Москва в улицах и лицах

В глубоком небе весело сияют,

Как золотые кованые шлемы,

Головки мелких куполов...

Где они, эти кресты и головки куполов? Сейчас отвечу на этот вопрос. В летописях улица впервые помянута под 1493 годом в связи с большим пожаром, когда, согласно пословице, Москва от копеечной свечи сгорела, в частности, у "храма Бориса и Глеба на Орбате".

Зажгли злосчастную свечу в церкви Николы на Песках в Замоскворечье. И у Арбата, в Николопесковском переулке, был храм с таким названием. В середине XVII века взамен деревянной церкви во имя Покрова Пресвятой Богородицы возвели каменную с приделом Николая Чудотворца. Его именем назвали храм.

В нем отпели жившего напротив прихожанина Александра Скрябина, умершего внезапно в апреле 1915 года, в тот самый день, когда окончилась аренда на занимаемый им дом... В его стенах музей великого композитора. А храм снесли...

Другая церковь, в честь Николая Явленного, возвышалась дивной колокольней на 14 саженей в середине Арбата, на изгибе проезда. Поэтому хорошо просматривалась и с начала, и с конца улицы. Храм появился при Борисе Годунове. Сохранилось письменное упоминание, что много строивший в городе этот государь "воздвиг с основания большой храм Николы Чудотворца в Москве на Арбате".

У его стен князь Дмитрий Пожарский разбил польское войско гетмана Яна Ходкевича. На этом месте москвичи спустя несколько лет разгромили казачье войско гетмана Петра Сагайдачного, на этот раз украинского, чьим именем националисты назвали большой корабль, мечтая изгнать русских с берегов Черного моря...

По случаю победы у церкви построили Покровский придел. Царь Михаил Романов на радостях подарил храму колокол. Некий провидец Василий, живший на колокольне, предсказал дочери Петра I, царице Елизавете, что она станет императрицей. Когда предсказание сбылось, Елизавета Петровна, будучи в Москве, не раз приезжала на Арбат, служила панихиды по усопшему, заботилась о его могиле у стен храма.

Еще одно событие, произошедшее у Николы Явленного, описано на страницах "Войны и мира" Льва Толстого.

"В четвертом часу пополудни войска Мюрата вступали в Москву. Впереди ехал отряд вюртембергских гусаров, позади верхом, с большой свитой ехал сам неаполитанский король.

Около середины Арбата, близ Николы Явленного, Мюрат остановился, ожидая известия передового отряда о том, в каком положении находилась городская крепость..."

На этом месте Пьер Безухов пытался совершить покушение на Наполеона. "Путь Пьера лежал через переулки на Поварскую и оттуда на Арбат к Николе Явленному, у которого он в воображении своем давно определил место, на котором должно было совершиться его дело".

Колокольня церкви славилась необыкновенной красоты шатром, вызывавшим восхищение искусствоведов. В вышедшем в 1917 году путеводителе "По Москве" о нем сказано определенно: "Наивысшим изяществом и изысканностью отличается колокольня церкви Николы Явленного на Арбате".

Третий Никола, в Плотниках, находился на углу с Плотниковым переулком. Плотники, как стрельцы, особо чтили святого Николая. Каменный одноглавый храм был известен по документам с 1625 года.

Еще один Никола стоял вблизи Арбата на Большой Молчановке. От всех прочих отличался загадочным определением: что на Курьих ножках. О каких таких ножках шла речь, неясно. То ли о ножках кур, скапливавшихся после убоя на месте забытого кухонного двора, то ли подразумевалась "курья". Так называли ручьи и речки, не имевшие названия. Одноглавый храм с трапезной и колокольней на месте более древнего построен был в начале ХIX века. В то самое время, когда в доме священника этой церкви жила семья Сергея Львовича Пушкина, отправившего отсюда сына Александра учиться в Петербург.

Все эти Николы дали основание Борису Зайцеву назвать написанный в 1921 году ностальгический очерк об утраченном Арбате "Улицей святого Николая".

Стрельцы построили еще одну церковь на Арбате, 55, которая замыкала улицу у ворот Земляного города. Называлась она: Святой Живоначальной Троицы. И то был одноглавый храм, построенный известным архитектором Иваном Мичуриным, прошедшим по мысли Петра I хорошую школу в Европе, много строившим в Москве. Ему заказали новую церковь на месте старой - купцы, поселившиеся на бывших землях стрельцов. К тому времени стрелецкая Троица обветшала, ее разобрали.

Все эти храмы уничтожены в начале тридцатых годов, когда прокладывалась под Арбатом первая линия метрополитена к Киевскому вокзалу.

Тогда над Москвой пронесся шквал разрушений. Так не стало "улицы святого Николая".

Еще одна утрата лишила нас сохранившегося после пожара 1812 года ампирного особняка. На него посыпались зажигательные бомбы в первые дни авианалетов 1941 года. До того времени на Арбате, 14, выделялся дом на изгибе улицы, стоявший рядом с шатром Николы Явленного. Церковь и дом образовывали ансамбль, какой увидеть можно было только в Москве. Эту пару часто фотографировали для открыток. Художник М.М.Гермашев написал городской пейзаж под названием "Арбат", где изобразил особняк с шестиколонным портиком. Мимо него по улице, прочерченной линиями рельсов, где виднеется вдали трамвай, редкие прохожие, трусит лошадка под светом одинокого фонаря на том месте, где сейчас разросся лес фонарей.

Знал прежде этот особняк каждый москвич как "дом с привидениями". О нем рассказывали легенды, с ним связывали разные криминальные истории, ночью прохожие обходили его стороной. До революции особняк принадлежал князьям Оболенским. В нем проживали архивисты, библиографы и коллекционеры Вукол Ундольский и князь Михаил Оболенский, работавшие в архиве министерства иностранных дел. Князь в антикварном магазине однажды выкупил попавшийся ему на глаза портрет Пушкина кисти Тропинина, украденный неким живописцем, попросившим на время оригинал, чтобы снять с него копию. Что он и сделал, вернув доверчивому хозяину подделку, оригинал оставив себе на память...

Торговал одно время книгами на пороге особняка неутомимый собиратель фольклора литератор Евгений Захарович Баранов. Он записал рассказы ломового извозчика, картузника, рабочего, укладчика дров, водопроводчика, нищего... Они составили главу "Проклятый дом" в изданной в 1928 году стараниями общества "Старая Москва" редкостной книге "Московские легенды". (Переиздана в 1993 году.)

На месте исчезнувшего особняка разросся в средине Арбата скверик, в его земле похоронены не только фундаменты шатровой колокольни, "дома с привидениями", но и каменных палат, где жили родители Александра Суворова. Как полагают, на этом месте родился будущий генералиссимус, чьи полки чудо-богатырей перешли Альпы. Так далеко от Москвы с тех пор не заходили русские солдаты.

Рядом с "домом с привидениями" на Арбате, 16, появился после 1812 года малый особняк с портиком, превращенный после нескольких переделок в коробку с растесанными под витрины окнами. В нем жил еще один архивист и библиограф, известный некогда всей читающей России. То был Петр Иванович Бартенев, издатель журнала "Русский архив". При жизни издателя вышло около 600(!) номеров журнала, который называли "живой картиной былого". Его номера по сей день служат историкам и литературоведам надежными источниками новых песнопений о прошлом. Бартенев заложил краеугольные камни пушкиноведения, записал воспоминания современников и друзей поэта, составил исследования "Род и детство Пушкина", "Пушкин в Южной России". Его сын Сергей Бартенев - автор монографии "Московский Кремль в старину и теперь". Это издание вышло в двух томах перед революцией. Книгами воспользовался Ленин, став жителем Кремля, перед тем как дважды пройти по стенам и башням.

На Арбате стильные здания, построенные после 1812 года, не только уродовались, упрощались и огрублялись с давних пор. Их безжалостно уничтожали, чтобы поднять на высвободившемся месте доходные дома. А те здания, что сохранились после революции и сталинской реконструкции, не вписывались в картину задуманного в 70-е годы "образцового коммунистического города.

Небывалый в истории Москвы удар район пережил при Хрущеве, санкционировавшем проект проспекта Калинина, Нового Арбата. Тогда стерли с лица земли множество строений, Собачью площадку, Большой Каковинский, Кречетниковский переулки, опустошили и обезобразили Дурновский, Карманицкий, Малый Николопесковский, Староконюшенный, Трубниковский, Филипповский переулки... На Арбате, 8, на углу с Арбатским переулком, погиб двухэтажный дом 1786 года...

Ни золота и ни хлеба

Ни у черта, ни у неба,

Но прошу я без обиняков:

Ты укрой Арбат, гитара,

От смертельного удара,

От московских наших дураков.

Никто не послушал Булата Окуджаву... Более того, нашлись и у разрушителей песнопевцы.

Горжусь тобой, такому сдвигу...

Гляжу на небо сине-синее

И, как развернутую книгу,

Читаю я проспект Калинина.

Я поднимаюсь как по лестнице,

По строчкам новых этажей,

И вижу я, как с каждым месяцем

Москва становится светлей.

В начале восьмидесятых годов Арбат понес новые утраты. Ни сил, ни желания у городской власти не было, чтобы починить обветшавшие дома. Тогда не стало фасадных строений 1, 3, 5, 7. Под последним номером значилось два здания. В трехэтажном - до революции помещались меблированные комнаты. Оба строения появились после 1812 года. Помнится многим на первом этаже двухэтажного дома на Арбате, 7, магазин "Колбасы" с пустыми прилавками в годы "застоя". Здесь до революции помещался кинотеатр "Паризьен". На одном из сеансов в нем побывал в конце жизни Лев Толстой, ушедший из зала в перерыве, когда киномеханик менял бобины в аппарате. Зрелище великому старцу не понравилось, как писал его спутник: "Он был поражен нелепостью представления и недоумевал, как это публика наполняет множество кинотематографов и находит в этом удовольствие".

Бывший зрительный зал не пустовал и когда открылось в нем в начале нэпа кафе-клуб "Литературный особняк". Летом 1921 года в нем впервые прочитал "Пугачева" Сергей Есенин. По этому адресу давала представления театральная студия имени А.С.Грибоедова. После ее распада зал арендовала "Мастерская Н.М.Фореггера", сокращенно "Мастфор". Несколько лет то был популярный театр, где в качестве художников-оформителей дебютировали в искусстве Сергей Юткевич и Сергей Эйзенштейн, будущие корифеи советского кино. Музыку к спектаклям сочинял юный Матвей Блантер, ставший автором "Катюши" и многих других славных песен.

В соседнем здании на Арбате, 9, в нижнем этаже находился популярный у богемы ресторан под названием "Арбатский подвальчик", куда захаживали все известные поэты двадцатых годов, в том числе Маяковский и Есенин.

Как много приходится писать о том, чего больше нет!

Впервые попадающие сюда люди, слышавшие песни Булата, поражаются: ничем особенным Арбат не выделяется среди других московских улиц, разве что пустырей больше. А те здания, что есть, не шедевры. Парадокс, на Арбате почти нет да и не было памятников архитектуры, подобных тем, что мы видели на Пречистенке, сохранившей дворцы с колоннадами.

На страницы "Памятников архитектуры Москвы" попало единственное строение улицы "Городская усадьба начала ХIX в. (дом Военно-окружного суда)". Этот двухэтажный дом с окошками-бойницами над тротуаром сохранил черты ампира. Им владел граф Василий Алексеевич Бобринский, упоминаемый советскими краеведами как декабрист. За недонесение о готовящемся заговоре товарищей его отдали под надзор полиции. Но не сообщают, что у графа и царя Николая I была одна и та же бабушка, Екатерина II. Внебрачного сына молодой императрицы и Григория Орлова, не скрывавшего страсти, делавшего тогда, по словам Екатерины, "тысячу безумств", отправили расти в провинцию, где купили ему в наследство деревню Бобрики. По имени деревни придумала матушка фамилию - Бобринского. Держала сына, Алексея Григорьевича, на расстоянии от двора, но не упускала из поля зрения, дала воспитателя, образование, деньги, возможность увидеть мир. В графское достоинство возвел побочного брата император Павел I, посчитавший его жертвой ненавистной матери. Бобринские проявили себя на поприще государственном, два из них были министрами путей сообщения...

Вслед за графом домом недолго владела еще одна российская Золушка, чья судьба напоминает судьбу Параши Жемчуговой. Екатерина Семенова родилась, как Параша, крепостной, но стала в силу законов любви княгиней Гагариной. Неграмотную, одаренную большим талантом девушку Москва увидела в театре на Арбатской площади. Она учила роли, слушая их в чужом исполнении... Актрису обучал литературной речи поэт и переводчик "Иллиады" Николай Гнедич. В Петербурге Семенова прославилась как трагедийная актриса, она очаровывала Пушкина. Когда до него дошли слухи, что Семенова в связи с женитьбой решила бросить сцену, поэт взялся за перо:

Ужель умолк волшебный глас

Семеновой, сей чудной Музы?

Ужель, навек оставя нас,

Она расторгла с Фебом узы,

И славы русской луч угас?

Не верю, вновь она восстанет.

Ей вновь готова дань сердец,

Пред нами долго не увянет

Ее торжественный венец.

Екатерину Семенову увековечил Пушкин в первой главе "Евгения Онегина", поставив в один ряд с выдающимися соотечественниками:

Волшебный край! Там в стары годы

Сатиры смелый властелин,

Блистал Фонвизин, друг свободы,

И переимчивый Княжнин;

Там Озеров невольны дани

Народных слез, рукоплесканий

С младой Семеновой делил.

Далее с усадьбой произошла типичная история, ее выкупила казна и приспособила для военно-окружного суда. С тех пор здесь вершат правосудие над служилыми. Так было до революции, так продолжается по сей день рядом с толпой праздношатающейся по пешеходному Арбату публики.

Искусствоведы, не следуя за поэтами, пишут об Арбате без восторгов. Они отмечают, что в отличие от других улиц он сохранил однородность структуры застройки. Что еще в нем, с их точки зрения, хорошего? "Яркие архитектурные и градостроительные акценты почти отсутствуют, что особенно выявляет общее пестрое многообразие стилей, таким образом создается богатый, но лишенный острой динамичности образ, который в наши дни обычно воспринимается как символ исторической застройки Москвы".

