, потому что там тебя назвали гениальным. А по моему мнению, гениальным был Ленин, а ты — великий”. “Ну ладно, — согласился Сталин, — я скажу, чтобы исправили”. Правда, никто ничего исправлять не стал, и Молотову все-таки пришлось подписать письмо с “гениальным” Сталиным»[1122].

Это был необычный юбилей. На сцене Большого театра — море цветов и знамен, обрамлявших огромный портрет Сталина. В президиуме — члены Политбюро и лидеры братских партий. Отзвучали восторженные речи. Все ждали, что сейчас Сталин поднимется и произнесет речь или хотя бы слова благодарности. Зал, стоя, аплодирует. Сталин тоже стоит и тоже аплодирует. Овации нарастают. Генсек не меняет безучастного выражения лица и медленно хлопает в ладоши. Проходит пять минут, десять… Заседание объявляется закрытым[1123].

9 марта 1950 года отмечалось уже 60-летие Молотова. Как будто ничего не произошло. Его наградили четвертым орденом Ленина. На карте страны появилось еще несколько поселков и кишлаков, названных его именем. В Нолинске, ставшем Молотовском еще в 1940 году, в доме Скрябиных начал работать Дом-музей Молотова.

В те нечастые случаи, когда Сталин встречался с зарубежными визитерами, Молотов был рядом, и никто не чувствовал напряженности в отношениях между ними. Один из гостей поинтересовался:

— А какова точка зрения господина Молотова на этот вопрос?

— Та же, что и товарища Сталина, — последовал политически корректный ответ.

А Сталин улыбнулся и добавил:

— Я всегда соглашаюсь с Молотовым[1124].

Круг обязанностей Молотова немного расширился. Незадолго до юбилея — 13 февраля — его поставили во главе бюро СМ СССР по транспорту и связи. Это позволило ему вновь участвовать в заседаниях Президиума Совмина. 28 марта под руководством Молотова при СМ образовывалась постоянная комиссия для рассмотрения проектов годовых и квартальных планов железнодорожных и водных перевозок и разработки мероприятий по ликвидации встречных и дальних перевозок[1125].

Сталин все меньше и меньше внимания уделял повседневным делам. В 1950 году он принимал посетителей в Кремле 73 дня (с учетом 18-недельного отпуска и болезней), в 1951 году — 48, а в 1952-м (когда отпуска не было) — лишь 45 дней[1126]. Во время его отсутствия работала «семерка» в составе: Молотов, Микоян, Каганович, Маленков, Берия, Булганин, Хрущев. 7 апреля 1950 года «семерка» приняла предложение Сталина о создании Бюро Президиума Совмина и назначении первым заместителем председателя правительства Булганина. В состав Бюро вошли на правах простых заместителей Берия, Каганович, Микоян и Молотов. На еженедельных заседаниях Бюро, а также самого президиума, который должен был собираться раз в десять дней, в отсутствие Сталина председательствовал теперь только Булганин[1127]. По составу и компетенции руководителей Бюро президиума напоминало ГКО времен войны. Вопрос о большой войне действительно витал в воздухе.

НАТО и Восточный гамбит

18 марта 1949 года Госдеп США обнародовал текст договора о создании НАТО. Советское правительство ответило жестким меморандумом: «Из великих держав лишь Советский Союз исключен из числа участников этого договора, что можно объяснить только тем, что этот договор направлен против Советского Союза… Североатлантический договор предназначен для устрашения государств, не согласных подчиняться диктату англо-американской группировки держав, претендующих на мировое господство». Напоминалось и о том, что создание НАТО прямо противоречило заключенным в годы войны договорам между союзниками, в которых стороны брали на себя обязательства «не заключать никаких союзов и не принимать участия ни в каких коалициях», направленных против другой стороны[1128].

Вашингтонский договор был подписан 4 апреля. Атлантическая солидарность и военное присутствие США в странах Старого Света стали важнейшими скрепами западной цивилизации. Неофициальной формулой альянса станет: держать США в Европе, Германию — под спудом, а Россию — вне Европы («America — in, Germany — down, Russia — out»). Тогда же объединялись три западные оккупационные зоны, на базе которых уже вовсю строилось западногерманское государство. Теперь Запад был готов проявить великодушие, согласившись на проведение сессии СМИД. Она прошла в Париже с 23 мая по 20 июня, впервые без участия Молотова. Но именно он вносил на утверждение ПБ директивы советской делегации, где в числе главных для СССР вопросов назывались: о валюте в Берлине, о мирном договоре с Германией, о четырехстороннем контроле и об экономических отношениях между восточной и западной зонами Германии. Вышинскому ставилась задача — препятствовать дальнейшей интеграции западных оккупационных зон Германии и стремиться вернуться к контролю над ней со стороны всех четырех держав, добиваться соглашения о подготовке мирного договора с Германией. При этом Москва впервые соглашалась не связывать заключение договора с предварительным образованием правительства единой Германии, а также предлагала вывести с ее территории все оккупационные войска в течение года после подписания такого договора[1129].

В Париже стало понятно — и партнеры по переговорам это почувствовали, — как изменилась тональность советской внешней политики с приходом Вышинского. Ерофеев, тогда секретарь коллегии МИДа, обратил внимание: «Без особой нужды он вносил в дискуссии на Генассамблее ООН или на других международных конференциях идеологические мотивы. Если Молотов и наши ведущие дипломаты использовали их в меру, в достаточно выдержанном тоне, а главное — к месту, то он рубил империалистов США и их сателлитов наотмашь направо и налево. Все это порой походило на спектакль, а не на деловое обсуждение практических международных проблем»[1130].

Советскому Союзу и его дипломатии стало полегче 29 августа 1949 года. В тот день «в 4 часа утра по московскому времени и в 7 утра по местному времени в отдаленном степном районе Казахской ССР в 170 км западнее г. Семипалатинска, на специально построенном и оборудованном опытном полигоне получен впервые в СССР взрыв атомной бомбы, исключительный в своей разрушительной и поражающей силе мощности». Никаких официальных заявлений на этот счет сделано не было — Москва не хотела нагнетать страсти. 23 сентября Трумэн сообщил о наличии у него сведений о ядерном взрыве в СССР, за этим последовали заявления правительств разных стран и панические статьи в западной прессе. ТАСС опроверг сообщения об атомном взрыве, сославшись на многочисленные взрывные работы в стране с применением новейших технологий, а также напомнил, что «еще 6 ноября 1947 года министр иностранных дел В. М. Молотов сделал заявление относительно секрета атомной бомбы, сказав, что “этого секрета давно уже не существует”». Это заявление означало, что Советский Союз уже открыл секрет атомного оружия и он имеет в своем распоряжении это оружие. Таким образом, Кремль «состарил» свою ядерную программу на два года, что должно было создать впечатление наличия у него большого ядерного потенциала[1131].

В то же время Кремль не приветствовал злоупотребление ядерным блефом. Молотов направил директиву Вышинскому, который находился в Нью-Йорке на Генассамблее ООН: «Обращаем Ваше внимание на то, что Вы поступили неправильно, когда в своей речи в Специальном политическом комитете 10 ноября по вопросу об атомном контроле заявили, что США могут допустить просчет в отношении количества атомных бомб в Советском Союзе. Вам не следовало делать заявлений в таком воинственном тоне»[1132].

В конце 1949 года резидентура в Лондоне добыла документы о создании в США более мощного вида ядерного оружия — термоядерного. Были также получены принципиальная схема водородной бомбы и основные параметры конструкции[1133]. «Всякого рода шантажисты из этого лагеря вчера нас запугивали атомной бомбой, — скажет Молотов избирателям в марте 1950 года. — Сегодня они запугивают так называемой “водородной бомбой”, еще не существующей на деле. Им следовало бы не так уж бахвалиться и не мешало бы зарубить себе на носу, что, пока они занимались шантажом насчет монопольного обладания атомной бомбой, советские люди, как известно, не теряли попусту время, а овладели секретом производства атомной энергии и атомного оружия… Мы всецело стоим за ленинско-сталинские принципы мирного сосуществования двух систем и за их мирное экономическое соревнование»[1134].

Трумэн был неприятно удивлен известием о советском ядерном оружии и первое, что сделал, уволил директора ЦРУ Генри Хилленкойтера, который предсказывал советскую бомбу не раньше 1953 года. Сразу же начался новый раунд военного планирования, не оставшийся не замеченным советской разведкой. К началу 1950 года ОКНШ подготовил план «Дропшот», предусматривавший уничтожение СССР в четыре этапа. Первый — шестимесячная бомбардировка 200 советских городов с использованием 300 атомных бомб и обычных средств с уничтожением 85 процентов экономического потенциала и основной части вооруженных сил. Второй — развертывание 160 дивизий США и их союзников для наступления в Восточную Европу и СССР. Третий — разгром советских сухопутных сил. Четвертый — ликвидация режима и оккупация Советского Союза. Гитлер отдыхает. Правда, в середине 1950 года план был скорректирован (план «Шейкдаун») и предусматривал нанесение ударов лишь по 104 городам с применением 220 ядерных бомб[1135].

В сентябре 1949 года парламентскими выборами завершилось формирование Федеративной Республики Германия. В ответ Москва приняла решение ввести в действие конституцию ГДР и создать в Берлине ее временное правительство. Разделение Германии, против чего много лет работал Молотов, стало реальностью.

— Нам не удалось найти общий язык с нашими союзниками во Второй мировой войне по этому вопросу, — не скрывал он своего разочарования. — Сепаратные действия Соединенных Штатов Америки, Англии и Франции привели к расколу германского государства, а затем и к растаскиванию по частям Западной Германии, к отрыву от нее Саара, а также к отделению промышленного Рура. Эта политика не может не кончиться скандальным провалом[1136].

США определились со стратегическим выбором Европы. Только ее политическое и военное объединение может остановить СССР и снять бремя защиты Старого Света, которое Вашингтон нес практически в одиночку. Центральным в его подходе стала ремилитаризация Германии. В то же время в США сочли, что для сдерживания возрождаемого германского могущества необходим будет «самостоятельный» проект единства западноевропейских стран. Практический путь к европейской интеграции открыла декларация министра иностранных дел Франции Шумана, который 9 мая 1950 года обратился к правительству ФРГ с предложением начать новую главу в отношениях, передав угольную и сталелитейную промышленность двух стран под управление общего наднационального органа. Аденауэр поддержал план Шумана, рассчитывая вернуть Германию за стол великих держав[1137]. Договор об учреждении Европейского объединения угля и стали (ЕОУС) был согласован в июне 1950 года в Париже с участием Франции, Германии, Бельгии, Нидерландов, Люксембурга и Италии.

