Москва в улицах и лицах

Под громкое пение мажорного "Интернационала" и минорного гимна "Вы жертвою пали..." открылся под длинным названием "Клуб Центрального Союза всех местных комитетов городских служащих и рабочих". Коротко - клуб коммунальников.

В нем, как везде, стали проходить всякие казенные собрания, заседания и съезды. На одном из них выступил в январе 1920 года вождь революции перед делегатами съезда народного хозяйства, к тому времени окончательно разваленного коммунистическими методами. Ленин произнес речь о коллегиальности и единоначалии, с помощью последнего административного средства начав спасать российскую промышленность.

Спустя несколько месяцев Ленин ораторствовал в этом же зале на съезде работников медико-санитарного труда. Приехал поздно вчером в клуб, где его долго ждали в жуткой тесноте 700 человек. После непременного "Интернационала" Ильич повел речь о материях приземленных, призывая врачей и санитарных работников вместе с рабочим классом уничтожить "гнет нищеты, болезней и грязи". Той весной родились в Москве новые революционные почины, такие как "банная неделя", когда всем предоставлялась возможность помыться горячей водой с кусочком бесплатного казенного мыла, "неделя стрижки", "неделя очистки" улиц и дворов, домов, оставшихся без дворников и хозяев...

Таким образом дом на углу Рождественки и Софийки вошел в биохронику вождя, "Лениниану". На фасаде Константина Тона мемориальная доска не дает нам забыть об этих двух выступлениях Владимира Ильича в 1920 году.

Перед второй мировой войной, после кровавого сталинского "большого террора", партия делала советской интеллигенции щедрые подарки, награждала орденами, удостаивала почетных званий. Широкий жест власть сделала 9 мая 1939 года. В тот день в бывшем Немецком клубе, бывшем клубе коммунальников, торжественно под музыку и приветственные речи распахнул двери ЦДРИ Центральный дом работников искусств. На его открытии исполнил написанную по этому случаю песенку премьер Большого театра непревзойденный тенор Сергей Лемешев:

Новый клуб еще не вышел из пеленок,

Он лежит в кроватке недвижим,

Но глаза уже ясны и голос звонок,

Он для нас не может быть чужим.

Такие, как, он прославленные советские артисты-орденоносцы, любимцы народа и товарища Сталина, принимали знатных людей труда, шахтера Алексея Стаханова, еще не спившегося, героя-полярника радиста Эрнста Кренкеля, знатную ткачиху Дусю Виноградову. Их имена не сходили со страниц газет как героев труда, олицетворявших рождение нового советского человека, воспитанного партией.

"Жить стало лучше, жить стало веселей!" - этот тезис из доклада вождя зарифмовали в строчках песни. Ее запел бодро и весело хор русской народной песни имени Птяницкого. Еще одним доказательством тезиса товарища Сталина стал новый клуб творческой интеллигенции, вытеснившей коммунальников с насиженного места.

Работники искусств переехали из стен старого маленького клуба в Пименовском переулке в хоромы, где был Большой и Малый, Каминный залы, клубные комнаты, хороший ресторан, буфеты с дефицитными продуктами. Лепота!

Не буду называть известных советских артистов, художников, писателей, политиков, выступавших и бывавших в стенах ЦДРИ на правах гостей и хозяев. Можно сказать без особого преувеличения - были здесь все. Назову только два имени.

Слушал я здесь однажды Алексея Ивановича Аджубея в пору его славы. Набитый до отказа зал, затаив дыхание, внимал каждому слову импровизации главного редактора "Известий" о визите его тестя, Никиты Сергеевича, в Англию. В тесном кругу не состоявшийся актер, голубоглазый блондин, не стеснялся в выражениях. Он рассказал, как наши "ребята", военные летчики чуть было "не трахнули английскую королеву". Самолет, в котором она следовала в Лондон, оказывается, слишком близко пролетел над военным кораблем, на котором высокий гость Хрущев прибыл к туманным берегам.