Откуда взяться ярким акцентам, если все церкви и колокольни порушены, как многие дома. Сохранившиеся здания изуродованы переделками домовладельцев, выжимавших прибыль с каждого квадратного метра площади. Их надстраивали верхними этажами, объединяли в монолитные блоки...

"Яркий акцент" появился на Арбате, 53, где воссоздан ампирный особняк, принадлежавший в тридцатые годы ХIX века карачевскому предводителю дворянства Н.Н.Хитрово. На месте коммунальных квартир восстановлена анфилада комнат и создан музей "Квартира А.С.Пушкина на Арбате". Длина дома около 28 метров, ширина свыше 10 метров. На втором этаже здесь с февраля по май 1831 года поэт снимал квартиру после свадьбы. У молодых было пять просторных комнат: зал, гостиная, кабинет, спальня, будуар и коридор, 280 квадратных метров общей площади. В квартире воссоздана атмосфера, которой дышал счастливый тогда поэт.

Таким образом Арбату вернули часть великого прошлого, выделили среди всех московских улиц. В городе не сохранилось ни одного дома, где Пушкин жил до отъезда в Петербург. Часто приезжая в Москву (16 раз), он останавливался в гостиницах или у друзей, порой в арбатских переулках. Теперь у Москвы есть пушкинский дом, где он был не гостем, а хозяином, куда приглашал друзей и родственников, где устраивал приемы...

На Арбате разменявший четвертый десяток Пушкин прожил медовый месяц с первой московской красавицей, восемнадцатилетней Натальей Гончаровой. "Натали - моя сто тринадцатая любовь", - сообщал жених в письме княгине В.Ф.Вяземской. Эту необыкновенную пару люди специально приходили смотреть, когда она появлялась в общественных местах. За полгода до венчания влюбленный сочинил сонет "Мадонна", заканчивающийся признанием:

Исполнились мои желания. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейший образец.

После свадьбы Пушкин писал другу: "Я женат - и счастлив: одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось - лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что кажется, я переродился".

Длилось это состояние недолго. В Москве тогда Пушкин ничего не сочинил, отношения с матерью жены, задолжавшей 11 тысяч рублей, не складывались. Более того, после одного объяснения с тещей зять выгнал ее из квартиры.

На лето молодые уехали в столицу и больше в Москве не жили в своей квартире. А нам по поводу этой женитьбы суждено повторять другие пушкинские слова: счастье было так близко, так возможно. Кокетство Натальи Николаевны послужило причиной жгучей ревности мужа, вызвавшего публично домогавшегося ее белокурого красавца Дантеса на дуэль... В молодости цыганка нагадала Пушкину, что умрет он от белой лошади или от блондина из-за жены. Сбылось.

В этом доме, спустя полвека после гибели поэта, не раз останавливался у брата Петр Ильич Чайковский, создавший музыку опер и романсов, адекватную стихам и прозе автора "Евгения Онегина" и "Пиковой дамы".

В советские годы дом служил сценой Окружного самодеятельного театра Красной Армии, чье руководство, как мы знаем, обосновалось на соседних улицах. На этой сцене Всеволод Мейерхольд, опекавший молодых, заприметил Эраста Гарина, дебютировавшего с триумфом в спектакле "Сбитенщик".

"В доме 53 по Арбату, в котором жил А. С. Пушкин после женитьбы (об этом мы тогда не знали), был оборудован чистый и уютный зал мест на 250. В этом зале и состоялось первое представление "Сбитенщика", - вспоминал великий комик Эраст Гарин в книге "С Мейерхольдом".

Напротив дома Хитрово на Арбате, 44, в пушкинские годы проживала графиня Зубова, дочь Александра Суворова. Будучи в дальних походах, он писал ей нежные письма и называл "Суворочкой". Отец выдал ее замуж за генерала графа Николая Зубова, отличавшегося храбростью и богатырской силой. Она пригодилась графу, когда тот нанес первый смертельный удар императору Павлу I, убитому заговорщиками.

Особняк принадлежал в 1868 - 1872 годах Елизавете Николаевне Ушаковой. В молодости она жила на Пресне. Тогда в доме Ушаковых часто видели Пушкина, ухаживавшего за сестрами, Екатериной и Елизаветой. В девичий альбом младшей сестры, будучи влюбленным в Наталью Николаевну, поэт вписал не только стихи. Но и так называемый "Донжуанский список", состоящий из двух столбцов, который дал обильную пищу пушкинистам. Первый столбец насчитывает 16 имен женщин, к которым испытывались серьезные чувства, его заключает "Наталья", руки которой жаждал составитель шутливого перечня. Во втором столбце 18 имен женщин, с которыми связаны были мимолетные увлечения. Пушкин одно время задумал жениться на юной Екатерине Ушаковой, но получил отказ.

Елизавете Ушаковой посвящено шестистишие:

Вы избалованы природой,

Она пристрастна к вам была.

И наша вечная хвала

Вам кажется докучной одой.

Вы сами знаете давно,

Что вас любить немудрено.

Письма Пушкина и написанные о нем воспоминания Елизавета Ушакова перед смертью сожгла.

Другое "яркое пятно" проступило на Арбате, 55. Музей создан в квартире, где родился и вырос Андрей Белый, детально описавший улицу в прозе и стихах:

И на Арбате мчатся в вечность:

Пролеток черных быстротечность,

Рабочий, гимназист, кадет...

Проходят, ветром взвив одежды,

Глупцы, ученые, невежды,

Зарозовеет тихий свет

С зеленой вывески "Надежды"

Над далью дней и далью лет...

Некогда ампирный дом надстроен двумя этажами. В истории русской литературы он известен как пристанище "Аргонавтов". Так назывался литературный кружок, собиравшийся в квартире Андрея Белого, мастера литературы, будущего автора романов "Петербург" и "Москва", поэта "Серебряного века".

Как вспоминал Андрей Белый:

"В морозный пылающий день раздается звонок: меня спрашивают, выхожу я и вижу...

- Блоки".

В тот вечер, вскакивая с мест, восторженные слушатели, лучшие литератороы Москвы, назвали Блока первым поэтом России. С тех пор завязалась дружба поэтов, чуть было не закончившаяся дуэлью из-за любви Андрея Белого к жене Блока, не оставшейся безучастной к его страсти. Ни один великий поэт не воспел своей избранницы так, как это сделал автор стихов о "Прекрасной Даме". И не принес столько мучений. Возвышенное отношение к невесте трансформировалось после венчания в церкви в аномалию: будучи в браке, молодые не вступали в супружеские отношения, что причиняло мучительные страдания Любови Дмитриевне. Заключенный на небесах брак не распался, но утешения каждый из супругов искал на стороне, откуда однажды вернулась Любовь Дмитриевна беременной. Роды закончились смертью ребенка, которого готов был признать своим Блок.

В последний приезд в Москву в мае 1921 года (и за год до этого) тяжело больной Александр Блок жил на Арбате, 51, рядом с домом "Аргонавтов" и домом А.С.Пушкина. Он останавливался в "неуплотненной" квартире профессора Петра Семеновича Когана, марксиста, возглавлявшего тогда недолго пожившую советскую академию художественных наук. На вокзал за гостем прислал автомобиль Лев Каменев, покровитель профессора, глава Московского Совета. Тогда больного осмотрел придворный врач, посчитавший причиной недуга "однообразную пищу", вызвавшую истощение, малокровие, неврастению. Блок выступал не только публично, но и побывал приватным образом в Кремле на квартире Каменева, где читал в кругу его семьи и друзей стихи.

Страдавший бессонницей Блок ночью ходил к храму Христа Спасителя, сопровождаемый Неллей Александровной, женой профессора, в него влюбленной.

Знакомство с членом Политбюро и главой Моссовета не помогло, когда в Кремле решался вопрос о срочном выезде Блока для лечения за границу. Политбюро во главе с Лениным отказало в этой милости, когда же при повторном обсуждении поездку разрешили, было поздно. Поэт умер в мучениях.

"Я помню Арбат. Быстро бежит, шевеля своими тараканьими усами, литературовед П.С.Коган. Его останавливает седой человек и говорит два слова:

- Умер Блок!

И сухой Коган ломается пополам, из его рук выпадает сумка для академического пайка, и профессор оседает на руки встречного, как будто рушится карточный домик, и начинает плакать, как ребенок". Свидетелем этой сцены оказался литератор Вадим Шершеневич, автор неопубликованных при советской власти мемуаров "Великолепный очевидец".

Да, яркие имена вспоминаются, когда рассказываешь об улице.

"На московском Арбате, где мы тогда с женой жили, вижу его студентом, в тужурке серой с золотыми пуговицами и фуражке с синим околышем... Что-то в революции ему давно нравилось. Он ее предчувствовал, ждал. По Арбату поэт не ходил, а летал, всегда спешил. В баррикадные дни пришлось однако ходить с опаской, что вот выскочит из-за угла какой-то черносотенец".

Такими словами описан житель Арбата Андрей Белый. Он не остался перед автором процитированных строк в долгу и оставил нам портрет Бориса Зайцева:

"Борис Константинович Зайцев был и мягок, и добр: в его первых рассказах мне виделся дар: студент "Боря", отпустивший чеховскую бородку, по окончании курса надел широкополую шляпу, наморщил брови и с крючковатой палкой в руке зашагал по Арбату, и все стали спрашивать:

- Кто?

- Борис Зайцев, писатель..."

И этот писатель, дебютировавший в начале века, поспособствовал революции, да еще как. Его квартира на Арбате, 38, на углу со Спасопесковским переулком, где постоянно бывали Леонид Андреев и Андрей Белый, исправно служила явкой революционерам, куда они являлись для конспиративных встреч. Вместе с ними хаживал внедренный в их среду осведомитель охранного отделения. Под квартирой-явкой была квартира, где изготавливались бомбы, рвавшиеся в дни 1905 года.

По Арбату проходил герой романа Максима Горького Клим Самгин, он шел на конспиративную квартиру, где неожиданно для себя получил задание и, как связной, поспешил на баррикаду...

Еще один известный поэт крепко поспособствовал революции. Константин Бальмонт, сосед Бориса Зайцева, обитал в арбатском Большом Толстовском переулке. К моменту поселения здесь успел прославиться в России, побывать во многих странах Европы, добраться до Мексики, где пленился красотой космогонических мифов ацтеков и майя, переведенных им на русский. Поэт с таким же увлечением, как стихи, написал "Анализ иероглифической письменности китайцев". Был Бальмонт, по словам Максима Горького, "дьявольски интересен и талантлив". Полиция преследовала его за стихотворение "Маленький султан", обличавшее монарха, его напечатали в прокламации социал-демократы. В дни революции публиковался поэт в газете большевиков "Новая жизнь", воспевал борьбу "сознательных смелых рабочих", ходил на баррикады. Чтобы избежать ареста, ему пришлось уехать из России. Вернулся на Арбат после всеобщей амнистии по случаю 300-летия дома Романовых...

В дни первой русской революции улицу на протяжении 850 метров перегородили три баррикады! Нигде не было их столько, как здесь. Одной дружиной командовал Сергей Коненков, снимавший мастерскую наверху доходного дома с роскошными квартирами на Арбате, 23, построенного в стиле модерн инженером и подрядчиком Никитой Лазаревым. Он настолько хорош, что на его лестнице снимались многие художественные фильмы, действие которых происходит в начале века.

Свое ателье скульптор превратил в склад оружия и штаб дружины. Когда пушки ударили прямой наводкой по баррикадам, Коненков распустил боевиков и поднялся наверх с любимой девушкой, натурщицей Татьяной Коняевой. И она десять дней стреляла, ходила в разведку, перевязывала раны. Обнаженную красавицу художник увековечил в образе Ники, попавшей в музей...

На холстах запечатлел 1905 год живший на Арбате, 30, Сергей Иванов, автор исторических картин "В Московском приказе", "На сторожевой границе Московского государства", "Поход москвитян". Он же написал "Расстрел", свидетелем которого стал в день похорон Николая Баумана. Под пулями художник переносил раненых, после чего создал картину "Аудитория Московского университета, превращенная в лазарет в ночь с 20 на 21 октября 1905 года". За эти заслуги перед революцией советская власть установила на фасаде дома мемориальную доску с надписью: "Здесь жил русский художник Сергей Васильевич Иванов". Такой чести ни один другой живописец не удостоен, хотя жителями Арбата были многие из них.

После трех революций и гражданской войны все названные мною творцы, за исключением умершего в 1910 году художника Иванова, поспешили подальше от победителей. Бальмонт и Зайцев умерли на чужбине. Белый и Коненков вернулись умирать.

Вдали от родины Бальмонт сочинил одно из лучших стихотворений о Москве:

Ни Рим, где слава дней еще жива;

Ни имена, чей самый звук - услада,

Песнь Мекки и Дамаска, и Багдада

Мне не поют заветные слова,

И мне в Париже ничего не надо,

Одно лишь слово нужно мне, Москва!

Почему именно эта улица стала крепостью с тремя баррикадами? Причина в том, что на Арбате, 25, помещалась художественная студия Ивана Дудина и Константина Юона, единственная, где обучали писать с любой натуры, в том числе обнаженной, что не практиковалось в казенном училище. В студии обучались двести молодых борцов, жаждущих перемен. Они стали порохом революции, строителями баррикад. После боев Юону пришлось долго хлопотать, чтобы власти разрешили возобновить занятия.

В этой школе умели учить, находить таланты. Отсюда пришли в искусство Куприн, Фаворский, Фальк, поэт и художник Давид Бурлюк, архитекторы братья Веснины...

Двух других братьев, книгоиздателей Михаила и Сергея Сабашниковых звали "два брата с Арбата". Они родились в Большом Левшинском переулке. Их отец сибиряк золотопромышленник Василий Сабашников купил землю на солнечной стороне Арбата, 26, и заказал архитектору А.Каминскому особняк. Он его построил в ретроспективном стиле барокко. Братья пошли было учиться в Поливановскую гимназию на Пречистенке, но даже она не удовлетворила желание семьи дать детям наилучшее образование. Поэтому в дом зачастили учителя, будущий академик Николай Тихомиров, будущий академик Федор Корш, с которым дети читали в подлиннике Гомера и Овидия, известный ботаник Петр Маевский...