В Советском Союзе эти планы, приведшие в итоге к созданию Европейского союза, рассматривались почти исключительно (и не без оснований) в контексте возможного включения Германии в систему западных военных альянсов. Молотов, информируя ПБ о «плане Шумана», делал акцент на то, что он «направлен на ремилитаризацию Западной Германии»[1138]. Еще большее беспокойство в Москве вызывал план французского премьера Плевена о создании Европейского оборонительного сообщества, предусматривавшего формирование единой европейской армии.

Ответом Кремля стал созыв совещания министров иностранных дел восточноевропейских государства в Праге в октябре 1950 года, целиком посвященного германскому вопросу. Решение Политбюро о подготовке этого совещания предусматривало: «Поручить тов. Молотову: окончательно отредактировать текст указаний послам и посланникам; представить в Политбюро окончательно отредактированный проект совместного заявления министров иностранных дел 8 стран»[1139]. Причем Советский Союз представлял в Праге — редкий случай для тех лет — Молотов. Там, в узком кругу, он сделал ряд заявлений, которые прозвучали сенсационно. Польскому министру Модзолевскому показалась слишком слабой формулировка проекта декларации, где осуждалось участие в воссоздании германской армии гитлеровских генералов. Действительно, в этом участвовали Гальдер, Гудериан, Мантейфель, фон Шверин. Модзолевский предложил добавить: «военные преступники».

— Надо ли нам усиливать характеристику вообще гитлеровских генералов? — неожиданно спросил Молотов. — Как бы не получилось так, что всех их мы относим к одному рангу военных преступников. Я хотел бы отметить, что в проекте заявления нет ни слова критического, ругательного в отношении «правительства Аденауэра». Мы считаем, что наш документ должен быть направлен против трех оккупационных держав — США, Англии и Франции, поскольку они являются командующими в Западной Германии. «Правительство Аденауэра» мы нигде не затрагиваем непосредственно. Более того, в наших конкретных выводах мы как бы приглашаем это правительство участвовать в создании Общегерманского учредительного совета[1140].

Молотов, отмечает Джеффри Робертс, «весьма активно участвовал в работе конференции и демонстрировал впечатляющее мастерство ведения дискуссии. Он дал понять, что целью Советов была объединенная, демократическая и миролюбивая Германия, и настаивал, чтобы будущий Общегерманский совет включал в себя демократические силы Западной Германии, а также представителей правительств и парламентов ФРГ и ГДР. Можно говорить, что Запад проигнорировал Пражскую декларацию и продолжил воплощать в жизнь планы создания европейской армии»[1141].

…В Азии до 1949 года Кремль оказывал помощь коммунистическому движению с очевидной осторожностью. На начальной стадии гражданской войны в Китае Сталин не исключал возможности разделения страны на две части по реке Янцзы — Север для КПК, Юг — для Гоминьдана. Даже когда под натиском войск компартии правительство Чан Кайши бежало из Нанкина в Гуаньчжоу, советское посольство последовало туда же[1142]. В течение двух лет Мао Цзэдун добивался возможности приехать в Москву, но Сталин под всяческими предлогами визит откладывал. С созданием НАТО в Кремле сочли необходимым форсировать китайскую революцию. Гоминьдановцы во главе с Чан Кайши с американской помощью эвакуировались на Тайвань.

1 октября 1949 года была провозглашена Китайская Народная Республика. В тот же день Политбюро приняло решение об установлении дипломатических отношений с КНР и о разрыве отношений с правительством Гоминьдана. Мао получил приглашение в Москву, приуроченное к 70-летию Сталина. За Председателем КНР был послан поезд, для него подготовили особняк на улице Островского, 9, и дачу в Заречье. 16 декабря поезд с китайским лидером прибыл на Ярославский вокзал. Встречал гостя Молотов. Крупное лицо без единой морщины, огромный покатый лоб, прямые черные, зачесанные назад волосы, на подбородке большая родинка. Встреча, по мнению Мао Цзэдуна, была сухой и официальной. В шесть часов вечера Мао был у Сталина. На встрече, прошедшей с участием Молотова, генсек дал понять, что его не вполне устраивает торопливость Мао в установлении социалистических порядков, это повышает шанс конфликта с Западом. Китайский лидер заверил, что пока не станет трогать национальную буржуазию и иностранные предприятия.

Затем четыре дня Мао томился в Заречье, где Молотов наносил ему визиты вежливости, как и Булганин, Микоян, Вышинский. Молотов вспоминал, как пил в гостях у Мао зеленый китайский чай и выслушивал удивительные заявления. Например, что лидер китайских коммунистов не читал «Капитал» Маркса. Или о желании расселить несколько миллионов китайцев на советском Дальнем Востоке[1143]. Но на юбилее 21 декабря Мао был посажен по правую руку от Сталина как самый важный гость.

А затем китайский руководитель не мог целый месяц вновь повидаться со Сталиным. Его возили по предприятиям Москвы и Ленинграда, показывали фильмы, лечили от пародонтоза и крапивницы. Сталин показывал, кто хозяин в комдвижении. Мао вынужден был терпеть: ему нужна была помощь для превращения Китая в мировую державу. Сталин не спешил дать согласие на официальный межгосударственный договор и поменял свою позицию сразу, как стало известно о признании КНР со стороны Великобритании, что произошло именно из-за самого факта пребывания Мао в советской столице.

12 января Ачесон, выступая в Национальном пресс-клубе в Вашингтоне, явно в провокационных целях заявил, что затянувшийся визит Мао означает оформление присоединения к СССР Северного Китая и Синьцзяна. Молотов просил Мао отвергнуть подобные утверждения на уровне китайского МИДа. Тот ответил уколом, написав опровержение лишь от имени своего пресс-секретаря да еще и с намеком на непризнание независимости Монголии. 21 января Мао и Чжоу Эньлай были приглашены в Кремль, где Сталин и Молотов дали понять, что Москве не нужен еще один Тито. После чего Сталин пригласил отобедать на Ближнюю дачу[1144].

22 января 1950 года он обсудил с Мао общее содержание договора о дружбе и союзе. Договор, текст которого готовили Молотов и Чжоу Эньлай, был подписан 14 февраля. К нему прилагались и дополнительные секретные соглашения, которые предоставляли СССР привилегии в Северо-Восточном Китае и Синьцзяне, откуда выселялись все несоветские иностранные граждане. Сталин и Молотов настояли также на паритете в управлении Китайской Чанчуньской железной дорогой (бывшей КВЖД). Договор предусматривал военное сотрудничество и советскую помощь в строительстве пятидесяти промышленных предприятий. Порт-Артур и Далянь оставались под совместным управлением и должны были быть переданы КНР после подписания мирного договора с Японией, но не позднее конца 1952 года. Договор был крупнейшим достижением советской дипломатии. Теперь США предстояло иметь дело с двумя огромными странами, связанными взаимными гарантиями безопасности[1145].

С Мао также была достигнута договоренность и о совместной помощи вьетнамской армии Хо Ши Мина, который в конце Второй мировой войны оказался во главе временного революционного правительства, боровшегося как с японцами, так и французами. Мао уговорил Сталина признать режим Хо, которого доставили через Пекин в Москву, подгадав приезд к прощальному обеду, который Сталин дал в честь Мао 16 февраля. Помощь Пекина и Москвы станет решающим фактором побед вьетнамской армии над французами.

В Пекин Мао и Хо возвращались одним поездом. На вокзале их провожал Молотов, как показалось китайским товарищам, деловой и сосредоточенный. Впереди поезда шел состав с советскими летчиками, направлявшимися защищать Шанхай и прибрежные китайские города от гоминьдановцев и их американских союзников. А сзади — эшелон с МиГами[1146].

— До Второй мировой войны в Азии существовало только одно демократическое государство — Монгольская Народная Республика, — говорил Молотов в марте. — Теперь создалась Корейская Народная Республика, которая стремится к полному национальному объединению и которая, несомненно, этого добьется. Важное значение образования Демократической Республики Вьетнам очевидно. После Октябрьской революции в нашей стране победа народно-освободительного движения в Китае является новым сильнейшим ударом по всей системе мирового империализма и по всем планам империалистической агрессии в наше время. Заключенный в феврале месяце договор о братском союзе между СССР и Народной Республикой Китай превращает советско-китайскую дружбу в такую великую и могучую силу в деле укрепления мира во всем мире, равной которой нет и не было в истории человечества[1147].

Первым серьезным испытанием советско-китайского партнерства стала война в Корее. Южнокорейский президент Ли Сын Ман добивался от американцев помощи в завоевании Севера, чем только подтолкнул вывод войск США, которые не хотели быть втянутыми в войну[1148]. Северокорейские лидеры в сентябре 1949 года обратились к руководству СССР за санкцией на вторжение на Юг с целью объединения страны. Политбюро это предложение сначала не одобрило. В утвержденной Маленковым, Молотовым и Громыко 24 сентября 1949 года директиве Ким Ир Сену сообщалось, что предлагаемое «военное наступление на юг является сейчас совершенно неподготовленным и поэтому с военной точки зрения оно недопустимо… Если военные действия начнутся по инициативе Севера и примут затяжной характер, то это может дать американцам повод ко всякого рода вмешательству в корейские дела»[1149].

В Москве внимательно следили за развитием корейской ситуации. Не осталось незамеченным заявление Ачесона о том, что американский «периметр безопасности» не включает в себя Южную Корею, как и сверхсекретный доклад СНБ с тем же выводом. Молотову было поручено обсудить эту ситуацию с Мао Цзэдуном и Ким Ир Сеном, проинформировав, что преобладающее мнение в США — не вмешиваться во внутрикорейские дела[1150]. 10 апреля 1950 года Ким Ир Сен встречался со Сталиным, Молотовым, Маленковым и Вышинским. Окончательных выводов сделано не было. Но 14 мая Кремль проинформировал Мао, что в силу изменившейся международной обстановки согласен «с предложением корейцев приступить к объединению. При этом было оговорено, что вопрос должен быть решен окончательно китайскими и корейскими товарищами совместно». Мао дал добро[1151].

Войска Ким Ир Сена начали наступление на Юг. США требовали от Москвы «употребить свое влияние в отношении северокорейских властей с тем, чтобы они немедленно отвели свои вторгнувшиеся силы». Москва ответила, что «происходящие в Корее события спровоцированы нападением войск южнокорейских властей на приграничные районы Северной Кореи. Поэтому ответственность за эти события ложится на южнокорейские власти и на тех, кто стоит за их спиной»[1152]. Громыко уже подготовил для советской делегации в ООН проект соответствующей директивы, когда позвонил Сталин: «По моему мнению, советскому представителю не следует принимать участия в заседании Совета Безопасности»[1153].

Малик демонстративно отсутствовал на заседании СБ ООН 27 июня, когда рассматривалась западная резолюция об оказании помощи Южной Корее для отражения нападения. Так же, как и 7 июля при голосовании резолюции о создании объединенного командования войск ООН в Корее под руководством США. В ответ на запросы руководства ООН и западных столиц из Москвы прозвучало официальное заявление: «Советскому правительству при всем желании невозможно было принять участие в заседаниях Совета Безопасности, так как в силу позиции правительства США постоянный член Совета Безопасности — Китай не допущен в Совет, что сделало для Совета Безопасности невозможным принимать решения, имеющие законную силу»[1154].