Несколько лет спустя Аджубей, опущенный из кресла главного редактора "Известий" на стул очеркиста журнала "Советский Союз", поплыл по маршруту Одесса-Батуми в группе московских репортеров. Две недели пути, сопровождавшегося лукулловыми обедами и возлияниями за грузинским, абхазским и аджарским столом, страшился я, ответственный за поездку, как бы дорогой Алексей Иванович, глушивший смертную тоску известным русским способом в каюте капитана, ресторане и в трюме машинной команды, не выпал за борт старенькой "Колхиды".

Скажу еще об одном эпизоде из истории ЦДРИ. В студенческие каникулы зимой 1958 года в Доме прошла выставка ленинградского студента Ильи Глазунова. Он привез на Пушечную 80 картин и рисунков.

Что творилось тогда! Конная милиция сдерживала напор толпы, жаждавшей увидеть историю любви, протекавшей на фоне прекрасного города, в запущенных блокадных дворах, на набережной Невы, улицах, в комнате, где обнаженная натура представала во всей телесной красе, запрещенной соцреализмом...

На выставку потянулись дипломаты, иностранные корреспонденты. Выставка закончилась бурным обсуждением в переполненном зале, где ораторы, выступая, выдавливали из себя раба.

После такого исхода ЦК партии запретил в Москве вернисажи без ведома партийных инстанций. Триумфатора подвергли проработке на Старой площади, в центральной прессе. Так начали "делать биографию" самому популярному русскому живописцу ХХ века. Спустя годы в километре от Рождественки он создаст Российскую академию живописи, ваяния и зодчества.

Рождественка связана с историей двух других художественных институтов, возникших во владении графа Иллариона Воронцова. Судьба графской усадьбы на этой улице типична для всех других, появившихся на месте средневековых палат с непременным дворцом, флигелями, прудами, окруженных садами с фонтанами. Сады вырубили, пруды засыпали, застроив доходными домами, дворец из частных рук перешел в казну.

Сад приглянулся аптекарям и врачам Императорской медико-хирургической академии, занявших главный дом усадьбы. В академию чаще всего поступали выпускники духовных семинарий, знавшие латинский язык, они становились врачами и ветеринарами. При академии была больница на 200 мест. Таким образом улица стала центром высшего медицинского образования. Другим таким центром был медицинский факультет Московского университета. Их объединили и в перестроенном здании на Рождественке открыли клиники - терапевтическую, хирургическую и акушерскую. Сюда приходили учиться, потом служить бывшие студенты, чьи имена носят Институт имени Склифосовского, Остроумовская больница, клиника Снегирева... На бывшем анатомическом корпусе установлена мемориальная доска в память о профессоре хирургической клиники Иноземцеве, одной из лучших в мире. Удостоился бы такой чести самый популярный врач ХIX века Захарьин, хаживавший много лет на Рождественку. Но этому помешали при советской власти не столько его крепкие выражения при анемнезе и политический консерватизм, сколько богатство, домовладение с фасадами на три улицы.

Когда клиники переехали на Девичье поле, их строения заняло Строгановское училище. Вот тогда и потянулись сюда художники. Они украсили фасад "альма-матер" многоцветной рельефной керамикой с образами двенадцати великих европейских художников: Романо, Лепорта, Берна, Дюрера, Луини, Гужона...

Прославилось училище именами русскими, тех художников, кто в нем учился и преподавал. Студентами были Николай Андреев, творец памятника Гоголю и Островскому, автор "Ленинианы", Федор Федоровсий, художник кремлевских звезд, заслуживший три Сталинские премии за декорации в Большом. Учился Владимир Егоров, главный художник "Закройщика из Торжка" и ста других советских кинофильмов. Преподавали такие корифеи, как Врубель, Константин Коровин, Шехтель, Щусев.

То был редчайший случай, когда именем графа и генерала царская власть назвала художественно-промышленное училище. Имя графа - Сергей Григорьевич Строганов. Этот замечательный человек основал в 1825 году в Москве бесплатную "Школу рисования в отношении к искусствам и ремеслам". Ее выпускников с охотой принимали художниками на ситценабивные мануфактуры, фарфоровые фабрики, литографии, учителями рисования и чистописания.

Какое отношение к искусству имел генерал, который вел родословную не от князя Рюрика, а крестьянина Строганова, чьи потомки застроили Урал заводами, завоевали Сибирь, заслужив у царя высочайший титул "именитых людей"?