Первыми книгами Сабашниковых стали лекции учителей. Под маркой респектабельного научного "Издания М. и С.Сабашниковых" до революции вышло 600 названий книг, многие из них не устарели до наших дней. Издательство выпустило в 1917 году лучший путеводитель "По Москве" под редакцией профессора Николая Гейнике. В нем около 700 страниц. По ним видно, какую Москву мы потеряли, когда вышел этот том. (Переиздан в 1991 году, когда пала советская власть.)

Арбат оказался среди улиц, переживших строительную лихорадку. Над его ампирными старожилами в один-два этажа поднялись доходные дома с лифтами, телефоном, горячей водой. Жителями домов стали преуспевавшие коммерсанты, чиновники, присяжные поверенные, архитекторы, врачи. О последних - редко вспоминают, когда пишут об Арбате.

А между тем на улице во второй половине ХIX века возникло Oбщество русских врачей. Его основали замечательные люди. Профессор Федор Иванович Иноземцев первый сделал операцию под эфирным наркозом, основал "Московскую медицинскую газету", первую поликлинику. Имя бальнеолога Семена Алексеевича Смирнова носит "Смирновская" вода, открытая им. Вокруг них объединились отечественные медики. На Арбате, 25, на втором этаже в 1870 году открылась общедоступная лечебница. Днем в ней принимали больных, вечером делались научные доклады. Первый этаж заняла аптека, где за прилавками стали русские фармацевты, а не немецкие, как это практиковалось со времен Алексея Михайловича.

На улице и в арбатских переулках проживало перед революцией около 100 частнопрактикующих врачей. В то время как литераторов (на этом пространстве) можно было пересчитать по пальцам. Вот и выходит, что к 1917 году Арбат стал не столько районом поэтов, сколько врачей. Две арбатские аптеки пережили три революции и две мировые войны, они функционируют поныне по соседству с несколькими поликлиниками и больницами.

Много проживало в округе адвокатов, присяжных поверенных и помощников присяжных поверенных. Самый известный из них князь Александр Иванович Урусов, владевший домом на Арбате, 32. Князь-либерал прославился речами на многих политических процессах, где с блеском защищал врагов царя, князей и всех прочих владельцев имений, усадеб, фабрик, земли и строений. Счастье князя, не дожил до Октября.

Как прежде, горят огни "Праги". На ее месте торговал трактир, называвшийся завсегдатаями-извозчиками "Брагой". Вином и водкой баловались здесь давно. Но после того как мастерски игравший на бильярде купец Петр Тарарыкин выиграл заведение, он решил: хватит извозчикам выпивать на видном месте. По его заданию Лев Кекушев перестроил рядовой трактир в классный ресторан не с одним, а множеством залов, кухней русской и французской. Не для ямщиков - буржуазии. И с бильярдом! В годы мировой войны (созидали и тогда!) появилась верхняя надстройка, "Прага" стала такой, какой мы ее знаем, похожей на корабль.

Кухня нового ресторана пришлась по вкусу профессорам Консерватории и Университета, артистам, художникам, врачам, ученым. Ежегодно музыканты устраивали здесь "рубинштейновские обеды" в память основателя Московской консерватории Николая Рубинштейна. В ресторане прошел банкет в честь Ильи Репина по случаю успешной реставрации картины "Иван Грозный и сын его Иван", порезанной маньяком. Писатели принимали в "Праге" Эмиля Верхарна...

Вдоль улицы тянулись небольшие гостиницы, меблированные комнаты. "Жил я на Арбате, рядом с рестораном "Прага", в номерах "Столица", - это цитата из рассказа Ивана Бунина, описывающего историю любви студента Консерватории, встретившего здесь девушку по имени Муза. Гостиница ему была хорошо знакома как постояльцу.

Прежде протяженный двухэтажный дом секунд-майора Загряжского выделялся шестиколонным портиком. Его приобрел генерал Альфонс Шанявский, завещавший городу Москве это строение вместе с другими, образующими большое домовладение на Арбате, 4. Завещал с условием, что в них здесь будет основан народный университет; или же доход от аренды строений пойдет на содержание университета, построенного на капитал генерала в другом месте Москвы, не позже чем через три года после его смерти. Так и поступили, как завещал генерал, не успевший увидеть реализованной мечту жизни. Университет имени А. Шанявского основали на Миусской площади. В его аудиториях читали лекции лучшие московские профессора, учился Сергей Есенин, множество студентов, которые могли поступить сюда без всяких ограничений, связанных с полом, образованием, вероисповеданием, принятых в императорских университетах. В годы мировой войны в народном университете училось около 6 тысяч студентов, столько же, сколько в Московском университете. Их объединили после революции.

Она не обошла Арбат ни в 1905-м, ни в 1917 году. На самый высокий доходный дом, 51, красногвардейцы водрузили пулемет и поливали огнем прохожих-"буржуев". Как писал очевидец Андрей Белый, "один дом-большевик победил весь район".

К тому времени Арбат превратился в торговую улицу, почти в каждом доме на первом этаже, исключая разве что Военно-окружной суд, помещались лавки, магазины, кафе, трактиры, гостиницы. За крайними домами на площади шумел-гудел Смоленский рынок. Через него проходил путь к Киевскому вокзалу, оказавшему большое влияние на расцвет торговли, побуждавшей предпринимателей открывать меблированные комнаты, питейные и прочие заведения не только для москвичей, но и приезжих.

Нигде в центре не появилось столько доходных домов, как на Арбате. Они заполняют большую часть улицы, за сто лет до 1917 года бывшую сплошь деревянной, одно-двухэтажной, состоявшую из особняков в стиле ампир. Уверен, вскоре и эти строения, безжалостно уничтожавшиеся при советской власти, будут изучаться и оберегаться как памятники архитектуры. Нет двух одинаковых доходных домов, каждый хозяин хотел не походить на соседа, выглядеть лучше и богаче. Многим это удавалось. Достаточно пройти по Арбату, чтобы убедиться в достоинствах зданий, появившихся в начале ХХ века.

Арбат вымер через год после Октября. Марина Цветаева записывала в дневнике: "Живу с Алей и Ириной (Але 6 лет, Ирине 2 года 7 месяцев) в Борисоглебском переулке, против двух деревьев, в чердачной комнате, бывшей Сережиной. Муки нет, хлеба нет, под письменным столом фунтов 12 картофеля, остаток от пуда, одолженного соседями, - весь запас". Вскоре после этого похоронила она младшую дочь, умершую в приюте, куда пришлось отдать младшего ребенка, чтобы спасти старшую дочь, поражавшую ярковыраженным литературным даром.

Цветаевой принадлежат слова: "А Арбат велик..." Она последовала за Бальмонтом, за теми, кто эмигрировал из страны. Вернулась, чтобы отмучиться и умереть с петлей на шее...

Ожил Арбат в годы нэпа. Зажглись огни в бывшем особняке Сабашниковых, перестроенном под театр. На его сцену 27 февраля 1922 года вышли молодые артисты и показали веселое представление "Принцесса Турандот". С тех пор этот спектакль не сходит со сцены Театра Вахтангова. В дни первого триумфа учеников режиссер умирал в арбатском переулке.

В бывшую "Прагу", аукционный зал, выжившие после гражданской войны обитатели Арбата понесли остатки былой роскоши, картины, мебель, посуду, фамильные драгоценности, спасенные от патрулей красногвардейцев и чекистов. Этот аукцион описан Ильфом и Петровым в "Двенадцати стульях", как раз здесь великий комбинатор безуспешно пытался купить мебельный гарнитур мадам Петуховой. Но не смог, потому что его компаньон прокутил деньги рядом с аукционом, в арбатской столовой, воспетой Владимиром Маяковским:

Здоровье и радость - высшие блага

В столовой "Моссельпрома" (бывшая "Прага").

Там весело, чисто, светло, уютно,

Обеды вкусны, пиво не мутно.

Все пошло прахом в "год великого перелома". Не стало "Моссельпрома" и его образцовой столовой, закрылся "Арбатский подвальчик", где прожигали жизнь любители выпить и закусить. Исчезли частные магазины и кафе...

Все эти перемены нравились молодому советскому писателю, вернувшемуся с гражданской войны победителем, запримеченному Максимом Горьким. Продолжая традицию Андрея Белого и Бориса Зайцева, новоявленный арбатец Николай Зарудин написал очерк об Арбате. Бывшему красноармейцу дали комнату в "доме-большевике", где на паркете остались следы, оставленные печкой красногвардейцев 1917 года. Ему по душе пришлась архитектура нового здания почты, "простого и трезвого, как геометрический чертеж". Арбатский телефонный узел построили среди старинных особняков.

Ностальгии по прошлому Зарудин не испытывал, он его не знал. Почта поднялась там, где стоял дом лихого гусара Мишеля Комарова, катавшего по пустому Арбату на лихаче красавицу жену, где-то им похищенную. На глазах бывшего красноармейца исчезли частные магазины и лавки. По асфальту пошли автобусы, под землей побежали поезда метро, появились на улице новые люди рабфаковцы, студенты, молодые инженеры, окончившие советские институты. "И сама улица, как будто вровень с людьми, стала строже, просторнее, с каждым днем все осмысленнее, чище и светлее течет ее жизнь", - так заключал очерк писатель. Этот романтик назвал сборник рассказов "Страна смысла" и не догадывался, что в родной стране процесс осмысления закончится его собственным арестом и казнью.

Арбатцы нескольких поколений, сами того не подозревая, рыли могилу улице святого Николая, как назвал Арбат Борис Зайцев, "Миколиной улице", по определению Андрея Белого.

Все начиналось с кружков западников и славянофилов. Один из них, описанный Александром Герценом в "Былом и думах", собирался поговорить на квартире Николая Огарева, в особняке на Арбате, 31. В современном доме можно увидеть в левой его части стену старого особняка, куда спешили демократы, обуреваемые жаждой свободы.

Другой умеренный кружок сходился на Арбате, 23, где в особняке с антресолями снимал квартиру идеолог славянофилов Алексей Хомяков, ставший позднее хозяином дома на Собачьей площадке. Дебаты годами происходили в зале, названной их участниками, "говорильней".

Ни до чего западники и славянофилы не договорились. Им на смену пришли люди другого склада. На Арбате, 6, вокруг Николая Ишутина, двоюродного брата Дмитрия Каракозова, стрелявшего неудачно в Александра II, объединился другой кружок единомышленников. Тайком от полиции штудировали здесь Чернышевского и Маркса, читали "Колокол" Герцена. После выстрела в царя Ишутина приговорили к смерти, он умер, сойдя с ума, в тюрьме в 1875 году.

В дворовом флигеле на Арбате, 9, Ипполит Мышкин, такой же радикал, наладил за год до гибели Ишутина подпольную типографию, звавшую крестьян к топору. Мышкин под видом жандармского поручика добрался до Вилюйска, чтобы освободить Чернышевского. Мышкина отправили на каторгу. После побега снова судили и расстреляли в 1885 году.

Всех революционеров-террористов, начинавших охоту на Александра II, пережила член исполкома "Народной воли" Вера Фигнер, умершая в 1942 году в возрасте 90 лет. Ее приговаривали к смертной казни, замененной вечной каторгой. Двадцать лет она отсидела в одиночной камере. После 1917 года отошла от политики, занялась литературой, мемуарами. Это позволило избежать Лубянки и жить в глубокой старости на Арбате, 45...

Три года жителем Арбата, 30, состоял дворянин Алексей Плещеев, автор стихов, вдохновлявших молодых революционеров, заучивавших наизусть его призыв:

Вперед! без страха и сомненья

На подвиг доблестный, друзья!

Зарю святого искупленья

Уж в небесах завидел я!

Блажен, кто жизнь в борьбе кровавой,

В заботах тяжких истощил;

Как раб ленивый и лукавый,

Талант свой в землю не зарыл!

Приговоренный к казни по общему с Федором Достоевским приговору, по "делу петрашевцев", после десяти лет ссылки вернулся поэт-демократ в Москву, но взглядов, как Федор Михайлович, не изменил...

Кто кого разбудил, кто был близок, кто далек от народа, мы все знаем по статьям Ленина. Два его ближайших соратника, Каменев и Зиновьев, посмели наперекор Ильичу выступить против восстания 25 октября в Петрограде. Ленин назвал обоих "штрейкбрехерами революции". Вождь никогда не забывал этого. Но простил временное отступление от большевизма. Обоих друзей "штрейбрехеров", возвысил, одному отдал в управление Москву, другому Петроград. Странным был большевиком Лев Борисович Розенфельд, избравший псевдоним от слова камень. В отличие от других ленинцев не ратовал за поражение своего правительства в мировой войне, выступал за союз с другими социалистическими партиями. Сидел, как все товарищи, в тюрьмах, зимовал в лютой части Сибири, но не отвердел, как сталь, как Сталин, которого предложил избрать Генеральным секретарем... Каменев выезжал на Лубянку дискутировать с Николаем Бердяевым перед тем, как того посадили на "философский пароход" и выслали на чужбину без права возвращения.

Каменев жил в Кремле, пока не оказался перед арестом на предпоследней станции, на Арбате. Сюда же переехал Григорий Зиновьев, лишенный высших постов в партии, получив квартиру в "доме с рыцарями", на Арбате, 35. На его письменном столе перед арестом громоздились фолианты многотомного собрания сочинений Пушкина. Оно вышло стараниями Льва Каменева, жившего после опалы в Карманицком переулке, 3. Играя в кошки-мышки, Сталин, перед тем как казнить, назначил бывшего соратника директором "Пушкинского Дома", директором Института мировой литературы, директором издательства "Academia", выпустившего при нем лучшее академическое издание сочинений поэта.