Обострение в Корее было продолжением асимметричного ответа на западное наступление в Европе. Подтверждение этому есть и в телеграмме Сталина Готвальду от 27 августа 1950 года: СССР умышленно манкировал заседаниями СБ ООН, благодаря чему Америка «впуталась в военную интервенцию в Корее и там растрачивает теперь свой военный престиж и свой моральный авторитет». Сталин не исключал, что Вашингтон будет и дальше увязать в войне на Дальнем Востоке и втянет в прямое противостояние КНР. Что тогда? «Во-первых, Америка, как и любое другое государство, не сможет справиться с Китаем, имеющим наготове большие вооруженные силы. Стало быть, Америка должна надорваться в этой борьбе. Во-вторых, надорвавшись на этом деле, Америка будет не способна в ближайшее время на третью мировую войну. Стало быть, третья мировая война будет отложена на неопределенный срок, что обеспечит необходимое время для укрепления социализма в Европе. Я уже не говорю о том, что борьба Америки с Китаем должна революционизировать всю Дальневосточную Азию»[1155]. Сталин и Молотов открыли против США «второй фронт». Не открывая первого.

На начальной стадии войны силы Северной Кореи добились серьезных успехов, взяв Сеул и прижимая войска Ли к югу полуострова. В конце июня Трумэн отдал приказ об оказании военной помощи Ли Сын Ману, а затем и об отправке в Корею американских войск в голубых касках ООН. 16 сентября 50-тысячный американский десант под командованием генерала Макартура неожиданно высадился в районе Инчона, создавая плацдарм для удара северокорейским войскам в тыл. 19 октября ооновские войска заняли Пхеньян и продвинулись дальше в сторону границы с Китаем. Северную Корею ждал неминуемый и полный разгром, от которого ее спасло лишь вмешательство Пекина, который поддался уговорам Сталина: «Если война неизбежна, то пусть она будет теперь, а не через несколько лет, когда японский милитаризм будет восстановлен как союзник США и когда у США и Японии будет готовый плацдарм на континенте в виде лисынмановской Кореи». Мао дал согласие, оговорив, однако, предоставление поддержки с воздуха[1156].

Всего Китай выставит на поле боя более 3 миллионов солдат, США — больше миллиона. С ноября 1950 года наземные и морские операции китайской и корейской армий прикрывал специально сформированный 64-й истребительный авиакорпус советских ВВС со штабом вблизи китайского Аньдуна в составе (в разное время) до 15 советских авиадивизий. Советскими летчиками были сбиты 1097 самолетов противника при потере 319 собственных боевых машин[1157]. Наступление китайских войск на юг привело к захвату Сеула. Однако в марте 1951 года войска США перешли к широкомасштабной операции «Потрошитель» и вновь вышли на 38-ю параллель.

Война в Корее показала примерное равенство сил двух крупнейших сверхдержав — СССР и США. При этом Сталин сделал вывод о том, что «американцы не умеют воевать»[1158]. В Вашингтоне же война была использована для решения задачи достижения «абсолютного военно-стратегического превосходства над СССР»[1159]. Именно такого рода информация доминировала в сообщениях, которые поступали на стол Молотова по дипломатическим и разведывательным каналам. 28 ноября 1950 года Трумэн объявил в стране чрезвычайную ситуацию, чего не случалось даже в годы Второй мировой войны, об утроении бюджета Пентагона (конгресс его утвердит) и назначении генерала Эйзенхауэра Верховным главнокомандующим войсками НАТО. Атомный арсенал США вырос с 298 бомб в июне 1950 года до 1161 — в 1953 году. В 1950 году у США было 250 стратегических бомбардировщиков, к концу 1953 года — 1000.

9 декабря 1950 года Трумэн написал в дневнике: «Похоже, что третья мировая война уже началась»[1160]. Впрочем, дипломаты постарались его успокоить. 19 декабря американский посол в СССР Алан Керк беседовал с Трумэном о военной угрозе: «Советский Союз так много выигрывает от обескровливания Соединенных Штатов, в частности, и западного мира в целом, через войну в Корее, что не к его непосредственной выгоде немедленно выступать против нас (Президент согласился с этой точкой зрения.)». Обсудили и внутренние советские дела. «Относительно вероятного наследника Сталина я сказал, что если г-н Сталин умрет в ближайшие несколько лет, я предположил бы, что это будет г-н Молотов. Если же, с другой стороны, Сталин проживет еще 10–15 лет… вероятным наследником был бы Маленков»[1161]. Опала Молотова была пока незаметна.

Стало известно о планах создания Средневосточного командования НАТО. Молотов рассматривал это как расширение географического ареала блока, который приобретал черты инструмента агрессии за пределами Старого Света. В представленной им ноте западным правительствам (обсуждалась на ПБ 19 января 1952 года) подчеркивалось, что создание нового командования тесно связано с «агрессивными планами англо-американской группировки государств в Европе и Азии». Прием Турции и Греции в НАТО в апреле 1952 года актуализировал озабоченность курсом Югославии, которая подозревалась в намерении тоже присоединиться к НАТО[1162]. В Великобритании пост премьера вновь занял Черчилль, реализовавший мечту английского руководства: Британия испытала собственную ядерную бомбу. Страны европейской шестерки, создавшей ЕОУС, учредили в мае 1952 года Европейское оборонительное сообщество.

Советский Союз и его партнеры тоже превращались в вооруженный лагерь. Во время корейской войны численность Советской армии удвоилась и составила почти 6 миллионов человек[1163]. В 1952 году американская разведка исходила из того, что Советский Союз располагает двумястами ядерными зарядами. Но на самом деле у СССР насчитывалось 120 бомб, а средств доставки их до территории США (если не считать Аляски) вообще не было. Москва могла создать непосредственную угрозу лишь союзникам США в Евразии. Система управления страной милитаризировалась. 16 февраля 1951 года ПБ передало функции Верховного главнокомандования в мирное время от Булганина военному министру Василевскому. Были возвращены в руководство военного ведомства адмирал Кузнецов, а также маршал Жуков. Причем реабилитация последнего произошла в довольно оригинальной форме: 24 июля «Правда» сообщила о визите в Польшу на празднование Дня возрождения советской делегации, в которую наравне с Молотовым был включен и Жуков.

В январе 1951 года в Москве собрались генеральные секретари и министры обороны Болгарии, Венгрии, Польши, Румынии и Чехословакии. Председательствовал на встрече Молотов. Протоколы не велись, сохранилась запись Ракоши: «Отправной точкой было то, что НАТО к концу 1953 года полностью завершит свою подготовку, и если мы не хотим иметь сюрпризов, то к этому времени и нам необходимо иметь соответствующие армии»[1164]. Советский Союз, как накануне Великой Отечественной, вновь вступал в полномасштабную гонку вооружений. И предлагал принять участие в ней странам народной демократии, которые к этому были вовсе не готовы. Правящие партии восточноевропейских стран активно очищались от правых ревизионистов, обвинявшихся в работе на западные спецслужбы.

Югославия в нараставшей биполярной конфронтации заняла место скорее по другую сторону баррикад. С трибуны Генассамблеи ООН Тито открыто обвинял Москву во вмешательстве во внутренние дела Югославии. Уже в 1949 году Москва заявила о расторжении подписанного Молотовым и Тито договора о дружбе, советский МИД потребовал отъезда из Москвы югославского посла, Информбюро приняло резолюцию под названием «Югославская компартия во власти убийц и шпионов», где борьба против клики Тито объявлялась «интернациональным долгом всех коммунистических и рабочих партий»[1165]. Зато Тито стал любимцем Запада. Когда яхта Тито, направлявшегося с визитом в Лондон, проходила Гибралтар, его сопровождали три британских авианосца и три крейсера, в воздухе махали крыльями самолеты королевских ВВС, а корабли встречали салютом наций в 21 залп. Черчилль объяснился Тито в любви[1166]. Югославии была предложена западная помощь — при условии возмещения прежним владельцам стоимости их национализированного имущества и оплаты довоенных долгов. В Югославию стали поступать американское вооружение и зерно. Всего западная помощь за 10 лет составит 3,7 миллиарда долларов[1167]. Договор о дружбе и сотрудничестве между Югославией, Грецией и Турцией даст Белграду гарантии безопасности со стороны НАТО.

Сергей Михалков выражал мнение советского народа о Тито:

Куратор «мягкой силы»

Стратегия использования «мягкой силы», вопросы тактики мирового комдвижения были центральными в работе подчиненной Молотову Внешнеполитической комиссии. Во многом именно он стоял за развернувшимся в глобальном масштабе движении за мир с широким участием симпатизировавших СССР людей левых взглядов. Естественно, связи инструментов советской «мягкой силы» с высшими эшелонами власти, как и в других странах, строго конспирировались, хотя и были секретом полишинеля. 7 апреля 1949 года Молотов представил Сталину проект устава ВОКСа, оговорив, что он «из соображений внешнеполитического порядка указывает на двусторонность культурных связей Советского Союза с другими странами и подчеркивает общественный характер Всесоюзного общества культурных связей с заграницей»[1168].

Основными публичными фигурами в движении за мир были писатели Александр Фадеев и Илья Эренбург, лично получавшие от Молотова инструкции и славшие ему самые подробные отчеты. Движение формально началось в августе 1948 года в польском Вроцлаве с участием множества знаменитостей — Пабло Пикассо, Бертольта Брехта, Фредерика и Ирен Жолио-Кюри. Тогда же был создан Международный комитет интеллигенции за мир со штаб-квартирой в Париже и с национальными комитетами в 46 странах мира.

В марте 1949 года в «Уолдорф Астории», где Молотов ранее заседал на нью-йоркской сессии СМИД, была организована «Культурная и научная конференция за мир во всем мире». Это была дерзкая вылазка ее оргкомитета во главе с Фадеевым. Звездой советской делегации выступал Дмитрий Шостакович. ФБР во главе с Эдгаром Гувером предприняло все усилия, чтобы сорвать это «одно из самых амбициозных предприятий Кремля», нацеленного на привлечение симпатий и возможностей американской леволиберальной интеллигенции. Ход конференции неоднократно прерывался провокаторами, у отеля толпились возмущенные протестующие[1169].

В апреле 1949 года состоялся Первый всемирный конгресс сторонников мира с участием более двух тысяч делегатов из 72 государств. Принятая им резолюция осуждала создание НАТО, ремилитаризацию Германии и Японии и призывала к запрещению ядерного оружия. На съезде был избран Постоянный комитет, который вскоре превратится во Всемирный совет мира (ВСМ). Политбюро санкционировало издание журнала «Сторонники мира», который выходил как орган Постоянного комитета на французском, английском, испанском и русском языках. В августе в Москве был создан Советский комитет защиты мира как постоянный руководящий орган движения сторонников мира во главе с писателем Николаем Тихоновым. СКЗМ выпускал бюллетень «Век XX и мир» на пяти языках.