Этот род обессмертил себя в названии "строгановской школы". Так называют одно из основных направлений русской иконописи XVI-XVII веков. Промышленники-меценаты воздействовали на творческий процесс не только несметным богатством, но и тонким вкусом, умением поддержать истинный талант. Фамильная метка Строгановых на обратной стороне икон служит для искусствоведов знаком высшего качества.

"Строгановским временем" называют эпоху в истории Московского университета, когда его попечителем служил граф Сергей Строганов. Тогда засияли имена Буслаева, Грановского, Соловьева и других профессоров историков, филологов, которых он выдвинул на первый план, доверив кафедры, чтение лекций, ставших событием в жизни Москвы.

Имя рода носит, наконец, одно из лучших высших художественных училищ, которое даже в советские времена, официально именуемое художественно-промышленным, в скобках указывало - (б. Строгановское). Отныне это Художественно-промышленный университет имени С. Г. Строганова.

За что такая честь? Граф, по образованию инженер путей сообщения и офицер в одном лице. Диплом инженера защитил Николай I, кстати сказать, хорошо рисовавший. Став неожиданно для себя императором, он охотно поддержал графа-инженера, когда тот предложил открыть в Москве школу рисования. Граф разработал демократический устав этой художественной школы, первой в городе. Она начала набирать силу, создавать свои методы обучения, расширяться, получив со временем престижное здание на Рождественке, 11.

К бывшему дому Воронцова, где помещался музей и библиотека, в 1915 году, когда шла война, училище пристроило пятиэтажное здание мастерских. То было одно из первых в Москве железобетонных строений, с окнами от пола до потолка.

Спустя два года на императорское училище, как и на Российскую империю, обрушился удар страшной силы. Начались коммунистические преобразования. Училище переименовали во Вторые Государственные свободные художественные мастерские. Потом - в Высшие художественно-технические мастерские, они на новый советский манер назывались аббревиатурой Вхутемас. Затем возник Вхутеин, что значило - Высший художественно-технический институт. В результате всех этих перетрясок, эвакуации в годы войны художники лишились своих зданий на Рождественке и на Мясницкой.

Воссозданному в 1945 году Высшему художественно-промышленному училищу предоставили здание школы на Большой Спасской. В конечном итоге оно оказалось за пределами исторического центра, где на Волоколамском шоссе построили новые здания.

А на Рождественке открыл двери Московский архитектурный институт МАРХИ, отделив таким образом со школьной скамьи художников от зодчих, в прошлом обучавшихся первым делом рисовать. Из его стен вышло поколение архитекторов, претворявших в жизнь сталинский Генплан Москвы. Они построили лучшее в мире метро, улицу Горького, набережные, мосты, безжалостно ломая памятники древней столицы. Они же после войны возвели на московских окраинах коробки домов, похожих друг на друга как близнецы...

Назову только два имени, связанных с МАРХИ, профессоров Бориса Иофана и Михаила Посохина, оказавших в ХХ веке наибольшее воздействие на Москву. Первый построил громадный дом на набережной, нарисовал эскиз "Рабочего и кохозницы", создал объемно-пространственную композицию Московского университета на Воробьевых горах, реализованный другими. И чуть было не осуществил, чему помешала война, свой гениальный, но губительный для города проект Дворца Советов со статуей Ленина до небес.

Маленького доброжелательного улыбчивого мэтра я встречал много раз, когда он вместо сталинских планов и утопий реализовывал проекты типовых кварталов и Института физкультуры в Измайлове, мучительно вспоминая о не сбывшихся мечтах.

С Михаилом Посохиным, бывшим студентом и профессором МАРХИ, не успел написать задуманную книгу о Москве, но взял последнее интервью, появившееся, когда его лишили высшей власти. Читавший "Московскую правду" первый секретарь МГК Виктор Васильевич Гришин на берегу Черного моря, куда ему в дни отпуска газету каждый день отправляли самолетом, отреагировал резко:

- Он ничего больше не значит!