Увидеть тогда поверженных соратников Ленина с томами Пушкина в руках было все равно, что - верующих перед смертью с Библией. С литературой у опальных вождей получалось хорошо, лучше чем с мировой революцией. Но было поздно. Заняться литературой Сталин бывшим членам триумвирата не дал. Каменеву и Зиновьеву пришлось пройти по всем выстроенным ими же самими станциям большевистской Голгофы: травля, арест, внутренняя тюрьма Лубянки, пытки, самооговор, суд, позор, казнь.

Революции, начинаясь поэтично, со знаменами, митингами и демонстрациями, заканчиваются прозаично. Возбуждают волну публицисты, ораторы, они берут власть, но быстро отдают ее другим, не столь писучим и говорливым. Так было в 1917 так произошло в 1991-м.

Всех палачей и друзей пережил философ Алексей Лосев, не высланный вместе с Бердяевым и другими мыслителями на "философском пароходе". Его мытарили по лагерям и тюрьмам, лишали прав и возвращали их, позволяли читать лекции и выгоняли из Московского университета. Бомба разрушила дом на Воздвиженке (где Ленин дискутировал с В.В.), в котором жил недобитый профессор, строитель Беломорканала. С 1944 года до смерти в 1988 году занимал он на Арбате, 33, квартиру № 20, ставшую светом в окошке для тех, кто знал: живет в Москве и творит не сломленный большевиками последний великий философ "серебряного века".

На голову философа посыпались удары после того, как его недобрым словом помянул в одной из статей Максим Горький, на склоне лет, как в молодости, взявшийся помогать партии. Приехав в Москву из Италии, до того как окончательно вернуться из эмиграции, писатель побывал на Арбате, 23. Лифт после революции не починили. Пришлось ему, страдавшему одышкой, подняться пешком по лестнице в мансарду, мастерскую Павла Корина. Тогда художник задумал написать полотно "Уходящая Русь", о которой говорила вся Москва. Он хотел показать пасхальную службу в Успенском соборе 1918 года, из которого навсегда, как ему тогда казалось, уходит прошлое, олицетворявшееся в образах отцов церкви и верующих. Горький захотел посмотреть эскизы, после чего помог художнику получить новую мастерскую, соткать полотно для задуманной картины. Но написать ее Павел Корин не решился.

Эту большую задачу, но в ином ключе, решает в дни, когда пишу эту книгу, Илья Глазунов. На огромном холсте, 4 на 8 метров, он создает картину "Разгром храма в пасхальную ночь"...

Крепись, арбатец, в трудной доле:

Не может изъяснить язык,

Коль славен наш Арбат в "Миколе",

Сквозь глад и мор, и трус и зык.

Автор этих строк Андрей Белый, умерший в 1934 году, не представлял, какой глад и мор, трус и зык сметет всех Микол и аборигенов Арбата, когда начнется "большой террор". Многих увезли тогда из "дома с рыцарями", построенного в 1912 году. То было здание нового поколения, доходный дом с гимназией и детским садом! Его заселила после революции номенклатура, которая пошла потом на расстрел. Пощадил Сталин Николая Подвойского, бывшего председателя Военно-Революционного Комитета в Петрограде 1917 года, бравшего Зимний.

А в Смольном, в думах о битве и войске,

Ильич гримированный мечет шажки,

А перед картой Антонов с Подвойским

Втыкают в места атак флажки.

Из двух упомянутых Маяковским героев штурма Зимнего, Антонова-Овсеенко, того, кто низложил Временное правительство, Сталин расстрелял. Другого - помиловал потому, что Подвойский в давнем споре в годы гражданской войны вождя с Троцким поддержал будущего генсекретаря. Память у него была отличная.

Арестовали тогда молодого инженера, жителя "дома-большевика" Анатолия Рыбакова, отправив строить социализм за колючей проволокой. Увезли ночью его соседей, сослуживцев, знакомых, друзей. О них он напишет "Дети Арбата", роман о тех, кто страдал на улице, где родился Суворов, любил Пушкин, рос сиротой Окуд-жава...

Вдоль Арбата день и ночь несли вахту "топтуны", секретные сотрудники госбезопасности, охранявшие правительственную трассу, "Военно-грузинскую дорогу".

...И льну душой к заветному Кремлю,

И усача кремлевского люблю,

И самого себя люблю за это.

На глазах Булата и всех арбатцев утром и вечером проносилась черная машина Сталина и машина его охранников. Они мчались в Дорогомилово, на Можайское шоссе и сворачивали налево в Волынское, подмосковное село, где за высоким забором притаилась в зелени сада "ближняя дача" вождя.

На фоне непросохшего белья

Руины человечьего жилья,

Крутые плечи дворника Алима...

В Дорогомилово из тьмы Кремля,

Усы прокуренные шевеля,

Мой соплеменник пролетает мимо.

Одни "дети Арбата" погибли в лагерях. Другим, как Саше Панкратову, герою романа Бориса Рыбакова, повезло. Их не расстреляли, они ушли на фронт и вернулись с победой в коммунальные квартиры, обветшавшие дома. Об одном из них, где на первом этаже "Зоомагазин", с предвоенных лет знали все дети по стихам Агнии Барто:

На Арбате в магазине

За окном устроен сад.

Там летает голубь синий,

Снегири в окне свистят.

Из окон четвертого этажа дома со снегирями на Арбате, 30, разносились далеко окрест звуки рояля. Их слышали все во дворе, и даже не сведущие в музыке жильцы понимали, играет Мастер. В коммунальной квартире, где в двух комнатах обитали профессор консерватории Ксения Дорлиак и ее дочь, певица Нина Дорлиак, играл Святослав Рихтер, тогда не известный миру гений.

Во дворе этого дома живет Джуна, ставшая жителем Арбата не без помощи Юрия Андропова, интересовавшимся паранормальными явлениями. "Надо благоустроить!" - решил Генеральный секретарь, когда возникла проблема у Джуны с жильем. Сюда к ней приходил Федерико Феллини и Джульетта Мазина, многие великие артисты, писатели, художники нашего времени. Ее руки видели Высоцкий, Тарковский, Плисецкая, Ахмадулина, Вознеснский, посвятивший ей несколько стихотворений.

Песня Владимира Высоцкого, побывавшего у Джуны с Иосифом Кобзоном за несколько дней до смерти, словно написана о ней:

Без умолку безумная девица

Кричала: "Ясно вижу Трою павшей в прах!"

Но ясновидцев, впрочем, как и очевидцев,

Во все века сжигали люди на кострах".

Пытались расправиться и с Джуной. Пришлось ей доказывать свою правоту в арбатском переулке, за тюремной стеной института судебной медицины имени Сербского. Из него она вышла победительницей.

Напротив дома Окуджавы, на Арбате, 44, жил другой поэт. Он страдал от нищеты, пил, сочинял стихи, даровавшие ему посмертную славу.

Живу в своей квартире

Тем, что пилю дрова.

Арбат, 44,

Квартира 22...

Это написал в годы войны Николай Иванович Глазков, проживший шестьдесят лет и умерший в 1979 году. Печатали его редко. Он выпускал рукописные книжечки, которые называл "Самсебяиздат". Спустя десять лет после смерти вышло "Избранное", откуда я цитирую последние четыре строки:

Скажу неискренно

Пройдет бесследно,

А смерть бессмысленна,

А мысль - бессмертна.

Жителем Арбата, 44, явочной квартиры НКВД, перед тем как 20 июня 1942 года вылететь за линию фронта, был Дмитрий Николаевич Медведев, великий разведчик ХХ века, командир отряда "Победители". Его создал генерал Павел Судоплатов для диверсий и террористических актов в германском тылу. В расположении отряда приземлился через два месяца агент Николай Кузнецов, он же обер-лейтенант Пауль Зиберт. Его подвиги стали сюжетом фильмов. Кузнецов посмертно удостоен звания Героя Советского Союза. О нем написал полковник Дмитрий Медведев, ставший писателем. Известность ему принесли "Это было под Ровно" и другие книги о войне, где полковник, друг и соратник Кузнецова, заслужил звезду Героя и четыре ордена Ленина, не считая других боевых орденов и медалей.

Еще один поэт, Павел Антокольский, жил одно время в коммунальной квартире в доходном доме на Арбате, 28. Отсюда ушел на фронт двадцатилетний лейтенант Владимир Антокольский и погиб. Его смерть вдохновила отца написать поэму "Сын", за которую ему присудили Сталинскую премию.

С первых дней появления на свет шестнадцать лет прожил Окуджава на Арбате, 43, в четырехэтажном доме, надстроенном перед войной. Его не арестовали, взяли отца-грузина и мать-армянку. Отец, друг Орджоникидзе, соратника Сталина, погиб, будучи секретарем горкома. Мать, секретарь райкома, выжила. Я ее видел в глубокой старости, когда она молча ходила по квартире в Безбожном переулке, в писательском доме, где жил поэт последние годы.

Я выселен с Арбата - арбатский эмигрант.

В Безбожном переулке хиреет мой талант.

Вокруг чужие лица, безвестные места,

Хоть сауна напротив, да фауна не та.

- Для меня Арбат - моя родина, здесь я стал сочинять стихи, много о нем написал... С позиций написанного посмотрел на Арбат, и добавилась моя к нему вторая любовь. Я хотел бы, чтобы улица оставалась родной для тех, кто на ней живет, и близкой для тех, кто здесь бывает, - сказал мне Булат Окуджава и продолжил:

- В мои годы на Арбате в каждой подворотне был свой климат, свое наречие, свое мышление. На Арбате, на его площадках, в его сквериках вырастали дети, там они начинали воспитание, дышали воздухом истории. Здесь заражались патриотизмом. Люди без прошлого - полулюди. По-моему, ключ к патриотизму - это медленное вдыхание ароматов родины. Я отличу прирожденного арбатца от того, кто родился на Басманной, по интонации, акценту.

К Арбату, своему двору долгие годы приближался с трепетом, входил в него со слезами... Деревья, которые сажал, стали большими. Жильцы все новые. Снимали меня здесь операторы телевидения. Появились любопытные, вышла с трудом из подъезда старая женщина. Вспомнили мы друг друга. Видел я ее молодой, красивой тонконогой женой любимца двора, слесаря- виртуоза своего дела Паши, который ее привел в наш дом...

Надеюсь, "кирка, бульдозер и топор не сподобятся к Арбату подобраться". К нему моя любовь, как мир, стара. Он нужен нам и потомкам.

Москва прощалась с поэтом на Арбате, в театре Вахтангова, 18 июня 1997 года. Последний раз таких похорон удостаивался Владимир Высоцкий, другой поэт, исполнявший стихи под гитару на собственные мелодии.

Песни Булата магнитофоны разнесли по всей Москве и России. Этим миниатюрам суждена долгая жизнь, в них выражены сокровенные мысли и чувства народа. Окуджава играл на гитаре, как мне сказал, всего тремя, потом семью аккордами, но играл на струнах души миллионов...

Окуджава с настороженностью отнесся к идее пешеходной улицы, в последние годы не раз говорил, Арбата больше нет. Прежде чем закрывать движение транспорта, нужно было дать ему другой путь, отремонтировать капитально дома, переселить учреждения, каким не место там, где под окнами ходят толпы.

Тяжело раненный Арбат изнемогает под грузом проблем. Он сумрачен по ночам, несмотря на огни фонарей, служащих декорацией неудачного спектакля, разыгранного на старой улице...

В устье Арбата после войны поднялся над Смоленской площадью высотный дом Министерства иностранных дел, построенный по проекту Владимира Гельфрейха, того, кто много лет в соавторстве с Борисом Иофаном проектировал Дворец Советов. Тогда они на бумаге выработали новый стиль, его иногда называют сталинским ордером. Гельфрейх применил найденные пластические формы с блеском, построил красивейшее из высотных зданий. Не хотел автор водружать над домом башню со звездой, как это делали все архитекторы других высоток. Проезжавший по Арбату Сталин исправил это отступление от канона. Пришлось поднимать над зданием конус башни. Но она осталась без звезды, от нее помогла избавиться смерть тирана.

А у истока Арбата на месте сломанных строений возвели многоэтажный торгово-деловой центр...

Глава седьмая

ПОВАРСКАЯ

Улица под липами. - Особняки начала ХХ века.

Архитектор Ольгерд Пиотрович. - Где началась

власть Советов. - Симеон Столпник без крестов и под крестами. Разрушенные храмы. - Сергей

Морозов, брат Саввы. - Старый вяз на пустыре. - Три памятника архитектуры. - Улица Лермонтова. - Измена Н. Ф. И. - Усадьба "Войны и мира". - Александр Дюма-отец у Нарышкиных. - Прототип

Костанжогло. - Загул Гаврилы Державина.

Братья Милютины. - Любовницы графа

Аракчеева. - Галич поет в Дубовом зале. - Бунин бежит из "красной Москвы". - Бесстрашие Бориса Пильняка. - "Китти, отдай Боттичелли!".

6-ой Дом Советов.- Наркомат Сталина.

Маршалы судят маршалов. - Училище сестер

Гнесиных. - Сергей Михалков знакомится с Ильей Глазуновым. - ИМЛИ и "Тихий Дон".

По сравнению с Арбатом Поварская выглядит тихой и малолюдной, без магазинов и ресторанов. По ней никогда не прокладывалась линия конки и трамвая. Значение торговой дороги в Новгород утратила она в XV веке. Но торжественный вьезд в столицу из новгородских походов великий князь Иван III и царь Иван Грозный осуществляли по ней. Царь взял улицу в опричнину и заселил причисленными к ней князьями и дворянами. Их дворы начали теснить коренных жителей Поварской слободы - поваров, давших название улице. Чем занимались другие ее обитатели напоминают названия Столового, Хлебного, Скатертного, Ножевого переулков.

Когда царский двор переехал на берега Невы, слободу упразднили. На улице и в переулках со столь приземленным названием начал формироваться один из самых аристократических уголков Москвы. В особняках Поварской до 1917 года жили князья и графы, не утратившие состояния. Титулованное дворянство удерживало позиции, соседствуя с богатейшими купеческими фамилиями, Рябушинской Верой Сергеевной и Тарарыкиным Сергеем Петровичем, владельцем "Праги". Зубовы, Гагарины, Шуваловы не давали вторгнуться под окна транспорту, лавкам, трактирам. Закрылся "казенный питейный дом", торговавший с конца XVIII века на углу с Малым Ржевским.