В марте 1950 года ВСМ собрался в столице Швеции и выступил со «Стокгольмским воззванием», требовавшим запретить ядерное оружие. Под ним было собрано около 500 миллионов подписей. В ноябре 1950 года Второй Всемирный конгресс выпустил «Варшавское воззвание», требовавшее в первую очередь прекращения корейской войны. Подписались под ним 560 миллионов человек по всему миру. В феврале 1951 года в Берлине ВСМ подготовил еще одно воззвание сторонников мира, призывавшее к заключению договора о мире между СССР, США, Англией, Францией и Китаем. К декабрю под воззванием стояло 600 миллионов подписей[1170]. Если учесть, что все население земного шара в тот момент составляло 2 миллиарда человек, то значит, под воззваниями, окончательная редакция которых проходила в кабинете Молотова, подписалась половина взрослого населения планеты.

— И до этой войны в народных массах преобладали противники агрессии, сторонники мирных отношений между народами, но тогда сторонники мира не были объединены, не были организованы в один могучий лагерь, — отмечал Молотов. — Ныне мы имеем организованный в международном масштабе фронт сторонников мира, в котором участвуют народные массы. Если сторонники мира во всех странах будут вести неуклонную борьбу за прочный мир между народами, разоблачая всех и всяких поджигателей войны, все больше расширяя и сплачивая свои ряды, то международное движение сторонников мира выполнит свою историческую задачу — помешать развязыванию новой агрессии и мобилизовать против агрессивных сил империализма такую мощь народов, которая обуздает любого агрессора[1171].

Это не были пустые слова. Авторитетный американский историк, давая оценку советскому мирному наступлению, замечал: «Только после смерти Сталина значительное количество обычных вооруженных сил стало концентрироваться на западных границах советского блока. До этого движение сторонников мира было той непрочной основой, на которой базировалась безопасность Советского Союза»[1172].

Надо было что-то делать с Коминформом. 21 сентября 1950 года Григорьян по согласованию с Молотовым отправил записку Сталину с предложением созвать очередное заседание секретариата Коминформа в Будапеште, чтобы подвести на нем «итоги проделанной работы по проведению кампании за запрещение ядерного оружия и наметить меры для усиления подготовки к созыву Второго Всемирного конгресса сторонников мира»[1173]. Резолюции Сталина не последовало, но Молотов написал на документе: «Будут исправления». После этого в секретариате Молотова и Внешнеполитической комиссии готовились многочисленные проекты, суть которых сводилась к расширению полномочий секретариата Коминформа. В одном из вариантов была реализована установка Молотова (возможно, подсказанная Сталиным) на то, чтобы Коминформ мог «в случаях неотложной необходимости — принимать постановления и директивные указания, обязательные для соответствующих партий»[1174]. Это могло означать «коминтернизацию» Коминформа.

Четвертое совещание Коминформа планировалось на декабрь 1950 года, а в проекте повестки значились расширение функций организации и избрание ее генерального секретаря. На этот пост намечался Тольятти. Но лидер итальянских коммунистов отказался: назначение на работу за границей будет истолковано «как признак того, что партия считает более невозможным удержать и защитить свое легальное существование». Кроме того, он полагал, что «легче добиться улучшения нашей работы в международном масштабе путем укрепления и развития таких движений, как сторонники мира, чем через действие полулегальной организации, каковой является для наших партий Информбюро»[1175]. Пожалуй, это объясняло тот факт, что ни тогда, ни позже Коминформ больше не собрался.

Запад не оставался в долгу на фронтах «мягкой силы». ЦРУ и Департамент информационных исследований — самое быстрорастущее подразделение британского МИДа — проявили большую изобретательность. Их операции включали в себя создание антикоммунистических и антисоветских профсоюзов, либеральных и левацких организаций. «Средоточием этой тайной кампании являлся Конгресс за свободу культуры, который с 1950 по 1967 год возглавлял агент ЦРУ Майкл Джоссельсон… На пике своей деятельности Конгресс за свободу культуры имел отделения в 35 странах, его персонал насчитывал десятки работников, он издавал более 20 престижных журналов, владел новостными и телевизионными службами, организовал престижные международные конференции, выступления музыкантов и выставки художников, награждал их призами. Его задачей было отвлечь интеллигенцию Западной Европы от затянувшегося увлечения марксизмом и коммунизмом и привести ее к воззрениям, более подходящим для принятия “американского образа жизни”… Нравилось им это или нет, знали они об этом или нет — в послевоенной Европе оставалось совсем немного писателей, поэтов, художников, историков, ученых и критиков, чьи имена не были связаны с этим тайным предприятием. Никем не оспариваемая, так и не обнаруженная надежно обеспеченным культурным фронтом на Западе, ради Запада, под предлогом свободы выражения»[1176], — пишет скрупулезная британская исследовательница Фрэнсис Стонор. В Мюнхене было создано радио «Свободная Европа», изданы классические антисоветские труды, растиражированные в сотнях СМИ. В 1950 году была подготовлена Европейская конвенция прав человека, формулировавшая новый набор идей, получивший название «европейские ценности», якобы традиционно присущие Старому Свету, — демократия, свобода слова и права человека[1177].

Стороны высоко оценили усилия друг друга на фронтах «мягкой силы». Молотов констатировал, что «в руках проповедников агрессивной политики многотиражная буржуазная печать, многочисленные радиостанции, которые каждый день голосят с утра до ночи; в их руках весь государственный аппарат и армия всяких наемных агентов капитала, у которых честь и совесть продаются и которые изо дня в день распространяют любую антисоветскую ложь и клевету и делают это все бесстыднее и наглее, так как чувствуют, что почва уходит у них из-под ног»[1178].

Признанием же успехов советской пропаганды в первую очередь стала полномасштабная антикоммунистическая кампания на Западе. Теми, кто засветился на конференции сторонников мира в «Уолдорф Астории», занялись люди Эдгара Гувера, на них были открыты дела, и множеству интеллектуалов больше не удастся издать свои книги и статьи[1179]. Малоизвестный сенатор Джо Маккарти объяснил, что Советы так быстро получили бомбу, а коммунисты захватили власть в Китае «из-за предательства тех, кто пользовался благами самой богатой нации на свете — лучшими домами, лучшим университетским образованием, лучшей работой в правительстве»[1180]. Левые воззрения, а также гомосексуализм (который рассматривался как ненормальность, которую враг может использовать) становились причинами для немедленного увольнения с государственной службы и лишения жизненных перспектив. Университеты, колледжи и школы были очищены от сотен преподавателей, подозреваемых в левых взглядах[1181]. Через различные процедуры проверки лояльности пройдут 10 миллионов человек. В Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности таскали и брата Жемчужиной Сэма Карпа. Впрочем, он легко отделался, поскольку не проявлял с конца 1930-х годов какой-либо активности в контактах с СССР и не интересовался политикой. Его не арестовали, и вплоть до смерти в 1963 году Карп занимался бизнесом[1182].

Молотов вел активное мирное наступление и по традиционной дипломатической линии. Под его руководством с апреля 1950-го по март 1951 года шла работа над сборником переписки Сталина, Черчилля и Рузвельта в годы войны, что должно было напомнить о славном сотрудничестве союзников. К октябрю была подготовлена верстка. Однако по неизвестной причине сборник так и не был издан до 1957 года.

Молотов активно продвигал идею созыва СМИД для обсуждения вопроса о ремилитаризации Германии. Запад соглашался на переговоры, если на них также будет обсуждаться «коммунистическая агрессия» в Корее. В итоге в марте 1951 года удалось организовать встречу на уровне заместителей министров иностранных дел в Париже, где Советский Союз представлял Громыко. Переговоры тянулись три месяца и никаких результатов не дали. 23 июня 1951 года СССР выступил с предложением немедленно начать переговоры о прекращении войны в Корее. Генерал Риджуэй, командовавший войсками ООН в Корее, ответил согласием, как и корейское руководство, и командование китайских «добровольцев». 10 июля переговоры начались вблизи города Кесона, но успеха они не приносили.

4 августа Политбюро по предложению Молотова решило больше не настаивать на пересмотре конвенции Монтрё о режиме Черноморских проливов по истечении ее очередного пятилетнего срока, что означало ослабление дипломатического давления на Турцию.

Много внимания Молотов уделил работе над мирным договором с Японией. США настаивали на подготовке его проекта путем двусторонних консультаций с произвольно выбираемыми странами, добивались сохранения своих войск и баз в Японии после его заключения (они и ныне там), отсрочки определения статуса Тайваня и Пескадорских островов, которые по Каирской и Потсдамской декларациям должны были возвратиться Китаю. Москву не устраивал «сепаратный характер» подготовки договора, предлагалось перевести его в рамки СМИД. Хотя 20 июля 1951 года США и Великобритания пригласили СССР к участию в Сан-Францисской мирной конференции, втайне они надеялись на «самоотвод» Москвы.

Молотов выступил противником «самоотвода». Окончательные предложения и директивы советской делегации были им утверждены 20 августа. Они предусматривали участие СССР в конференции, необходимость приглашения на нее Китая, принятие альтернативного текста мирного урегулирования, который был бы «всесторонним, а не сепаратным, для чего ни одна сторона, участвовавшая в войне с Японией, не должна быть устранена от подготовки и подписания договора». Япония должна была стать «миролюбивым, демократическим, независимым государством», вернуть Китаю захваченные во время войны Тайвань и Пескадорские острова и передать СССР южную часть Сахалина и Курильские острова. В противном случае договор было решено не подписывать[1183]. США и их союзникам в Сан-Франциско удалось полностью блокировать советские предложения и добиться одобрения договора без его обсуждения. В Москве сочли, что в нем проигнорированы интересы Советского Союза и Китая, и решили (вместе с Польшей и Чехословакией) к договору не присоединяться. Может и зря. В Сан-Францисском договоре Япония, помимо прочего, отказалась от Курильских островов.

20 августа 1951 года Политбюро создало комиссию во главе с Молотовым для подготовки Международного экономического совещания, в котором должны были принять участие не только члены СЭВ, но и максимальное число других государств. Основная задача — «содействовать прорыву торговой блокады и той системы экономической дискриминации в отношении СССР, стран народной демократии и Китая, которая в последние годы проводится правительством США со все большим нажимом». Было предложено полностью отказаться от какой-либо идеологической повестки дня. Совещание состоялось в апреле и позволило установить внешнеэкономические связи не только с рядом западных государств, но и с отдельными корпорациями. Американский санкционный режим был на деле прорван.

Под руководством Молотова шла подготовка концепции мирного договора с Германией. «Оперативно рассмотрев первый проект, поступивший к нему 30 сентября 1951 г., он, к примеру, забраковал формулировку о том, что мирный договор должен предусматривать “переустройство всего общественного и государственного строя Германии”. На полях документа сделана недвусмысленная ремарка: “Перехватили”. В следующем проекте Молотов вовсе вычеркнул пассаж о “переустройстве”»[1184]. В марте 1952 года узкое руководство одобрило предложенную им концепцию мирного договора, и 10 марта вышла нота по германскому вопросу. Ее часто называют «нотой Сталина». Но, как считает Алексей Филитов, по всем архивным документам видно, что автором и концепции, и содержания является прежде всего Молотов. «Если считать главным новшеством в ней отказ от акцента на “демилитаризацию”, более спокойное отношение к военной составляющей германской государственности (и ее представителям), то исходный пункт ноты можно усмотреть еще в высказываниях Молотова на Пражской конференции 1950 г…Тогда инициатива 1952 г. хорошо ляжет в общий контекст “неортодоксальных” идей и акций мало понятого до сих пор советского деятеля — от отмены цензуры для иностранных корреспондентов осенью 1945 г. до проекта вступления СССР в НАТО в 1954 г. и попытки воспрепятствовать приему ГДР в Варшавский договор в 1955 г.»[1185].

Суть предложений Молотова: Германия должна быть воссоединена, все оккупационные войска выведены в течение года после подписания мирного договора, германская армия разрешена в пределах оборонной достаточности. Главное условие — ее отказ от вступления в военные блоки, направленные против стран, с которыми она воевала в годы Второй мировой войны. В ответ Запад выдвинул собственные условия: общегерманские выборы, которые создадут правительство, вольное вступать в любые оборонительные альянсы. Москва скрепя сердце изъявила готовность на переговоры о выборах — на основе законов ФРГ, ГДР и Веймарской республики, хотя было понятно, чем эти выборы закончатся с учетом западного контроля над гораздо более населенной ФРГ. Однако отказ от внеблокового статуса объединяемой Германии был для Сталина и Молотова неприемлем.

На протяжении марта — сентября 1952 года стороны четырежды обменялись посланиями, что получило в истории дипломатии название «нотной войны». Согласованный с Молотовым проект ноты от 4 августа, отличавшийся гибкостью подхода, был отвергнут Сталиным. «Переделку проекта в духе его ужесточения можно считать проявлением антимолотовской кампании обвинений в “мягкотелости к империализму”, которые уже давно выдвигались Сталиным… Разумеется, никакой особой “мягкости” в разработках МИД по германскому вопросу не было; присутствовало лишь стремление не захлопывать окончательно дверь перед перспективой переговоров великих держав»[1186].

В мае после подписания франко-германского соглашения об учреждении Европейского оборонительного сообщества — ЕОС — ситуация стала еще более тупиковой. Молотов взялся за все доступные рычаги. «Теперь коммунисты напрягли каждый нерв, чтобы сорвать план европейской оборонной интеграции, — писал британский историк Брендан Симмс. — Они играли на британских и французских страхах германского перевооружения. Они инструктировали европейских коммунистов, особенно французскую и итальянскую партии, чтобы остановить принятие соответствующего законодательства в парламентах. На дипломатическом фронте Москва развернула мирное наступление, призванное показать сокращение угрозы войны, что делало ЕОС бессмысленным»[1187].

Молотов приложил усилия к изменению тональности советской международной пропаганды. Он собственноручно выправил «Указания» зарубежным корреспондентам «Правды», принявшие под его пером такой вид: «Многие корреспонденции носят поверхностный характер, написаны в крикливоагитационном стиле, бедны фактическими данными об экономическом и политическом положении страны и ее внешней политики. При этом корреспонденты допускают зачастую грубые и оскорбительные выпады в отношении правительства и официальных лиц страны пребывания». Запрещалось «допускать выражения, которые могли бы быть истолкованы как подстрекательство и выступление против правительства, оскорбление национального достоинства или как вмешательство во внутренние дела», а также «впадать в агитационный тон и, особенно, не допускать в своих корреспонденциях фальшивой крикливости»[1188].

Филитов, скрупулезно исследовавший архивные документы этого периода, не склонен преувеличивать степень разногласий между Сталиным и Молотовым по внешнеполитическим вопросам, но и преуменьшать — тоже. «Если позицию Сталина можно суммировать в формуле “ни соглашения, ни переговоров”, то для Молотова… важны были как раз переговоры, определенная мера “нормальных” отношений между блоками, соблюдение какого-то минимального уровня дипломатических приличий… По сути дела, повторилось то, что разделяло оба подхода — сталинский и молотовский — еще на рубеже 1945–1946 гг. и привело к серьезному конфликту между ними и в период обсуждения “плана Маршалла”, когда Сталин фактически продиктовал уход СССР в изоляцию. В конце 1952 г. Сталин, как известно, снова обвинил Молотова в “капитулянстве перед империалистами”. Думается, более гибкая позиция Молотова в ходе “войны нот” сыграла здесь свою роль»[1189].

Молотов подвергся самому жесткому прессингу. По всем линиям.

Жизнь и смерть

В июне 1952 года начался процесс над членами Еврейского антифашистского комитета. Полина Жемчужина стала одним из самых упоминаемых персонажей. Но многие обвинения, собранные главой МГБ Абакумовым, к недовольству Сталина, рассыпались. Лозовский «взял назад показания против всех трех обвиненных им лиц — самого себя, Лины Штерн и Полины Молотовой»[1190]. Он объяснил, откуда взялись разговоры о покровительстве Жемчужиной «националистическим элементам»: «Дело в том, что для Михоэлса, Фефера и Эпштейна было чрезвычайно важно убедить других в мысли, что им покровительствуют видные лица. Отсюда и появилось огромное количество всякого рода слухов, сообщений Михоэлса о том, что он был дружен с Жемчужиной и пр.». А на просьбу прокомментировать показания, будто он использовал Жемчужину для передачи секретного письма Молотову, Лозовский заметил: «Если бы В. М. Молотов прочел эти мои показания, он бы рассмеялся. Зачем мне было обращаться к Полине Семеновне с такой просьбой, когда я был заместителем В. М. Молотова»[1191].

Фефер 6 июня заявил, что Абакумов и Лихачев «настойчиво требовали, чтобы я назвал фамилии руководящих товарищей, которые якобы помогали нам в вопросе создания Еврейской республики в Крыму. Я был вынужден назвать фамилию Лозовского, читавшего нашу докладную записку на имя И. В. Сталина и В. М. Молотова… На одном из последующих допросов Абакумов мне сказал, что я должен подтвердить на допросе с участием представителей ЦК ВКП(б), что видел в Московской синагоге Жемчужину. Я был настолько запутан, что на состоявшейся в ЦК очной ставке с Жемчужиной подтвердил, что видел ее в синагоге, хотя этого не было в действительности. Вымыслом следователей является и тот факт, что якобы Жемчужина обвиняла в разговоре со мной И. В. Сталина в плохом отношении к евреям. Я от Жемчужиной, с которой, кстати, никогда не разговаривал вообще, таких разговоров не слышал, как не слышал их от кого другого»[1192].

В начале июля 1952 года в ЦК поступила записка подполковника МГБ, старшего следователя Рюмина с обвинениями в адрес Абакумова в том, что он лично нес ответственность за смерть во время допроса известного доктора Эттингера, который мог выдать многих других врачей-убийц. В ночь с 4 на 5 июля Сталин пригласил в кабинет Молотова, Булганина, Берию и Маленкова. Было издано постановление Политбюро: комиссии в составе Маленкова, Берии, Шкирятова, а также Игнатова, возглавлявшего отдел партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК, проверить представленные Рюминым факты. Из архива была поднята записка доктора Тимащук с обвинением группы докторов в сознательном искажении диагноза Жданова. Это было начало «дела врачей», которое сливалось в одно с делом Еврейского антифашистского комитета. 9 августа Абакумова снимут с работы, и его пост займет Игнатов[1193].

С должности начальника Лечсанупра Кремля сняли Егорова, в октябре его арестовали вместе с докторами Бусаловым, Виноградовым, Василенко, Вовси и Коганом. 21 ноября начались допросы отстраненного от должности начальника охраны Сталина Власика, который был в курсе письма Тимащук, но не придал ему значения. Судоплатов уверяет: «Главными фигурами в пресловутом “деле врачей” должны были стать Молотов, Ворошилов и Микоян, эти “последние из могикан” в сталинском Политбюро»[1194].

Важным событием 1952 года стал выход в свет работы Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР», где он дал формулировку сути социалистического способа производства — «обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества путем непрерывного роста и совершенствования социалистического производства на базе высшей техники». Сталин также развил идею построения коммунизма в одной отдельно взятой стране. Обсудить книгу Сталин пригласил в Волынское узкий круг. Берия и Маленков горячо ее поддержали, как утверждал Микоян, который сам отмолчался. «Молотов что-то мычал вроде бы в поддержку, но в таких выражениях и так неопределенно, что было ясно: он не убежден в правильности мыслей Сталина»[1195]. Микоян правильно уловил настрой Молотова. Позднее он подвергнет «Экономические проблемы» строгой критике: «Формулируя “основной экономический закон социализма”, Сталин свел дело к возможно более полному удовлетворению растущих экономических и культурных потребностей трудящихся. Это — узко потребительская, глубоко оппортунистическая установка, которую нельзя признать правильной». Упускалась как минимум ключевая задача — задача «неуклонного устранения социального неравенства»[1196]. Коммунизм в отдельно взятой стране, находящейся в капиталистическом окружении (социализм — куда ни шло), Молотов считал просто нонсенсом.

Шла подготовка XIX съезда партии, который состоялся в октябре 1952 года, через 13 лет после предыдущего. Комиссию ПБ по изменениям устава партии возглавил Маленков. Одновременно он был назначен в комиссию по пятилетнему плану, в которую вошли также Молотов, Каганович, Сабуров, Бенедиктов, Берия и Хрущев. Маленкову же Сталин поручил сделать отчетный доклад и сам расставил все фигуры на шахматной доске съезда. Молотову поручил слово на открытии. Доклад по уставу доверил Хрущеву. Кагановичу предстояло сделать выступление о подготовке новой программы партии. Берия и Микоян должны были отметиться в прениях.

Молотов подготовил внушительный доклад — страниц на двадцать. Но дружным мнением коллег было: «Не выступай! Сталин будет недоволен, не надо, не выступай»[1197]. Ограничился коротким словом. Предложил почтить минутой молчания память тех, «кто в годы войны против германских и других агрессоров героически защищал нашу Советскую Родину и отдал свою жизнь за наше правое дело». Помянул ушедших Щербакова, Калинина, Жданова. Остановился на войне, послевоенном восстановлении, задачах новой пятилетки, империалистическом окружении, американских планах мирового господства. «Ничто, однако, не может скрыть происшедшего в последние годы серьезного ослабления мировой капиталистической системы, особенно после того, когда от нее в послевоенный период отпал целый ряд государств с общим количеством населения в 600 миллионов человек». Призвал к борьбе за мир и после здравиц объявил съезд открытым[1198].