"Нет улицы, которая была бы так пряма и ровна, как сия. На ней нет величественных зданий, но она очень красива", - описывает Поварскую путеводитель 1831 года.

С конца ХIX века Поварскую можно было бы на немецкий манер называть "Unter der Linden", потому что ее с обеих сторон засадили липами. Часть из них дожила да наших дней. Сравнивали не без оснований Поварскую с Миллионной в Санкт-Петербурге, где красовались дворцы самых знатных и богатых аристократов Российской империи.

Поварская даже в начале ХХ века застраивалась не только доходными домами, но и особняками. Их проекты заказывались модным и дорогим архитекторам. Александр Каминский выстроил особняк на Поварской, 21. Другой известный архитектор, Адольф Эрихсон - автор особняка на Поварской, 40. Маститый Лев Кекушев отличился особняком в стиле модерн на Поварской, 44, купленном текстильным фабрикантом И. А. Миндовским. Под его именем здание значится в "Памятниках архитектуры Москвы", как одно из лучших произведений не только мастера, но и стиля, недолго господствовавшего в Москве. В этом же стиле, но другого рисунка, особняк, построен Кекушевым рядом, на Поварской, 42.

Возле особняков Кекушева архитектор Адольф Зелигсон, строивший после Петербурга и Парижа в Москве, возвел роскошный особняк в стиле ренессанс на Поварской, 46, где жила жена банкира Елена Шлосберг.

Чуть ли не половина улицы перед революцией состояла из особняков, соседствовавших с монументальными доходными домами. Самый большой из них на Поварской, 26, проектировал Ольгерд Пиотрович, один из трех братьев-архитекторов, выпускников Московского училища живописи, ваяния и зодчества, которые застраивали Москву на рубеже веков. Еще один доходный дом этого автора предстает на Поварской, 10. Ольгерда Пиотровича характеризуют как "самого плодовитого в Москве строителя доходных домов среднего класса". В коротком историческом промежутке до начала войны 1914 года Ольгерд Пиотрович соорудил сорок крупных зданий в центре и свыше ста небольших - на окраинах.

Классик архитектуры Роман Клейн рядом с доходным домом Пиотровича возводит доходный дом на Поварской, 22. Улица, как видим, застраивалась лучшими зодчими своего времени. И эта красавица попала под горячую руку Никиты Хрущева, утвердившего проект Нового Арбата. Чтобы магистраль могла пройти прямо на Запад, сломали на углу с Большой Молчановкой дом с ротондой, памятный многим коренным москвичам. В нем помещалась 5-я гимназия, образовавшаяся в 1864 году из нескольких параллельных классов разросшейся 1-й гимназии на Волхонке. Ее учениками были в одно время Борис Пастернак и Владимир Маяковский. Здесь он проучился всего год, начал как раз тогда, по его словам, "скрипеть", писать стихи, брошенные ради революции. Недоучившегося 14-летнего гимназиста большевики принимают в партию и вводят в состав МК!

Снесли капитальные дома на площади, бульварах, в истоке улицы, по обеим ее сторонам. Теперь Поварская начинается не с Арбатской площади, а от Мерзляковского переулка глухим торцом стены дома, лишенного лица. "Содержатель партикулярной аптеки" некто Н. Д. Кондиков построил это угловое здание в 1757 году, оно слилось в ХIX веке с более поздними постройками, образовав пятиэтажный дом. Внизу помещалась популярная аптека. Наверху устроили театральный зал на 300 мест, где играли любительские труппы. Во всех советских путеводителях театр непременно упоминался. Не столько потому, что в нем в 1905 году выступала студия, руководимая молодым Всеволодом Мейерхольдом, сколько потому, что в этом театре 21 ноября того года собрались на первое, историческое заседание депутаты Московского Совета. Того самого, что осуществил через месяц Декабрьскую революцию, потопленную в крови. То есть с этого места началась советская власть, утвердившаяся двенадцать лет спустя по всей стране. Казалось бы, реликвия, святыня революции. Но такая то была власть, что не берегла памятники даже собственной истории.

С большим трудом удалось ревнителям старины, среди которых громче всех раздавался голос молодого Ильи Глазунова, спасти от сноса храм Симеона Столпника. Безглавый, обрубленный в тридцатые годы храм казался сараем. Древность выдавали вмурованные в стены могильные плиты с полустертыми надписями на камне... Фасад церкви восстановили и водрузили было на куполах кресты. Но по команде первого секретаря горкома партии Виктора Гришина срезали их автогеном. Много лет торчали в небе штыри над куполами...

Эту каменную церковь, на месте деревянной, выложили в 1679 году в стиле нарышкинского барокко. Заказчиком выступал царь Федор Алексеевич, сводный брат Петра I. На пригорке появился четверик под пятью главами, два придела и шатровая колокольня. Главный престол в честь Введения. (Праздник Введения празднуется 21 ноября. В этот день Иоаким и Анна по данному ими Богу обету ввели в Иерусалимский храм Пресвятую Деву Марию и оставили ее здесь на попечение священнослужителей в возрасте трех лет. Но называется церковь по приделу Симеона Столпника. Этот аскет на Дивной горе близ Антиохии просвящал простых людей и византийских царей. Сорок лет подвизался святой на построенном им столпе, подолгу существовал без еды и воды, умерщвляя плоть, возвышая дух ради веры, за что удостоился звания Столпника. Умер в 459 году.)

В седьмой главе "Евгения Онегина" мать Татьяны Лариной, представляя дочь-невесту тетке, слышит от нее:

"Кузина, помнишь Грандисона?"

- Как Грандисон?..а, Грандисон!

Да, помню, помню. Где же он?

"В Москве, живет у Симеона;

Меня в сочельник навестил;

Недавно сына он женилII".

В храме, как уже говорилось, тайно обвенчался с Прасковьей Ковалевой-Жемчуговой граф Николай Шереметев. Живший на Малой Молчановке 25-летний Сергей Аксаков привел к венцу Ольгу Заплатину. Священник церкви причащал умиравшего Николая Гоголя, ходившего сюда истово молиться в последние дни жизни.

Храм вернули верующим в 1990 году. Тогда же, на закате советской власти, отличившийся при возрождении Данилова монастыря заместитель председателя Московского Совета Александр Матросов восстановил ажурные позолоченные кресты. Как рассказал он, никто в Московском горкоме партии не решался позволить на месте штырей водрузить кресты. Ни заведующий идеологическим отделом, ни секретарь горкома по идеологии не брали на себя такую ответственность, опасаясь последствий такого шага. Лишь дойдя до первого секретаря МГК (им был после Бориса Ельцина недолгое время ленинградец, недавний директор завода, Лев Зайков) удалось получить санкцию и исполнить задуманное.

Симеон Столпник таким образом уцелел. Но три другие поварские церкви уничтожены. Когда Марина Цветаева, жившая после свадьбы в переулке Поварской, шла по улице, то на углу, поворачивая к себе домой, непременно крестилась, глядя на Бориса и Глеба. Построен храм был в конце XVII века при Борисе Годунове и назван именем его ангела. На одной из икон Спаса Нерукотворного была надпись, что писал ее в 1685 году Симон Ушаков с учеником Никитой. Новые стены появились в конце XVIII века в классическом стиле. На улицу выходила колоннада с портиком, а над ним возвышался барабан и купол. К храму примыкали трапезная и колокольня с островерхим шпилем, увенчанным маленьким крестом. Все эти строения заполняли владение на Поварской, 30-36.

Напротив Бориса и Глеба на Поварской, 15, на углу с Большим Ржевским переулком стояла церковь в честь Ржевской иконы Божьей Матери. И этот храм до уничтожения простоял свыше трехсот лет. (В Воскресенской летописи содержится известие, что в Москву в 1540 году из города Ржева принесены были две чудотворные иконы - Одигитрии и Честного Креста. В переводе с греческого одигитрия означает - путеводительница. Так называлась икона Богородицы в Царьграде-Константинополе, покровительствовавшая мореплавателям. В России Одигитрией именовали обычно икону Смоленской Божьей Матери).

На том месте, где иконы торжественно встретили, Иван Грозный повелел установить храм Богородицы. У него в XVII веке появился придел Косьмы и Дамиана, спустя век - еще один придел Николая Чудотворца и колокольня.

В дни разграбления русских церквей 1922 года из этого рядового московского приходского храма вывезли 4, 5 золотника золота, 22 фунта 84 золотника серебра, 20 драгоценных камней, 5 предметов из золота, бирюзы и жемчуга...

...Еще одна порушенная церковь Рождества Христова в Кудрине замыкала строй храмов в устье Поварской, 33. Ее основали стрельцы на земле села Кудрино, давшего название Кудринской площади. Пятиглавый храм в камне возвели в конце XVII века. В следующем веке появились два придела Казанской Божьей Матери и Тихвинской Богоматери.

(Копия иконы Богоматери, присланой из Казани князю Дмитрию Пожарскому, вдохновляла москвичей в дни сражения с поляками в 1612 году. Ныне она хранится в кафедральном Богоявленском, Елоховском, соборе.

Образ Тихвинской Богоматери, по преданию, написан апостолом Лукой. Эта икона хранилась в Константинополе, откуда исчезла за 70 лет до падения Византии. Она явилась в лучезарном свете над водами Ладожского озера и остановилась близ города Тихвина. На этом месте основали монастырь, который не удалось захватить шведам. В память об этих событиях установлен праздник в честь Тихвинской Богоматреи.)

Эта церковь была богаче Ржевской, из нее вывезли 8 золотников 24 доли золота и 5 пудов 9 фунтов 52 золотника серебра, 45 золотников 54 доли драгоценных камней.

Волна разрушений пронеслась не только над храмами. Нет ансамбля зданий на Поварской, 12-16, сложившегося после пожара 1812 года. Одно-двухэтажные строения обветшали, жильцов из коммунальных квартир расселили, некому было отремонтировать небольшие дома. Поэтому их сокрушили в то же время, когда ломали Арбат. Особняком на Поварской, 14, владел Сергей Морозов, родной брат Саввы Мамонтова, субсидировавшего Художественный театр и партию большевиков. Сергей Тимофеевич для искусства сделал не меньше, если не больше. Он подарил Исааку Левитану дом-мастерскую, а городу Москве построенный на его средства Кустарный музей, субсидировал издание роскошного журнала "Мир искусства", основал самый крупный в городе родильный приют...

После Сергея Морозова особняком владел до 1917 года Дмитрий Рябушинский, один из представителей богатейшего купеческого рода. В отличие от старших братьев его страстью была наука, физика. В двадцать лет в родительском имении Кучино Дмитрий построил первую в России аэродинамическую лабораторию, ставшую институтом. У него хранилась купленная им скрипка Страдивари...

Рядом с этим особняком, на Поварской, 16, стоял оштукатуренный одноэтажный дом с мезонином, некогда принадлежавший известной нам "Суворочке". На месте трех сломанных строений на пустыре разрослись деревья, за которыми просматривается побеленная типовая школа.

Последний удар по улице нанесен в начале 80-х годов на Поварской, 17, 19, где были два дома второй половины ХIX века. Рядом с ними рос вековой вяз. Его намеревались спилить, чтобы построить жилой дом для дипломатов Турции. Другого места для него отцы города не нашли. Но исполнить задуманное помешали жители близлежащих домов, поднявшиеся на защиту реликтового дерева и разбитого ими на пустыре самодеятельного сквера. За ним просматриваются глухие торцы зданий в переулках...

Об ампирной Москве, красоте которой поспособствовал пожар 1812 года, напоминают три памятника: "Городская усадьба С. С. Гагарина" на Поварской, 25а; "Жилой дом начала ХIX века" на Поварской, 27, и "Городская усадьба Долгоруких" на Поварской, 52.

Скажу коротко о каждом из них. За оградой, в глубине двора (явный признак старины) предстает дворец, где роль портика играют три арки фасада. Это творение Доменико Жилярди в стиле классицизма, созданное для князя Сергея Сергеевича Гагарина в 1829-1830 годы. В это время князь жил в столице, занимая должность директора императорских театров. В отличие от предшественников на этой должности он не злоупотреблял служебным положением и не ухаживал за молодыми актрисами по той простой причине, что любил жену, родившую ему сына и шестерых дочерей. Актрис директор принимал в кабинете стоя и не приглашал садиться, чтобы, как пишет его биограф, "не давать повод к толкам". При этом все знали, в молодости князь покорил сердце красавицы Марии Нарышкиной и - знаменитой французской актрисы мадмуазель Марс (она же Анн Франсуаз Ипполит Буте, Bout), актрисы "Комеди Франсез". Гагарин ввел поспектакльную оплату за вход, ставшую нормой, улучшил многое в театральном деле, отличаясь добротой и бескорыстностью.

После князя усадьба принадлежала богатому пензенскому коннозаводчику Охотникову, ему же принадлежал дворец на Пречистенке, 32, где помещалась Поливановская гимназия. Этот меценат подарил усадьбу и конный завод Коннозаводству. С тех пор на Поварской помещалось Управление Государственного Коннозаводства и казенные квартиры служащих. Здесь жила старшая дочь Пушкина Мария, жена генерала Леонида Гартунга, унаследовавшая красоту матери. Ее внешность Лев Толстой придал Анне Карениной. Генерал, заведовавший конными заводами, попал под суд присяжных. В своей невиновности ему не удалось убедить присяжных, и когда они вынесли ему приговор, подсудимый на глазах у публики застрелился.

В соседнем двухэтажном особняке на Пречистенке, 27, снимал квартиру полковник Сергей Дмитриевич Киселев. За него по любви вышла замуж Екатерина Ушакова, отвергнувшая предложение Пушкина. Поэт бывал в поварском доме Киселева и впервые читал здесь "Полтаву".

В пушкинские годы на Поварской жил с бабушкой Михаил Лермонтов. Она снимала несохранившийся особняк во владении 24, каких много было прежде на улице. Компанию Мишелю составлял сын соседей по Тарханам. К ним присоединился еще один сверстник с отцом... Чтобы жить попросторнее, бабушка переехала в соседний, также не сохранившийся, особняк на Поварской, 26, где будущий поэт прожил до весны 1830 года. После чего бабушка сняла особняк поблизости, на Малой Молчановке, 2, у церкви Симеона Столпника, где теперь музей Михаила Лермонтова. На фасаде его надпись: "В этом доме Михаил Юрьевич Лермонтов прожил с 1830 по 1832 год". Отсюда - ходил в пансион, Московский университет. В этом доме написано свыше ста стихотворений, первая строка поэмы "Печальный Демон, дух изгнанья..." - родилась здесь.

Калиткой со двора дом с мезонином соединялся с усадьбой на Поварской, 13, в которой обитала Е. А. Столыпина, хозяйка усадьбы в Середниково, где бабушка и внук проводили лето. Наконец, на Большой Молчановке, 11, жила Варвара Лопухина. Ей посвящены эти слова:

Мы случайно сведены судьбою,

Мы себя нашли один в другом,

И душа сдружилася с душою;

Хоть пути не кончить им вдвоем!

В письме к сестре Варвары Лопухиной Лермонтов признался: "...Москва моя родина, и такою будет для меня всегда: там я РОДИЛСЯ, там много СТРАДАЛ, и там же был СЛИШКОМ СЧАСТЛИВ". Но счастье и страдание причинила ему другая девушка, не Варвара Лопухина. Живя на Молчановке, Лермонтов написал тридцать стихотворений, посвященных Н. Ф. И. Загадку этих инициалов разгадал в наш век литературовед Ираклий Андронников.

Я недостоин, может быть,

Твоей любви: не мне судить;

Но ты обманом наградила

Мои надежды и мечты,

И я всегда скажу, что ты

Несправедливо поступила.

Обманом наградила Наталья Федоровна Иванова, дочь забытого драматурга начала ХIX века Федора Иванова. В драме "Странный человек" поэт Владимир Арбенин любит прелестную, как ему казалось, девушку Наталью Загорскину, и она ему отвечает взаимностью. Но вдруг изменяет поэту, погибающему от неразделенной любви накануне ее свадьбы. "Лица, изображенные мною, все взяты с природы, и я желал бы, чтоб они были узнаны," - писал семнадцатилетний автор в предисловии к драме. Мы теперь знаем, кто были они, эти лица.

Таким образом, на небольшом пространстве Поварской пролетели детские и юношеские годы великого поэта, с полным правом улица может считаться лермонтовской.

Самым известным строением является усадьба князей Долгоруких на Поварской, 52. В ней сохранился не только главный дом, но и все строения. Колоннада усадьбы в глубине двора выходит на Поварскую, задний фасад украшает Большую Никитскую. Усадьба послужила Льву Толстому моделью дома Ростовых в романе "Война и мир": "С утра, не переставая, подъезжали и отъезжали цуги, подвозившие поздравителей к большому, всей Москве известному дому графини Ростовой на Поварской".

Сюда мчался из полка Николай Ростов, отсюда Наташа с родителями покидала Москву перед приходом французов и отдала подводу раненым, лишившись домашних вещей...

На Поварской, 48, сохранился единственный на улице домик с мезонином 1814 года. За его окнами принимали автора "Трех мушкетеров" Александра Дюма-отца, навсегда запомнившего "царственное гостеприимство", оказанное ему русским другом Д. П. Нарышкиным и его братом К. П. Нарышкиным, жившим на Поварской. В 1858 году писатель совершил путешествие по загадочной России, куда путь ему при жизни Николая I был заказан как автору романа "Записки учителя фехтования". В нем описывалась романтическая любовь француженки Полины Гебль и кавалергарда Анненкова, сосланного в Сибирь императором за участие в заговоре декабристов.(С ними мы встретимся на Кузнецком мосту.)

Еще одно старинное двухэтажное здание сохранилось на Поварской, 31. Им владел Александр Иванович Кошелев, писатель, публицист, редактор журнала "Сельское благоустройство", оставивший интересные "Записки". Ему было о чем вспомнить: в его гостеприимном и богатом доме часто встречались писатели-славянофилы, бывал Николай Гоголь. Под крышей дома радушно принимали вернувшегося из ссылки князя-декабриста Сергея Волконского и другого мученика, отбывшего наказание, Тараса Шевченко.

Кошелев занимался не только литературой и философией, но и коммерцией, преуспевал как откупщик. Он послужил прототипом "добродетельного откупщика" Костанжогло во втором томе "Мертвых душ".

Два классика русской литературы второй половины ХIX века жили в одном доме на Поварской, 11. Павел Иванович Мельников-Печерский снимал квартиру здесь после Волхонки в середине 70-х годов. Тогда в Москве был издан написанный здесь роман "В лесах", принесший автору славу. Другой романист, Иван Иванович Лажечников, жил с осени 1867 года и умер здесь два года спустя. Пушкин писал ему незадолго до дуэли, что многие страницы его романа будут жить, доколе не забудется русский язык, имея в виду "Ледяной дом".

Хорошую память оставил о себе полковник В. Б. Казаков, на свои средства перестроивший в 1891 году на Поварской, 13, каменные палаты в "Дом призрения для бедных дворян обоего пола". После смерти учредителя дом носил его имя. В каменных палатах, принадлежавших капитану И. Я. Блудову, останавливался, живя в Москве в 1768-1770 годы, Гавриил Державин, родственник капитана, служивший после окончания гимназии солдатом. По происхождению поэт был дворянином, но таким бедным, что его не приняли в Сухопутный шляхетский корпус, откуда путь был прямой - в офицеры и генералы. Приняли Державина солдатом в Преображенский полк, будущий поэт сопровождал с гвардейцами Екатерину II в Москву.

Свыше трех лет жил молодой Державин в первопрестольной, взяв долгосрочный отпуск в 1868 году. Тогда закутил и загулял в Москве напропалую, сошелся с мошенниками, пьянствовал, играл в карты, да так, что спустил материнские деньги, предназначенные для купли деревеньки. Не вышел из Державина помещик, приписал его добрый полковой секретарь к московской команде Преображенского полка, и тем самым помог избежать наказания за самовольно продленный отпуск. По словам поэта, он "бросился в сани и поскакал без оглядки в Петербург" из охваченной эпидемией чумы Москвы. Чтобы не сидеть две недели в преградившем ему путь карантине, солдат сжег сундук с рукописями. Все написанное сгорело, но поэтом стал!

О жизни в Москве дает представление "Раскаяние":

О лабиринт страстей, никак неизбежимых,

Доколе я в тебе свой буду век влачить?

Доколе мне, Москва, в тебе распутно жить?

Покинуть я тебя стократ намереваюсь

И, будучи готов, стократно возвращаюсь.

За Симеоном Столпником соседствуют несколько старинных особняков, неоднократно перестраивавшихся, но сохранивших прежнюю высоту, поменявших однако ампир на эклектику. Владение на Поварской, 7, принадлежало Д. И. Никифорову, забытому незаслуженно москвоведу, написавшему о Москве документальные книги. В 1872 году в этом доме умер Николай Алексеевич Милютин, один из трех братьев, игравших первые роли в империи во второй половине ХIX века. Старший брат Дмитрий, генерал-фельдмаршал, двадцать лет был военным министром, он реформировал русскую армию, превратил "Русский инвалид" в популярную политическую газету, выражавшую взгляд министерства. Младший брат Владимир, публицист и историк, профессор, написал "Очерки русской журналистики, преимущественно старой". И он же автор монографии о дипломатических отношениях Древней Руси и Римской империи. Среднего брата Николая, жившего на Поварской, считали одним из главных деятелей крестьянской реформы, отменившей крепостное право.

Соседний особняк на Поварской, 9, принадлежал одно время В. П. Крекшиной, Пукаловой по мужу, любовнице графа Алексея Аракчеева. Более известна крестьянская дочь Настасья Минкина, "домоуправительница" всесильного при Александре I графа, о котором Пушкин сочинил эпиграмму:

Всей России притеснитель,

Губернаторов мучитель

И Совета он учитель,

А царю он - друг и брат.

Полон злобы, полон мести,

Без ума, без чувств, без чести,

Кто ж он? "Преданный без лести"

...... грошевой солдат.

Поэт ошибался относительно чувств Аракчеева. Влюбившись в Настасью, "злого гения", как ее называет биограф, граф боготворил свою избранницу, доверил ей управление имением, представил императору, души в ней не чаял до страшного для него дня, когда жестокую "домоправительницу" убили не выдержавшие истязаний дворовые, отрезав ей голову и изуродовав тело. "Без лести преданный" императору граф, забросив все государственные дела, оплакивал погибшую так, как не скорбел после кончины государя.

Владел домом № 9 Давид Абрамович Морозов, внук основателя династии промышленников - Саввы Васильевича Морозова. С именем Давида Морозова связано строительство богадельни на 120 мест, детского приюта в Шелапутинском переулке, ныне родильного дома.

Среди особняков Поварской выделяется замок в готическом стиле, построенный князем Б. В. Святополком-Четвертинским в 1889 году. Последней его владелицей была графиня А. А. Олсуфьева. С 1932 года, после образования Союза писателей СССР, особняк известен как Дом литераторов. Его Дубовый зал видел всех живых и мертвых классиков советской литературы. Здесь они сиживали в ресторане, здесь с ними прощались на гражданских панихидах.

Слушал я в переполненном зале Константина Паустовского, встреченного овацией студентов Университета. Тогда все зачитывались "Золотой розой", воспринимавшейся как протест официальной литературе. От его выступления ждал откровения. Не дождался.

В Дубовом зале в день юбилея очеркиста Николая Атарова, (доброго человека, с которым я познакомился на стройке Московского университета) впервые увидел Александра Галича. Это случилось лет десять спустя, когда "оттепель" сменилась заморозками. В той хладной атмосфере услышал вдруг речь свободную и страстную. Подобной дерзости не позволяли себе ни Окуджава, ни Высоцкий. Невысокого роста любимец женщин со щегольскими усиками, преупевавший киносценарист, который все имел, ни в чем не нуждался, вдруг взял гитару и превратил ее в оружие. Стрелял по советской власти, издевался над партийными собраниями, над святая-святых марксизмом:

Я научность марксистскую пестовал,

Даже точками в строчке не брезговал!

Запятым по пятам, а не дуриком

Изучал "Капитал" с "Анти-Дюрингом".

Не стеснясь мужским своим признаком,

Наряжался на празднике "Призраком"

И повсюду, где устно, где письменно,

Утверждал я, что все это истина!

В тот вечер услышал "Предостережение", начинавшееся словами: "Ой, не шейте вы, евреи, ливреи! Не ходить вам в камергерах, евреи!". Спел Галич балладу, как герой навещал брата в психбольнице в Белых Столбах, где у каждого "вроде литера, кому от Сталина, кому от Гитлера". (Тогда вождя начали отбеливать.) И ставшую народной песню про "жену, товарищ Парамонову", заставившую неверного отчитаться об измене на партсобрании:

А как вызвали меня, я сник от робости,

А из зала мне: - Давай, бля, все подробности!

Кто так смел тогда в Москве, в 1967-м, писать и петь?! Слушал и думал, из зала Галича уведут на Лубянку. Ошибся. Его выслали из страны через несколько лет.

Самый крупный, восьмиэтажный дом на Поварской, 26, появился накануне первой мировой войны, в 1914 году. Его жильцом спустя три года стал Иван Бунин, проживавший в квартире родителей жены. В окна слышал стрельбу орудий в октябре 1917-го. В "красной" Москве начал задыхаться. Горестные мысли излил на страницах дневника, опубликованного под названием "Окаянные дни", попавшего в спецхран до 1991 года. Бунин при первой возможности эмигрировал весной 1918. В Париже предостерегал Ариадну Цветаеву, дочь Марины Ивановны, от возвращения домой, говорил ей по-стариковски, по доброте душевной:

- Дура, куда ты едешь, тебя сгноят в Сибири.

Как в воду смотрел, ясновидец!

Жильцом этого дома в 20-х годах был известный в те годы писатель Борис Пильняк. Это имя гремело до 1937 года, пока не оборвал его жизнь выстрел палача Лубянки. Собрание сочинений в восьми томах вышло, когда писателю было 36 лет. Пильняк отличался смелостью, граничившей с безрассудством. Первым из советских писателей издал на Западе запрещенную цензурой повесть "Красное дерево", после чего подвергся бешеной травле собратьев по перу, шельмованию в газетах. Ранее сочинил "Повесть непогашеной луны", ставшую публичным обвинением Сталина в гибели Фрунзе. Тем самым Пильняк вынес сам себе смертный приговор. Его, гражданского человека, судила Военная коллегия Верховного суда СССР, без защитников, без права подачи апелляции. Приговор привели в исполнение немедленно 21 апреля 1938 года.

В том году Анна Ахматова написала стихи с посвящением: Борису Пильняку.

...Я о тебе, как о своем тужу,

И каждому завидую, кто плачет,

Кто может плакать в этот страшный час

О тех, кто там лежит на дне оврага...

Но выкипела, не дойдя до глаз,

Глаза мои не освежила влага.

В бывшей дворницкой соеднего доходного дома на Поварской, 22, принимала меня княгиня Екатерина Мещерская, до революции жившая в этом доме в многокомнатной квартире № 5. Она рассказала мне историю любовного романа матери и отца, который был на полвека старше невесты. А также историю фамильной коллекции картин князей Мещерских, конфискованной чекистами в 1918 году за исключением одного тондо "Мадонна с младенцем", вшитого в портьеру. Оно принадлежало, как полагали Мещерские, кисти Боттичелли. Тондо (картина в круглой раме) предложил вывезти в Германию граф Мирбах, посетивший дважды княгиню, предлагая ей эмигрировать. Это немедленно стало известно ВЧК, следившей за каждым шагом единственного тогда в Москве иностранного посла. Графиню арестовали и доставили на Лубянку, к Дзержинскому. Феликс Эдмундович предложил опешившей княгине подписаться под вынесенным ей заочно смертным приговором. И сказал, что приведет приговор в исполнение, если тондо продано. Вот тогда дочь, Екатерина, получила от арестованной матери записку: "Китти, отдай Боттичелли. Мама". Что она и сделала.