Во время отчетного доклада Сталин, как вспоминал Шепилов, «безучастно и почти без движения смотрел в пространство. Маленков гнал свой доклад в невероятно быстром темпе, время от времени искоса поглядывая на Сталина, как умная лошадь на своего старого седока»[1199]. Каганович огласил состав комиссии из одиннадцати человек по подготовке новой программы КПСС под председательством Сталина, среди них был и Молотов. Сталин ограничился кратким выступлением в конце съезда, посвятив его почти исключительно нелегкой судьбе зарубежных компартий. Думал ли он, в последний раз выступая на съезде партии, о своем преемнике? Полагаю, не думал. Сталин не собирался отходить от дел. И не видел никого, достойного сменить его. Как и Ленин в последние годы жизни, он собирался жить и руководить. Все разговоры о необходимости дать дорогу молодым были лишь приглашением наивным претендентам раскрыть свои амбиции. Никаких легитимных преемников не должно было быть.

И Сталин осуществил маневр совершенно в духе «Письма к съезду» Ленина, который, напомню, дезавуировал своих потенциальных наследников и предложил расширить состав руководства за счет новых лиц. На съезде было принято решение о создании многочисленного Президиума ЦК, а на пленуме ЦК нового созыва Сталин обрушился с политическими обвинениями на старейших соратников. Пленум — редчайший случай — не стенографировался. Из участников описание происшедшего оставили четверо: Микоян, Шепилов, только что избранный в ЦК писатель Константин Симонов и первый секретарь Курского обкома Ефремов. Суммируем их показания, которые расходятся скорее в деталях, чем в главном.

Начнет Микоян: «Перед открытием Пленума мы обычно собирались около Свердловского зала, сидели в комнате Президиума в ожидании прихода Сталина. Обычно он приходил за 10–15 минут до начала, чтобы посоветоваться по вопросам, которые будут обсуждаться на Пленуме… Однако Сталин появился в тот момент, когда надо было открывать Пленум. Он зашел в комнату Президиума, поздоровался и сказал: “Пойдемте на Пленум”».

Симонов описал его начало: «Весь пленум продолжался, как мне показалось, два или два с небольшим часа, из которых примерно полтора часа заняла речь Сталина, а остальное время речи Молотова и Микояна и завершившие пленум выборы исполнительных органов ЦК… Почти сразу же после начала Маленков предоставил слово Сталину, и тот, обойдя сзади стол президиума, спустился к стоявшей на несколько ступенек ниже стола президиума, по центру его кафедре… И тон его речи, и то, как он говорил, вцепившись глазами в зал, — все это привело всех сидевших к какому-то оцепенению, частицу этого оцепенения я испытал на себе. Главное в его речи сводилось к тому (если не текстуально, то по ходу мысли), что он стар, приближается время, когда другим придется продолжать делать то, что он делал, что обстановка в мире сложная и борьба с капиталистическим лагерем предстоит тяжелая и что самое опасное в этой борьбе дрогнуть, испугаться, отступить, капитулировать… Главной особенностью речи Сталина было то, что он не счел нужным говорить вообще о мужестве или страхе, решимости и капитулянтстве. Все, что он говорил об этом, он привязал конкретно к двум членам Политбюро, сидевшим здесь же, в этом зале, за его спиною, в двух метрах от него, к людям, о которых я, например, меньше всего ожидал услышать то, что говорил о них Сталин»[1200]. К Молотову и Микояну.

Что конкретно Сталин инкриминировал своим соратникам? Участникам запомнились разные пункты обвинения. Микоян писал: «Начав с Молотова, сказал, что тот ведет неправильную политику в отношении западных империалистических стран — Америки и Англии. На переговорах с ними он нарушал линию Политбюро и шел на уступки, подпадая под давление со стороны этих стран. “Я знаю, что и Молотов, и Микоян — оба храбрые люди, но они, видимо, здесь испугались подавляющей силы, какую они видели в Америке. Факт, что Молотов и Микоян за спиной Политбюро послали директиву нашему послу в Вашингтоне с серьезными уступками американцам в предстоящих переговорах. В этом деле участвовал и Лозовский, который, как известно, разоблачен как предатель и враг народа”.

Столь же неправильной была и линия Молотова во внутренней политике. “Он отражает линию правого уклона, не согласен с политикой нашей партии. Доказательством тому служит тот факт, что Молотов внес официальное предложение в Политбюро о резком повышении заготовительных цен на хлеб, то есть то, что предлагалось в свое время Рыковым и Фрумкиным. Ему в этом деле помогал Микоян, он подготавливал для Молотова материалы в обоснование необходимости принятия такого предложения. Вот по этим соображениям, поскольку эти товарищи расходятся в крупных вопросах внешней и внутренней политики с партией, они не будут введены в Бюро Президиума”»[1201]. Эпизоды с Лозовским и с ценами на хлеб имели место в 1946 году.

Ефремов иначе передавал слова Сталина: «Молотов — преданный нашему делу человек. Позови, и, не сомневаюсь, он, не колеблясь, отдаст жизнь за партию. Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков. Товарищ Молотов, наш министр иностранных дел, находясь под “шартрезом”, на дипломатическом приеме дал согласие английскому послу издавать в нашей стране буржуазные газеты и журналы… Это первая политическая ошибка товарища Молотова. А чего стоит предложение товарища Молотова передать Крым евреям? Это вторая политическая ошибка товарища Молотова… Товарищ Молотов так сильно уважает свою супругу, что не успеем мы принять решение Политбюро по тому или иному важному политическому вопросу, как это быстро становится известным товарищу Жемчужиной… Ясно, что такое поведение члена Политбюро недопустимо»[1202].

У Симонова речь Сталина оставила «воспоминание тяжелое и даже трагическое»: «Из речи Сталина следовало, что человеком, наиболее подозреваемым им в способности к капитулянтству, человеком самым в этом смысле опасным был для него в этот вечер, на этом пленуме Молотов, не кто-нибудь другой, а Молотов. Он говорил о Молотове долго и беспощадно, приводил какие-то не запомнившиеся мне примеры неправильных действий Молотова, связанных главным образом с теми периодами, когда он, Сталин, бывал в отпусках, а Молотов оставался за него и неправильно решал какие-то вопросы, которые надо было решить иначе… Я так и не понял, в чем был виноват Молотов, понял только то, что Сталин обвиняет его за ряд действий в послевоенный период, обвиняет с гневом такого накала, который, казалось, был связан с прямой опасностью для Молотова, с прямой угрозой сделать те окончательные выводы, которых, памятуя прошлое, можно было ожидать от Сталина. В сущности, главное содержание своей речи, всю систему обвинений в трусости и капитулянтстве и призывов к ленинскому мужеству и несгибаемости Сталин конкретно прикрепил к фигуре Молотова: он обвинялся во всех тех грехах, которые не должны иметь места в партии, если время возьмет свое и во главе партии перестанет стоять Сталин.

Он хотел их принизить, особенно Молотова, свести на нет тот ореол, который был у Молотова, был, несмотря на то, что, в сущности, в последние годы он был в значительной мере отстранен от дел, несмотря на то, что Министерством иностранных дел уже несколько лет непосредственно руководил Вышинский, несмотря на то, что у него сидела в тюрьме жена, — несмотря на все это, многими и многими людьми — и чем шире круг брать, тем их будет больше и больше, — имя Молотова называлось или припоминалось непосредственно вслед за именем Сталина. Вот этого Сталин, видимо, и не желал. Это он стремился дать понять и почувствовать всем, кто собрался на пленум, всем старым и новым членам и кандидатам ЦК, всем старым и новым членам исполнительных органов ЦК, которые еще предстояло избрать. Почему-то он не желал, чтобы Молотов после него, случись что-то с ним, остался первой фигурой в государстве и в партии. И речь его окончательно исключала такую возможность.

Допускаю, что, зная Молотова, он считал, что тот не способен выполнять первую роль в партии и в государстве. Но бил он Молотова как раз в ту точку, как раз в тот пункт, который в сознании людей был самым сильным “за” при оценке Молотова. Бил ниже пояса, бил по представлению, сложившемуся у многих, что как бы там ни было, а Молотов все-таки самый ближайший его соратник. Бил по представлению о том, что Молотов самый твердый, самый несгибаемый последователь Сталина. Бил, обвинял в капитулянтстве, в возможности трусости и капитулянтства, то есть как раз в том, в чем Молотова никогда никто не подозревал. Бил предательски и целенаправленно, бил, вышибая из строя своих возможных преемников»[1203].

Напишет Шепилов: «Я переводил глаза со Сталина на Молотова, Микояна и опять на Сталина. Молотов сидел неподвижно за столом президиума. Он молчал, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Через стекла пенсне он смотрел прямо в зал и лишь изредка делал тремя пальцами правой руки такие движения по сукну стола, словно мял мякиш хлеба»[1204].

Симонов: «Лица Молотова и Микояна были белыми и мертвыми. Такими же белыми и мертвыми эти лица остались тогда, когда Сталин кончил, вернулся, сел за стол, а они — сначала Молотов, потом Микоян — спустились один за другим на трибуну, где только что стоял Сталин, и там — Молотов дольше, Микоян короче — пытались объяснить Сталину свои действия и поступки, оправдаться, сказать ему, что это не так, что они никогда не были ни трусами, ни капитулянтами и не убоятся новых столкновений с лагерем капитализма и не капитулируют перед ним. После той жестокости, с которой говорил о них обоих Сталин, после той ярости, которая звучала во многих местах его речи, оба выступавшие казались произносившими последнее слово подсудимыми, которые хотя и отрицают все взваленные на них вины, но вряд ли могут надеяться на перемену в своей, уже решенной Сталиным судьбе»[1205].

Микоян запомнил: «Первым выступил Молотов. Он сказал коротко: как во внешней, так и во внутренней политике целиком согласен со Сталиным, раньше был согласен и теперь согласен с линией ЦК. К моему удивлению, Молотов не стал опровергать конкретные обвинения, которые ему были предъявлены»[1206]. Микоян отбивался. Шепилов отметил: «Речь он произнес очень мелкую и недобропорядочную. Он тоже, обороняясь от фантастических обвинений, не преминул брыкнуть Молотова, который-де постоянно общался с Вознесенским, это уже был сам по себе страшный криминал»[1207].

Сталин выслушал выступления Молотова и Микояна молча. После этого произнес: «Годы не те; мне тяжело; нет сил; ну какой это премьер, который не может выступить даже с докладом или отчетом»[1208]. И попросил освободить его от поста Генерального секретаря. Председательствовавший Маленков был в панике: он должен был поставить вопрос на голосование. Всем своим видом, мимикой и жестами он умолял зал сказать свое слово. И зал не подвел, из него неслось дружное: «Просим остаться! Нет! Нельзя!» Когда же по просьбе Сталина зал, наконец, успокоился, он достал из кармана лист бумаги и зачитал список нового партийного руководства.

Вместо упраздненного Политбюро 16 октября был создан, с одной стороны, Президиум ЦК КПСС (как называлась теперь переименованная партия) из 25 человек, в числе которых был и Молотов. Но из состава Президиума было выделено Бюро, «девятка», первый уровень власти — Сталин, Берия, Булганин, Ворошилов, Каганович, Маленков, Первухин, Сабуров, Хрущев. Секретариат составили Сталин, Маленков, Пономаренко, Суслов, Хрущев и (неожиданное пополнение) секретари Челябинского обкома Аристов, молдавского ЦК — Брежнев, Краснодарского крайкома — Игнатов, комсомольский лидер Михайлов, завотделом ЦК Пегов[1209]. Протоколом № 1 заседания Президиума ЦК 18 октября были утверждены составы постоянных комиссий при Президиуме. Молотов обнаружил себя в составе лишь одной — по внешним делам. Возглавлял ее теперь Маленков. В том же постановлении записали: «Освободить т. Молотова от наблюдения за работой Министерства иностранных дел СССР, передав это дело постоянной комиссии по внешним делам»[1210]. С 1 октября 1952 года Молотов в кабинете Сталина не появлялся.

Постановлением Бюро Президиума ЦК КПСС 27 октября был определен состав Бюро Президиума Совета министров, куда Молотов входил. В тот же день прояснились и его функции, которые вытекали из постановления Президиума ЦК: «Переименовать Внешнеполитическую комиссию ЦК в Комиссию ЦК по связям с иностранными компартиями. Возложить на т. Молотова наблюдение за работой всех видов транспорта, Министерства связи и Комиссии ЦК по связям с иностранными компартиями»[1211]. Но это не делало Молотова участником заседаний высшего руководства страны. Шепилов вспоминал, как «в последний период Молотов скромно ждал в приемной Президиума ЦК вместе со всеми другими работниками, когда его вызовут в зал заседаний по какому-нибудь конкретному вопросу»[1212].

Впервые с окончания войны Сталин присутствовал на торжественном собрании, посвященном годовщине Октября, доклад на котором делал Первухин. 7 ноября он стоял на Мавзолее, приветствуя парад, в окружении маршалов Булганина и Тимошенко; Молотов был поставлен сильно поодаль — после Маленкова, Берии, Хрущева и Кагановича[1213]. 10 ноября устанавливался новый порядок председательствования на Президиуме ЦК в отсутствие Сталина — Маленков, Хрущев, Булганин; на заседаниях Секретариата — Маленков, Пегов, Суслов; Президиума Совмина — Берия, Первухин, Сабуров. Таким образом, Маленков оказался первым после Сталина человеком в руководстве, Берия — вторым. Они вместе с Булганиным и Хрущевым составили четверку, которая отныне приглашалась Сталиным на Ближнюю дачу и на ночные ужины.

В день рождения Сталина члены высшего руководства без особого приглашения вечером приезжали к нему на дачу, чтобы поздравить его. Молотов и Микоян оказались перед непростым выбором — «если не пойти, значит, показать, что мы изменили свое отношение к Сталину». Микоян вспоминал: «21 декабря 1952 г. в 10 часов вечера вместе с другими товарищами мы поехали на дачу к Сталину. Сталин хорошо встретил всех, в том числе и нас. Сидели за столом, вели обычные разговоры. Отношение Сталина ко мне и Молотову вроде бы было ровное, нормальное. Но через день или два то ли Хрущев, то ли Маленков сказал: “Знаешь что, Анастас, после 21 декабря, когда все мы были у Сталина, он очень сердился и возмущался тем, что вы с Молотовым пришли к нему в день рождения. Он стал нас обвинять, что мы хотим примирить его с вами, и строго предупредил, что из этого ничего не выйдет: он вам больше не товарищ и не хочет, чтобы вы к нему приходили”»[1214]. На Новый год Молотов в Волынское уже не поехал. Сталина в добром здравии в последний раз он видел на последнем заседании Бюро Президиума ЦК, которое состоялось 26 января.

В тот момент — очень опасный — Молотов, вспоминал Ерофеев, «оказался в полной блокаде. К нему не поступали никакие служебные документы ни из правительства, ни из ЦК и МИДа… В иные дни Молотов сидел за опустевшим рабочим столом, просматривая лишь советские газеты и вестники ТАСС. На работу он, однако, являлся пунктуально, в свои обычные часы. У нас в секретариате ретивые совминовские хозяйственники, державшие нос по ветру, сняли гардины на окнах, заменили люстры»[1215]. Молотов напишет: «В дальнейшем И. Сталин стал доходить до того, что в кругу членов Бюро ЦК говорил обо мне, как об агенте одной из иностранных держав, то ли США, то ли Англии. Тем не менее, открыто мне не предъявлялось никаких обвинений такого рода. Как известно, в докладе на XX партсъезде Н. С. Хрущев заявил, что если бы Сталин не умер, прошло бы немного времени, и Молотова не было бы в живых»[1216].

После XIX съезда прошли аресты уже в самом ближайшем окружении Сталина. За решеткой оказались и не отходивший от него ни на шаг с 1930 года Власик, и бессменный секретарь и помощник Поскребышев, и один из начальников личной охраны генерал-майор Кузьмичев. 13 января 1953 года в «Правде» было объявлено о разоблачении террористической группы врачей. 21 января был отдан приказ об аресте ссыльной Жемчужиной. Оперативная группа МТБ срочно была направлена в Кустанайскую область с заданием немедленно доставить объект № 12 в Москву, не сообщая цели перемещения, поскольку «объект страдал сердечными припадками тахикардии, которые возникали от переживаний на почве радости или неприятности». Полина спокойно встретила приехавших: «Я взрослый человек, мне ничего объяснять не надо. Как правительство решило, так и будет». Спокойно восприняла обыск: «Клянусь своей дочерью, что в доме вы ничего предосудительного не найдете, хоть и перевернете все вверх дном. Для меня интересы государства превыше всего». В Кустанае еще один обыск — личный. Отобрали конспекты трудов классиков марксизма-ленинизма и материалов XIX съезда. Оттуда вновь доставили в Москву[1217].

На Лубянке начался новый круг ада. «Жемчужину пристегивали к “делу врачей” постепенно. Подвергаясь жестоким избиениям резиновыми дубинками и перенеся приступ стенокардии, Виноградов дал показания о том, что еще в 1936 году его завербовал М. Б. Коган, которого объявили английским агентом. М. Б. Коган… был личным врачом Жемчужиной с 1944 года и осенью 1948 года сопровождал ее в поездку в Карловы Вары»[1218]. В ее следственном деле множество показаний арестованных врачей — Виноградова, Когана, Вовси. Жемчужину собирались судить по статьям 58-1а (измена Родине), 58–10 (антисоветская пропаганда и агитация) и 58–11 (организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению контрреволюционных преступлений). Полина не призналась ни в чем. И ни словом она не повредила мужу. Последний раз Полину вызывали на допрос 2 марта.

Готовились и другие обвинения. «Сталин попросил узнать через Вышинского, который был в то время в США, каким образом Молотов ездил по стране в период своего пребывания в Америке и не выделялся ли ему специальный вагон, как будто это могло быть важной уликой против Молотова»[1219]. 19 февраля МГБ арестовало как еврейского националиста Ивана Майского. Как утверждал Бережков, «и Майский, и Полина были нужны, чтобы состряпать “дело Молотова — английского шпиона”. Из рассказов Майского о допросах, которым его подвергал Берия, вырисовывается следующая версия: Молотова якобы завербовали англичане во время его поездки весной 1942 года в Лондон и Вашингтон». Из Шотландии, где приземлился самолет Молотова, до Лондона ехали на поезде, причем у Молотова был свой салон-вагон. «Именно в ту ночь Иден завербовал Молотова, ставшего таким образом ценнейшим агентом Интеллидженс сервис… Казалось, все подготовлено к последнему удару — аресту и объявлению некогда ближайшего соратника шпионом и врагом народа со всеми вытекающими последствиями»[1220].

28 февраля Сталин провел в одиночестве на «Ближней», хотя был день рождения его дочери Светланы. Вечером заказал себе ужин. Вдруг неожиданно вызвал машину и отправился в Кремль, куда пригласил «четверку» — Берию, Маленкова, Хрущева и Булганина посмотреть кино (правда, это зафиксировано только Хрущевым с его буйным полетом фантазии). Оттуда, уже в ночь на 1 марта, все вместе отправились к Сталину на дачу[1221]. Он угощал своих гостей молодым виноградным вином — «Маджари», которое сам называл соком. Гости стали разъезжаться в пятом часу утра. «Обычное время, когда кончались его “обеды”, — вспоминал Хрущев. — Сталин был навеселе, в очень хорошем расположении духа… Когда выходили в вестибюль, Сталин, как обычно, пошел проводить нас»[1222]. Слова Сталина передал охране прикрепленный Иван Хрусталев: «Ложитесь-ка вы все спать. Мне ничего не надо. И я тоже ложусь. Вы мне сегодня не понадобитесь»[1223]. Больше Сталин ничего не произнесет.

1 марта он долго не выходил из комнаты. Только в 11 вечера охрана осмелилась зайти в комнату — он лежал на полу и хрипел. Врача на Волынском тогда уже не было. Молотов говорил, что в последние месяцы жизни Сталин опасался лечиться, патологически боясь отравления. Врачебную помощь оказать было некому. В 2 часа ночи 2 марта приехали Берия и Маленков, которые осмотрели перенесенного на диван Сталина и приказали его не беспокоить. Врачи вместе с Маленковым, Берией и Хрущевым появились только в 9 утра.

Оттуда все трое направились в Кремль. В 10.40 в кабинет Сталина вместе с ними вошли Ворошилов, Каганович, Микоян, Молотов, Первухин, Сабуров, Шверник, Шкирятов, начальник Лечсанупра Куперин и инструктор отдела партийных органов ЦК Толкачев. Молотов в те дни был нездоров. После гриппа развилось воспаление легких, от которого он еще не оправился. Но по звонку вскочил с постели и примчался в Кремль. Заседали всего 20 минут. Куперин получил задание подготовить правительственное сообщение о болезни Сталина, где сообщалось об опасном для жизни кровоизлиянии в мозг, Толкачев — созывать в Москву членов ЦК. Молотов и другие руководители вернулись на «Ближнюю». Он вспоминал: «Сталин лежал на диване. Глаза закрыты. Иногда он открывал их и пытался что-то говорить, но сознание к нему так и не вернулось. Когда он пытался говорить, к нему подбегал Берия и целовал его руку»[1224].