За княгиней Мещерской, матерью Китти, безосновательно укрепилась репутация преступницы, пытавшейся продать за рубеж картину, принадлежащую народу. То была женщина редкой красоты и таланта. Княгине, певшей до замужества сольные партии в Ла Скала, вернули конфискованный рояль, как орудие труда, вернули две картины. Портрет князя Мещерского я видел на стене бывшей дворницкой, где его одинокая дочь "Китти" в восемьдесят лет сыграла на рояле несколько романсов. Я подпевал, радуясь, что опишу со слов очевидца историю, послужившую толчком к принятию подписанного Лениным декрета о национализации частных коллекций. Их много было тогда в Москве, особенно в районе Поварской...

Судьба конфискованных картин неизвестна за исключением одной: тондо экспонируется в залах Музея изобразительных искусств на Волхонке. "Китти" 13 раз арестовывалась и доставлялась на Лубянку, откуда после допросов ее отпускали домой. Так продолжалось до 1937 года, когда чекистам стало не до бывших князей.

После революции на Поварскую, 11, где квартировали Лажечников и Мельников-Печерский, въехали высокопоставленные жильцы и Наркомат Рабоче-крестьянской инспекции, то есть государственного контроля. Здание объявили 6-м Домом Советов. Таким образом, в нем несколько лет находился кабинет наркома, обязанности которого до весны 1922 года исполнял Сталин, захаживавший сюда в перерывах между командировками на фронты гражданской войны. На той войне заслужил орден Красного Знамени. У Сталина был тогда еще один служебный кабинет, в наркомате национальностей. Из Петрограда переехало это детище революции на Поварскую, 52, во дворец, описанный Львом Толстым, затем в Трубниковский переулок...

В 6-м Доме Советов получил квартиру Леонид Борисович Красин, нарком, ведавший при Ленине внешней торговлей. На Поварской жил, пока не убыл послом в Лондон. Высокую должность в правительстве большевиков получил после многих лет тайной деятельности, будучи главой боевиков партии. На его совести "эксы" и терракты, которыми прославился его друг, бесстрашный боевик Камо, симулировавший в германской тюрьме умалишенного. Это спасло его от казни. Эксами Камо руководил Сталин, о чем биографы вождя не упоминали никогда. Мы еще встретим на нашем пути в Москве офис управляющего германской фирмы, который занимал респектабельный господин, инженер Красин. То была его "крыша", маска. Истинное лицо революционера не проявлено, его биография не написана, то, что мы знаем по книге Василия Аксенова "Любовь к электричеству", - надводная часть айсберга.

На фасаде бывшего 6-го Дома Советов установлена мемориальная доска еще одному ленинцу, умерешму за год до смерти Красина, в 1925 году. Нариман Нариманов. Похоронен у стен Кремля. Воглавлял объединение закавказских республик - ЗСФСР, наподобие РСФСР, был одним из сопредседателей ЦИК СССР, игравшего роль парламента молодого Советского Союза. Ранняя смерть Нариманова спасла этого "пламенного революционера" от Лубянки.

Улица ныне начинается доходными домами. Крайний, на Поварской, 8, остаток углового здания, где, как говорилось выше, впервые собрались депутаты Московского Совета. Далее, на Поварской, 10, в бывшем шестиэтажном жилом доме - банк. В первую бомбежку Москвы 22 июля 1941 года в него угодила бомба, предназначавшаяся Наркомату обороны на Знаменке... По этому адресу жил географ Николай Баранский. Его учебник переиздавался 16 раз, по нему училось несколько поколений советских школьников. Двадцать лет прожил здесь академик трех всесоюзных академий - АН СССР, ВАСХНИЛ и АМН, Константин Иванович Скрябин. Ученый основал научную школу, описал двести открытых видов гельминтов (глистов) и первый возбудил перед правительством вопрос об их зловредности и "девастации", то есть ликвидации.

Известными в прошлом людьми были многие жильцы Поварской, 28, где под одним номером числится три строения, сооруженные в разное время, на углу с Малым Ржевским. В этом владении жила до революции актриса Малого театра Александра Яблочкина, не дожившая двух лет до столетия. Последний раз вышла на сцену в 95 лет в роли мисс Кроул в "Ярмарке тщеславия". Яблочкина возглавляла почти полвека(!) театральное общество, пользуясь безграничным уважением корпорации театральных артистов.

Жили здесь два маршала Советского Союза. С одним из них, Борисом Шапошниковым, мы встречались на Пречистенке. Судьба этого военачальника сложилась удачно: умер своей смертью, у Сталина был в чести. Состоял членом Военной коллегии, которая в 1937 году приговорила к расстрелу маршала Тухачевского и семерых известных военачальников, командующих округами... Все члены судилища за исключением Шапошникова, маршала Семена Буденного и председателя коллегии палача Ульриха вскоре сами взошли на эшафот.

Судьба маршала Советского Союза Александра Егорова трагична. Его расстреляли в 1939 году, когда началась вторая мировая война...

На месте сломанной церкви Ржевской Богоматери после войны построено здание Верховного суда СССР, ныне России. В нем проходили процессы над государсвенными преступниками, шпионами, изменниками. "Черные вороны" привозили на Поварскую, 15, угонщиков самолетов, пытавшихся любой ценой бежать из "страны победившего социализма".

(С одним из приговоренных к смертной казни, Эдуардом Кузнецовым, встречаюсь теперь в Иерусалиме и Москве, куда он приезжает как редактор крупнейшей газеты на русском языке "Вести", издающейся в Израиле; а там, как пел Высоцкий, на четверть бывший наш народ. Кузнецов, бывший летчик, с группой товарищей по несчастью, пытался захватить под Ленинградом самолет и улететь на Запад. Туда он в конце концов после долгого сиденьях в тюрьмах и лагерях попал в результате обмена на провалившихся за кордоном советских разведчиков.)

Поварская, 30-36, занята зданиями училища, академии, концертных залов с вывесками, где фигурирует имя Гнесиных. Сестры Гнесины проявили себя в конце ХIX века как музыканты-педагоги. Они основали до революции музыкальное училище, которое прославили его ученики - Тихон Хренников, Арам Хачатурян, Евгений Светланов... После Победы на месте церкви Бориса и Глеба построили здание музыкально-педагогического института, вокруг которого разросся комплекс учреждений их имени. Душой этого проекта была профессор Елена Фабиановна Гнесина, жившая на Поварской, при институте.

Первое интервью взял у нее на квартире, куда водили на уроки фортепиано девочек-первоклашек. В тот день в Москве прошли антиизраильские демонстрации. Застал Гнесину расстроенной. Она скорбела не по израильтянам. В тот день в классах ученики топали ногами, когда на уроках музыки звучало сочинение Баха "Израиль в Египте". Таких воспитанников прежде у Гнесиной не было...Прикованная к инвалидной коляске Елена Фабиановна до последних дней держала бразды правления в своих руках. На моих глазах прослушав джаз-оркестр гнесинцев, пытавшихся выступить на Московском фестивале, немедленно расформировала его. На закате жизни ей удалось построить Концертный зал и многоэтажное здание училища, ставшее самым высоким зданием Поварской.

Четыре года ходил в училище, где этажом выше в институте занимался Иосиф Кобзон, ныне профессор Академии имени Гнесиных. Видел не раз шествовавшего по Поварской с внучкой Михаила Дормидонтовича Михайлова, великого баса Большого театра. Когда он пел, Сталин прерывал заседание Политбюро и со всеми соратниками отправлялся слушать арию Ивана Сусанина. После спектакля заканчивал заседание в ложе Большого театра...

На месте церкви Рождества Христова в Кудрине братья Веснины построили в стиле конструктивизма клуб общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, некогда строившего дома, выпускавшего журналы, научные труды. В страхе перед Сталиным общество "самораспустилось", старики революционеры не смогли предаться воспоминаниям в стенах нового клуба... Большой зрительный зал стал кинотеатром "Первым", с 1945 года - театром-студией киноактера, ничем особенным себя не проявившим. В таком же стиле построили на Поварской, 25, дом рядом с дворцом Коннозаводства, занимаемый Научно-исследовательским институтом Министерства внутренних дел. Его сотрудники в штатском называли свое учреждение "детским садом", который занимал первый этаж.

После войны на Поварской, 35, в самом конце улицы построили шестиэтажный дом, его жильцом был Всеволод Пудовкин, автор фильма "Потомок Чингисхана" и других, ставших классикой советского кино. На последнем этаже дома - квартира Сергея Владимировича Михалкова, патриарха современной литературы, отца двух кинорежиссеров, Андрона и Никиты, живших здесь. Отсюда Михалков-старший однажды прошел к Поварской, 29, и поднялся в коммунальную квартиру 50. Там в бывшей кладовке обосновался на птичьих правах, без прописки, друг его сына, Илья Глазунов. С женой художник умещался на шести квадратных метрах. Пораженный убожеством обстановки, в которой обитал лауреат международного конкурса, живописец, писавший портреты послов, член коллегии Министерства культуры СССР решил ему помочь. И помог так, что благодарный художник по сей день называет Сергея Владимировича "благодетелем". Способность помогать людям Михалков сохранил в восемьдесят пять лет. Мне пытался помочь издать книгу, за что хочу, пользуясь случаем, сказать спасибо, которого он не дождался от многих, бывших опекаемых.

Поварская - одна из самых благополучных улиц старой Москвы. Особняки князей и миллионеров занимают иностранные посольства. В одном из них двадцать лет служил послом Литвы поэт Юргис Балтрушайтис, символист, писавший на двух языках, сотоварищ Брюсова и Бальмонта. (Арбатскому поэту посол помог эмигрировать.) Мемориальная доска с портретом Балтрушайтиса установлена на Поварской, 24. Предполагают, что и этот особняк построил Лев Кекушев в конце ХIX века.

В бывшем 6-м Доме Советов выпускает книги издательство "Советский писатель". В усадьбе Коннозаводства - Институт мировой литературы - ИМЛИ, первым директором которого был Лев Каменев. Здесь сделал я сообщение о найденных рукописях "Тихого Дона" и подарил институту ксерокопию двух неопубликованных глав "Тихого Дона", написанных Михаилом Шолоховым в 1925 году. Выкупить у наследников рукопись, о которой десятки лет спорят литературоведы мира, удалось в 1999 году.

В бывшем особняке Кошелева-Костанжогло помещается научный институт, изучающий народные промыслы. В его стенах начали торговать кустарными изделиями, объектами собственных изысканий. Открылся на Поварской, рядом с почтой, фирменный магазин фабрики "Красный Октябрь", выпускающей шоколад. Но это исключения из правил. Улица, как прежде, далека от торговли.

Полвека она называлась именем Вацлава Воровского, советского публициста и дипломата, полпреда, то есть посла, в Риме, убитого террористом в 1923 году. На Поварской никогда этот революционер-ленинец не жил.

Возвратить название оказалось делом простым. Сложнее вернуть утраты, заполнить пустоты, застроить пустыри, заросшие деревьями. У всех на виду большая новостройка: рядом со зданием Верховного суда России поднялась круглая многоэтажная башня правосудия. Ремонтируются бывшие доходные дома, коммунальные квартиры превращаются в "эксклюзивные", как прежде многокомнатные, на одну семью. Родятся ли в них Лермонтовы и Бунины? Это узнают другие москвоведы, они и напишут о них.

Глава восьмая

БОЛЬШАЯ

НИКИТСКАЯ

Слобода новгородцев. - Малое Вознесение.

Никитский монастырь. - Церковь Федора

Студита. - Венчание Суворова. - Большое

Вознесение. - Фельдмаршал Григорий Потемкин. - Усадьба Гончаровых. Московский университет:

Актовый зал, церковь Татьяны. - Ректорский дом. - Особняки из "Альбомов" Матвея Казакова.

Синодальное училище. - Дом Брюса. - Екатерина Дашкова и ее наследник граф Воронцов. - "Словарь

Бантыш-Каменского. - Театр генерала Познякова.

Здесь бывал Наполеон. - "У Васильчиковых по

средам...". - Большой зал Консерватории. - Улица

Чайковского. - Шаховская-Глебова-Стрешнева

строит театр. - Бой у Никитских ворот. - Адреса Сергея Есенина. Комедии в дни террора.

Высотобоязнь Виктора Гришина. - Тайная страсть Леонида Леонова.

По сравнению с другими улицами Большая Никитская действительно протяженная, 1 километр 700 метров! Она делится Никитскими воротами на две части, прежде имевшими разные названия. Проезд до ворот Белого города назывался Новгородской и Волоцкой улицей, во времена, когда менявшая положение дорога на Новгород шла через Волоколамск. Тогда возникла слобода новгородцев и жителей Устюга, устюжан, ставших москвичами по царской воле. В слободе в XVI веке появилась церковь Малое Вознесение с приделом Прокопия Устюжского.

(Праздник Вознесения Господня на небо с горы Елеонской в Иерусалиме отмечается в четверг шестой недели по Пасхе. В его честь в Кремле был основан Вознесенский монастырь, уничтоженный при Сталине. В городе было построено шесть Вознесенских церквей. Варяжский купец Прокопий, умерший в 1303 году, обращенный из католичества в православие, жил в Устюге, где прославился пророчествами. Он предсказал деве Марии замужество и рождение сына, святого Стефана Пермского. Спас молитвами Устюг от каменного града.)

В камне церковь Малое Вознесение - с 1627 года и с тех пор на своем месте, устояв в лихие для верующих годы.

Иван Грозный Опричный двор вывел из Кремля и поместил между Воздвиженкой и Большой Никитской. У церкви Знамения (за Новым зданием Московского университета на Моховой) сохранились две каменные палаты, признанные археологами остатками этого двора, где царь пировал, веселился, казнил и миловал.

За Опричным двором находился Никитский женский монастырь. Улица переняла его имя. Первоначально в XVI веке основана была церковь великомученика Никиты. (Ее возникновение связано с новгородцами, чтившими память об умершем в 1096 году, причисленном к лику святых епископе новгородском Никите, бывшем до этого затворником Печерским, монахом Киево-Печерской лавры.)