Вечером в кремлевском кабинете Сталина вновь собралось узкое руководство — председательствовал Берия. Министр здравоохранения Третьяков подтвердил диагноз: массивное кровоизлияние в мозг, в левое полушарие, на почве гипертонии и атеросклероза мозговых артерий[1225]. Был ли Сталин умерщвлен? Молотов этого не исключал, хотя полной уверенности на этот счет у него не было. Главный подозреваемый — Берия. «Не исключаю, что он приложил руку к его смерти. Из того, что он мне говорил, да я это чувствовал. На трибуне мавзолея 1 мая 1953 года делал такие намеки»[1226]. Впрочем, практического значения причина смерти вождя в тот момент не имела.

Новая система власти уже формировалась на Ближней даче Сталина, когда врачи боролись за его жизнь. Молотов на январском 1955 года пленуме ЦК в пылу полемики с Маленковым вспомнит, как это было: «Мы стоим у постели больного человека, который умирает. Надо между собой поговорить, никто не говорит с нами. Здесь есть двое — Маленков и Берия. Мы сидим на втором этаже: я, Хрущев, Булганин, Ворошилов, Каганович, а они наверху. Они приносят готовые, сформулированные предложения, обращение ЦК, проекты Президиума Верховного Совета, состав Правительства, глава Правительства, Министерства, такие-то Министерства объединить и прочее. Все это принесли нам Берия и Маленков»[1227].

В восемь вечера 5 марта прошло беспрецедентное по формату «Совместное заседание Пленума Центрального комитета КПСС, Совета Министров Союза ССР и Президиума Верховного Совета СССР». Председательствовал Хрущев, который сразу предоставил слово Третьякову «для сообщения о состоянии здоровья товарища Сталина И. В. Сообщение т. Третьякова принимается к сведению». Хрущев предоставляет слово Маленкову. Тот поднимается на трибуну:

— Все понимают огромную ответственность за руководство страной, которая ложится теперь на всех нас. Всем понятно, что страна не может терпеть ни одного часа перебоя в руководстве.

Слово предоставляется Берии:

— Мы уверены — вы разделите наше мнение о том, что в переживаемое нашей партией и страной трудное время у нас может быть только одна кандидатура на пост Председателя Совета министров СССР — кандидатура товарища Маленкова.

Возгласы с мест: «Правильно! Утвердить!» Хрущев предоставляет слово Маленкову, который озвучил, по сути, новую структуру власти. Берия, Молотов, Булганин, Каганович назначались первыми заместителями главы Совмина. В правительстве вместо Президиума и Бюро Президиума оставался один орган — Президиум в составе председателя и его замов. Председателем Президиума Верховного Совета назначили Ворошилова, Шверник перемещался в ВЦСПС. МГБ и МВД объединялись в одно единое Министерство внутренних дел во главе с Берией. Молотов становился министром иностранных дел, Булганин — военным министром.

В партии вместо Президиума и Бюро Президиума также создавался один орган — Президиум ЦК из 11 членов и 4 кандидатов. Члены Президиума — «девятка» плюс Молотов и Микоян. Постоянные комиссии при Президиуме ЦК КПСС — по внешним делам и по вопросам обороны — ликвидировались. Секретарями ЦК стали Игнатьев, Поспелов, Шаталин. Решили, что Хрущев сосредоточится на работе в ЦК КПСС, для чего уйдет из МК.

Хрущев ставит на голосование внесенные с голоса предложения. Поднялись все руки. Хрущев объявляет совместное заседание закрытым[1228]. Все закончилось за 40 минут. На заседании «Молотов был по-прежнему замкнут, каменно холоден, словно все нарастающее кипение страстей не имеет к нему никакого отношения»[1229]. Он получил три новых позиции — зампреда Совмина, члена Президиума ЦК и министра иностранных дел. Почему Молотова вернули в высшее руководство? Как полагают А. А. Данилов и А. В. Пыжиков, «не знавшие всех перипетий этой борьбы миллионы советских людей по-прежнему видели едва ли не единственным преемником Сталина Молотова, а других старейших членов Политбюро — обязательным окружением любого нового лидера страны. Маленков и Берия справедливо опасались того, что страна может не поддержать иной расклад политических сил в высшем руководстве. И надо сказать, что опасались они, конечно, не без оснований — в адрес Молотова после смерти Сталина пришли сотни писем, в которых простые люди выражали недоумение по поводу того, что он не стал новым лидером страны»[1230]. Если бы в СССР проводились состязательные выборы, у Молотова были бы все шансы возглавить страну.

Но почему же тогда Молотов не стал главой правительства? Ответ прост, и его точно сформулировал Константин Симонов: «Молотов мог бы заместить Сталина на посту Председателя Совета министров. Молотов был популярен, и в широких массах такое назначение очевидно встретило бы положительное отношение. Но Берии помог сам Сталин, в последнем выступлении по каким-то своим причинам — может быть, не совсем по своим, а по ставшим его чужим инсинуациям, — обрушившийся на Молотова с такой силой, что назначение Молотова на один из двух постов, занимавшихся Сталиным, людьми, слышавшими выступление Сталина, было бы воспринято как нечто прямо противоположное его воле»[1231]. А так руководители с огромным аппаратным весом подкрепляли свою вновь обретенную власть личным политическим авторитетом Молотова. При этом Молотов получил в качестве первых заместителей в МИДе тех людей, которых он бы себе сам точно никогда не выбрал — Вышинского и Малика.

В 20.40 Хрущев объявил совместное заседание закрытым. Молотов с другими членами Президиума ЦК поспешили в Волынское. В 21.50 врачи констатировали смерть Сталина. Вошли в комнату, где лежало тело умершего лидера, и простояли в молчании 20 минут. Каждому было что о нем вспомнить. Затем вновь уехали в Кремль.

Шепилов вспоминал это ночное заседание: «Председательское кресло Сталина, которое он занимал почти 30 лет, осталось пустым, на него никто не сел. На первый от кресла Сталина стул сел Г. Маленков, рядом с ним Н. Хрущев, поодаль — В. Молотов; на первый стул слева сел Л. Берия, рядом с ним А. Микоян, дальше с обеих сторон разместились остальные. Меня поразила на этом заседании столь не соответствовавшая моменту развязность и крикливость все тех же Берии и Хрущева. Они были по-веселому возбуждены, то тот, то другой вставляли скабрезные фразы. Восковая бледность покрывала лицо В. Молотова, и только чуть сдвинутые надбровные дуги выдавали его необычайное душевное напряжение. Явно расстроен и подавлен был Г. Маленков. Менее горласт, чем обычно, Л. Каганович. Смешанное чувство скрытой тревоги, подавленности, озабоченности, раздумий царило в комнате»[1232].

Похороны Сталина пришлись на день рождения Молотова — 9 марта. Из Дома союзов гроб с телом Сталина выносили на руках. Впереди шли Маленков и Берия. Было много руководителей братских партий и государств, испытывавших весьма противоречивую гамму чувств. «Само собой возникали потрясающие вопросы: как же это возможно, чтобы столь важные изменения были произведены так неожиданно, за день, причем не в какой-либо обыкновенный день, а в первый траурный день?! — выражал недоумение многих албанский лидер Энвер Ходжа. — Мы и многие другие думали, что Первым Секретарем… будет избран Молотов, ближайший соратник Сталина, самый старый, самый зрелый, наиболее опытный и наиболее известный в Советском Союзе и за его пределами большевик»[1233]. Маленков и Берия произнесли первые речи с трибуны Мавзолея. Третьим был Молотов:

— В эти дни мы все переживаем тяжелое горе — кончину Иосифа Виссарионовича Сталина, утрату великого вождя и вместе с тем близкого, родного, бесконечно дорогого человека. И мы, его старые и близкие друзья, и миллионы-миллионы советских людей, как и трудящиеся во всех странах, во всем мире, прощаются сегодня с товарищем Сталиным, которого мы все так любили и который всегда будет жить в наших сердцах[1234].

Константин Симонов подметил: «Речь Молотова мало разнилась от других, но ее говорил человек, прощавшийся с другим человеком, которого он, несмотря ни на что, любил, и эта любовь вместе с горечью потери прорывалась даже каким-то содроганием в голосе этого твердокаменнейшего человека. Я вспомнил, и не мог не вспомнить, пленум, на котором Сталин с такой жестокостью говорил о Молотове, еще и по этому контрасту не мог не оценить глубины чего-то, продолжавшего существовать для Молотова, не оборванного у него до конца со смертью Сталина, связывавшего этих двоих людей — мертвого и живого»[1235].

Когда спускались с Мавзолея, Маленков, Хрущев и Берия поздравили Молотова с днем рождения и поинтересовались, что бы он хотел получить в подарок.

— Верните Полину…

И ушел.

Зато 11 марта 1953 года стал одним из самых радостных дней в жизни Молотова. Он вновь смог заключить Полину в свои объятия. Это было в кабинете Берии. «Она даже не знала, что Сталин умер, и первым ее вопросом было: “Как Сталин?” — дошли слухи о его болезни»[1236].

— Героиня! — пафосно воскликнул Берия.

Полина не могла стоять на ногах от истощения и пыток. Похудела чуть ли не в два раза. Домой она вернулась в той же беличьей шубке, в которой и ушла, только потертой и залатанной.

Дома она узнала не только о смерти Сталина, но и о больших переменах в семье. О том, что она стала бабушкой: 11 мая 1950 года на свет появилась внучка, которую назвали Ларисой, хотя в семье всегда звали Лорой. О том, что у нее новый зять: Светлана успела развестись и вновь в 1952 году выйти замуж — за своего блестящего преподавателя в МГИМО красавца Алексея Никонова.

А Лора вспоминала: «Она говорила о том времени: “Мне ‘там’ были нужны только три вещи: мыло, чтобы быть чистой, хлеб, чтобы быть сытой, и лук, чтобы не заболеть”». Когда она пришла «оттуда», то сразу свалилась. Наверное, полгода лежала на диване, в столовой и с этого дивана руководила всем домом. У нее после ссылки дрожали руки, но она старалась преодолеть это, вышивала. Могла перетерпеть любую боль. И часто говорила, что жизнь очень сложна. Повторяла: «Я всегда верила, что дед меня спасет, и мы опять будем вместе»[1237].

21 марта КПК постановила: «Отменить решение Партколлегии КПК от 29 декабря 1948 года об исключении т. Жемчужиной П. С. из членов КПСС как неправильное. Восстановить ее членом КПСС»[1238]. Вскоре привезли и партбилет. Сделал это тот же Шкирятов, который готовил против нее обвинительное заключение для Политбюро. Теперь он, естественно, очень сожалел о происшедшем.

Ольга Аросева написала ей письмо по адресу: «Кремль. Жемчужиной П. С.». И вскоре была приглашена в гости. «За обедом я заметила, как много и жадно ест Полина Семеновна, в моей детской памяти — привередливая малоежка. Поймав мой взгляд, она объяснила: “Никак не могу наесться, ворую со стола, кладу себе под подушку, а ночью ем…”»[1239].