Монастырь основал боярин Никита Романович Юрьев, отец патриарха Филарета, дед первого царя династии Романовых - Михаила Федоровича. Двор Романовых находился вблизи обители. Память о нем - в названии Романова переулка.

Никитский собор монастыря датируется 1534 годом. Вторая церковь, в честь святого Дмитрия Солунского - 1625 года. (О нем в следующей главе). Третья церковь -Воскресения Словущего находилась в колокольне, построенной на месте обветшавшей во второй половине ХIX века.

На улицу монастырь выходил колокольней и стеной. В романе Льва Толстого "Анна Каренина" она вспоминается Константину Левину, как "слепая стена монастыря, мимо которой, свистя, что-то нес мальчик, и извозчик ехал ему навстречу в санях".

Монастырь за сотни лет испытал много напастей, горел в 1812 году, подвергся ограблению французов: после их ухода осталось всего две иконы. Но самое страшное случилось в мирные дни 1935 года не по вине оккупантов. Все, что созидалось веками, было уничтожено преступной властью. Остался кусок монастырской стены и корпус келий, оказавшихся во дворе подстанции Московского метрополитена. Другого участка земли для нее не нашлось! Монументальное серое здание с колоннадой и скульптурными группами метростроевцев поставлено на месте храмов. Илья Ильф в записной книжке назвал подстанцию "вдохновенным сооружением архитектора Фридмана".

За воротами Земляного города в 1626 году патриарх Филарет за семь лет до смерти поставил каменную церковь Смоленской Богоматери с приделами Федора Студита и Аверкия Иерапольского. (Федор Студит, подвергавшийся гонениям за почитание икон, умер в заточении в 826 году в Херсонесе Акритском. Был игуменом, дал устав Студитскому монастырю, известен как творец церковных песен, поучений. Аверкий, епископ Иераполя Фригийского, просвящал Сирию и Месопотамию, умер в 167 году)

За храмом закрепилось название по приделу в честь Федора Студита. В день его памяти, 11 ноября 1470 года, произошло бегство татар от реки Угры после исторического противостояния с ордынцами, больше на Москву не посягавших. Как полагают, именно тогда здесь была основана церковь, помянутая в летописи под 1547 годом в связи с пожаром. Возле ее деревянных стен народ и духовенство с почетом встретили вернувшегося из долгого плена Филарета. Вот почему патриарх увековечил памятное место каменным храмом. Филарета постригли в монахи насильно. В миру он был боярином Федором Никитичем Романовым, прожил долгую бурную жизнь. Свергал с московского трона царей. Воевал под Смоленском, вел с поляками мучительные переговоры и за отказ подписать невыгодные условия мира увезен в Польшу, где пребывал в неволе восемь лет. Вернулся в Москву триумфатором, патриархом. Сына его Михаила избрали на царство. По молодости лет сына патриарх фактически управлял государством. Рядом с храмом он основал Федоровский больничный монастырь (где была аптека), позднее упраздненный. Но церковь осталась.

Ее прихожанином был Александр Суворов. Под своды маленького храма его принес крестить прапорщик Преображенского полка Василий Суворов, живший поблизости. Спустя сорок четыре года после крестин здесь же генерал Суворов повенчался с молодой женой. Дом Суворовых находится за оградой Большой Никитской, 42, принадлежал им по 1800 год. На фасаде перестроенного здания до революции установили одну из первых мемориальных досок с короткой надписью: "Здесь жил Суворов". Родители генералиссимуса погребены у стен храма Федора Студита.

Родившийся на Арбате Суворов на Большой Никитской прожил медовый месяц, сюда после смерти отца, как хозяин, приезжал отдохнуть от боев и походов. Ходил из дома в церковь петь басом, служил в ней дьячком.

В год пятилетия революции церковь закрыли и ограбили. Вывезли из нее по сравнению с другими храмами мало - 1 пуд 24 фунта 64 золотника серебра.

В 1937 году шатровая колокольня Феодора Студита, одна из древнейших в Москве, рухнула на землю, уничтоженная злой волей сталинистов. Тогда сломали также колокольню церкви Большое Вознесение за Никитскими воротами. Но храмы не порушили. Из Большого Вознесения в 1922 году вывезли золото, оцененное 500 рублями, 4 пуда 20 фунтов 24 золотника серебра, 2 пуда 12 фунтов бронзовых изделий. Опустошенный храм превратили в лабораторию высоковольтных разрядов...

Возникновение его связано с именем царицы Натальи Кирилловны, матери Петра I, построившей каменный храм (взамен деревянного) напротив своего двора в 1685 году, у ворот Белого города. Одно время часть улицы за его стенами называлась Царицынской в честь царицы Натальи.

Новая история Большого Вознесения началась в конце XVIII века и связана с именем князя генерал-фельдмаршала Григория Потемкина, завещавшего деньги на грандиозное строительство. Предполагалось возвести высокую, под стать Ивану Великому, колокольню и храм. По завещанию покойного на территории родовой усадьбы была заложена большая церковь, князь хотел видеть ее собором лейб-гвардии Преображенского полка, шефом которого являлся. Полковой двор находился рядом с домом шефа, мечтавшего возвести огромный собор высотою в 60 метров! В деле о постройке есть такая запись: "Начальное же изготовление было с 1775 года князем Потемкиным и им приготовлено до миллиона штук кирпичей". В тот год, как мы знаем, Потемкин с Екатериной II жил в Москве, праздновал Кючук-Кайнарджийский мир и был полон планов и мечтаний. Природа не пожалела ему ни силы физической, ни ума. Потемкину сопутствовала удача в самых сложных начинаниях. Титут светлейшего князя Таврического им получен за реализованный эпохальный проект присоединения Тавриды - Крыма к России. Князь построил Черноморский военный и торговый флот, основал Екатеринослав, Севастополь, Николаев и Херсон, где его могила. Под началом светлейшего служил Суворов, отозвавшийся на смерть бывшего начальника словами: "Великий человек и человек великий; велик умом, велик и ростом". Ему же принадлежит стихотворная характеристика светлейшего:

Одной рукой он в шахматы играет,

Другой рукою он народы покоряет,

Одной ногой разит он друга и врага,

Другою топчет он вселенны берега.

Мечта Потемкина до конца не сбылась, но на площади Никитских ворот белеет монументальный храм под большим куполом с двумя портиками. Его высота - 40 метров, как у современного тринадцатиэтажного дома. Построен архитектором Афанасием Григорьевым по проекту академика Федора Шестакова.

Большое Вознесение, освященное в 1848 году, строилось полвека, по частям. В ансамбль храма входила Вознесенская холодная церковь с боковыми приделами иконы Владимирской Божьей Матери и иконы Богоматери "Всех Скорбящих Радость".

(Об иконе Владимирской Богоматери - в главе "Сретенка". "Всех скорбящих Радость" не связана с битвами, историческими событиями. В ней дева Мария предстает как "убогих заступница, печальных утешение, алчущих кормилица, нагих одеяние, больных исцеление". Родная сестра патриарха Иоакима слепая Евфимия услышала во время молитвы голос, повелевший ей отслужить молебен перед этим образом Богоматери в храме Преображения на Большой Ордынке, после чего прозрела.)

У трапезной церкви также два придела- Иоанна Предтечи и Николая Чудотворца, освященные в 1816 году.

18 февраля 1831 года в одном из них состоялось бракосочетание Александра Пушкина и Натальи Гончаровой, жившей поблизости, на Большой Никитской, 50, на углу со Скарятинским переулком. Венчание прошло при малом стечении народа, кроме близких и родных полиция никого не пропускала. Во время церемонии обмена кольцами одно из них упало. Пушкин испытал шок, побледнел, свеча в его руке погасла. Выходя из придела, он по-французски сказал: "Tous les mauvais augures", "Недобрые предвещания".

Усадьба Гончаровых простиралась между Большой Никитской (где теперь владения 48 и 50), Малой Никитской и Скарятинским переулком. Но застроена была она, как в деревне, сплошь деревянными одноэтажными строениями, фасад главного дома с антресолями выходил торцом к проезду и тремя окнами смотрел на лавку гробовщика. Каждый день влюбленный Пушкин проезжал по улице, следуя на Пресню, к Ушаковым, Елизавете и Екатерине. Со стороны могло показаться, что он ухаживает за сестрами, на самом деле визиты проистекали столь часто, чтобы проехать лишний раз мимо окон невесты. Руку и сердце "Мадонны" пришлось долго завоевывать не столько в поединке с возлюбленной, сколько с будущей тещей, озабоченной отношением императора к жениху и финансовыми проблемами, связанными с выданьем.

Усадьба Гончаровых не дожила до наших дней, слишком она выглядела патриархальной для центра Москвы. Но в целом Большая Никитская относится к числу улиц, которым несказанно повезло. Она первая на нашем пути, где целы три храма. Потери понесла площадь Никитских ворот, где пощадили единственное угловое здание бывшего кинотеатра "Унион", о нем - впереди. Но улица в целом хорошо сохранилась.

На месте Опричного двора, княжеских и боярских усадеб времен Ивана Грозного, бояр Романовых в эпоху Петра и позже Большая Никитская застраивалась каменными домами в европейском стиле.

В Москве нет другой улицы, где столько зданий классической архитектуры. Это дало основание искусствоведам утверждать: "Лишь малое число улиц сохранило от прошлой истории не черепки, а столько памятников и в такой полноте", как на Большой Никитской.

Под номером 1 - всем известный Манеж. Воротами улицы служат здания Московского университета, образующие вместе с ним редкой красоты ансамбль классицизма.

В купленном казной доме князя Репнина оборудовали Актовый зал, аудитории, библиотеку, общежитие для студентов. Теснота одолевала. Профессора попросили Екатерину II отвести Университету "другое способное место", указывая при этом на Воробьевы горы. Но решено было развиваться у стен Кремля. Матвей Казаков в 1793 году возвел на углу Большой Никитской и Моховой замечательное здание в классическом стиле. После пожара 1812 года его восстановил в стиле ампир Доменико Жилярди, сохранил общий план, масштабы и назначение главных помещение.

За восьмиколонным портиком главного фасада расположен Актовый зал. Его площадь 316 квадратных метров, высота 15 метров. Купол кажется высоким, как свод неба. Стены и потолок расписаны на античные сюжеты. Видели эти стены всех великих сынов России трех веков. В нем прошло 170 выпускных актов. Принятый в члены Общества любителей российской словесности Лев Толстой произнес речь, читал здесь главы из "Анны Карениной" и повесть "Смерть Ивана Ильича".

В январе 1894 года, в дни работы съезда русских естествоиспытателей, присяжный поверенный Владимир Ульянов присутствовал на заседании секции статистики, он использовал материалы съезда в монографии "Развитие капитализма в России".

На этаже, где теперь музей антропологии, была Большая аудитория словесного отделения. В ней слушали лекции Лермонтов, Тютчев, Белинский, Герцен, Гончаров... Пушкин присутствовал в этой аудитории на лекции профессора Давыдова о "Слове о полку Игореве" и потом дискутировал с профессором Каченовским о подлинности сочинения.

Святое место! Помню я как сон,

Твои кафедры, залы, коридоры,

Твоих сынов заносчивые споры...

Это писал бывший студент Лермонтов, хорошо запомнивший Круглый зал, помещавшийся на втором этаже описываемого Старого здания, где читали лекции крупнейшие историки и филологи ХIX века.

(Повезло предкам на профессоров! Погодин, Грановский, Соловьев, Буслаев, Веселовский! Каких ничтожеств пришлось слушать в Круглом зале студентам факультета журналистики, где я отмучился пять лет, общаясь с выпавшими из телеги партийно-советской печати бывшими редакторами, отправленными за алкоголизм и глупость воспитывать племя молодое в аудиториях созданного по воле Сталина факультета. Антропов, Сафонов, Худяков... Чему могли научить эти сталинские доценты? Водку пить! Они ни писать, ни говорить не умели. Основатель отделения журналистики, ставшего факультетом, Тимофей Иванович Антропов, бывший помощник Жданова в ЦК партии. Ходил по коридорам Старого здания нетрезвым. И студенты подбирались зачастую им под стать. Стоя в очереди под сводами пахнувшей кислыми щами столовой, за окошками которой виднелась стена Кремля, услышал я диалог двух окающих земляков, обсуждавших ход матча на первенство мира по шахматам между Ботвинником и Бронштейном.

- Ты за кого болеешь?

- За Бронштейна.

- Ты что? Да он - жид!

- Так ведь Ботвинник тоже!)

Новое здание построено архитектором Евграфом Тюриным на месте бывшей усадьбы Пашковых на другом углу Большой Никитской, 3. Его называют Аудиторным корпусом, поскольку в нем расположены две самые крупные аудитории.

Флигель усадьбы Тюрин перестроил в церковь святой Татьяны. (Святая Татьяна по происхождению дочь знатного римлянина, диакониса Римской церкви, погибла под мечом язычников в 225 году). Татьяной звалаcь мать Ивана Ивановича Шувалова, основателя и первого куратора Московского университета, каковым его по справедливости надлежит считать так же, как Михаила Ломоносова. В день памяти святой Татьяны, 12 января (по старому стилю), фаворит императрицы генерал-адъютант Шувалов подал Елизавете Петровне на подпись указ об основании Московского университета.

В этой церкви отпевали Гоголя. Отсюда гроб с телом писателя студенты пронесли к могиле на руках.

Новое здание покрыл стеклянной крышей и придал ему известный нам вид архитектор Константин Быковский, сын архитектора Михаила Быковского, который от классицизма проложил широкий путь к эклектике, являясь в одном лице теоретиком и практиком этого стиля. Константин Быковский построил рядом с Аудиторным корпусом здание библиотеки, одной из лучших в Москве. Ей дарили собрания книг поэт Дмитриев, генерал Ермолов, историк Снегирев, профессор Лунгин, собиравший не только книги по химии и физике, но и сочинения бесцензурной печати. Свой дар он оговорил условием: пользоваться книгами могли не только мужчины, но и женщины. До революции дверь в университет была им закрыта. В Новом здании занимались математики, механики. Тридцать лет поднимался на верхний этаж профессор Жуковский, отец русской авиации, на балконе стояла созданная им аэродинамическая труба.