Но к тому времени Посохин-старший успел построить больше всех коллег, будучи дружен с премьером Косыгиным. Молодым при Сталине стал автором высотного дома на площади Восстания. При Хрущеве и Брежневе с ним связаны все уникальные большие проекты, начиная со Дворца съездов в Кремле, кончая Генштабом на Арбатской площади. Небоскреб бывшего Совета Экономической Взаимопощи - СЭВ, ныне мэрия Москвы, Олимпийский стадион, Хаммер-центр, Академия Генштаба на Юго-Западе - первым в списке авторов этих и других зданий стоит Посохин...

Еще один институт занимает бывшую усадьбу на четной стороне в доме 12, во владении, некогда принадлежавшем князю Андрею Петровичу Оболенскому. Будучи попечителем Московского университета, восстанавливал его после пожара 1812 года, строил новые здания.

Во второй половине ХIX века в доме живут профессора Консерватории, художник Верещагин, в нем помещалась клиника, родильный приют. В начале ХХ века до революции процветал ресторан "Берлин", после войны с Германией поменявший название на "Париж-Англия".

С этим домом последние десятилетия связана история Института востоковедения Академии наук. Его основали на базе Азиатского музея в Ленинграде в 1930 году, где служили российские знатоки Востока. Спустя 20 лет Институт перевели в Москву, разместив в здании Лазаревского института в Армянском переулке, где сложилась школа московских востоковедов. Отсюда Институт передислоцировали на Рождественку.

Среди академиков и профессоров, специалистов "тонкого дела", работавших в Институте востоковедения, есть ученый, которого знают не только специалисты. Это Евгений Максимович Примаков, академик, бывший член Политбюро, бывший шеф внешней разведки, министр иностранных дел и премьер России. Ему удалось предотвратить войну на Ближнем Востоке в 1998 году, когда армады американских самолетов и кораблей намеревались обрушить бомбы и ракеты на Багдад. Этот дипломатический триумф академика-министра будет изучаться историками всех стран.

Предполагают, что усадьбу на Рождественке построил для графа Иллариона Воронцова архитектор Карл Бланк, потомок саксонского кузнеца, приглашенного в Россию Петром I. И бесспорно, церковь Николы в Звонарях в стиле барокко в графской усадьбе принадлежит этому мастеру, считавшемуся в 60-е годы XVIII века главным архитектором Москвы. На монолитный прямоугольник, четверик, поставлен им восьмигранный барабан с завершающим куполом под фонарем, увенчанным главкой. Церковь завершена в 1781 году, пережила века относительно благополучно. Славилась чудотворной иконой Божьей Матери "Взыскания погибших".

На Большой Ордынке сохранилась церковь Екатерины Мученицы, возведенная Карлом Бланком по заказу Екатерины II, благоволившей архитектору. Он с детства жил в Москве, где учился у отца-архитектора, лучших московских зодчих. В молодости, представленный императрице, быстро получил один за другим звания - гезеля, поручика, заархитектора, капитана, секунд-майора, наконец, высшее звание - архитектора. Его собственный дом (не сохранился), располагался на Рождественке, рядом с графской усадьбой, оказавшейся долговечнее...

На Рождественке под номером 8 предстает надстроенный двумя этажами старый дом, принадлежавший надворному советнику М. Д. Засецкому. Его арендовал славившийся бриллиантами магазин Фульда, в квартирах жили люди с положением в обществе, профессора, врачи, актеры, художники. В этом приличном доме снял квартиру, но не для себя светский лев Александр Васильевич Сухово-Кобылин, богатейший жених. Перед молодым философом, поклонником Гегеля, слушавшим лекции германских профессоров, выпускником Московского университета, открывались двери лучших домов. Он водил знакомства с первыми лицами. Но ни служить, ни жениться не спешил, жил в свое удовольствие.

По этому адресу поселил даму сердца, Луизу Симон-Деманш. Роман с ней завязался в Париже, откуда она переехала жить в Москву. С Рождественки рукой подать до магазина на Кузнецком мосту, где француженка поначалу служила. Из модистки за деньги возлюбленного вскоре превратилась в "московскую купчиху", включившись в коммерческие предприятия Сухово-Кобылина. Преуспевал он на скачках, где побеждали лошади его конюшни. Страстная любовь длилась несколько лет, на виду общества, но к венцу не шла и закончилась неожиданно трагически. В те часы, когда Александр проводил время в обществе другой, Луизу зверски убили. Изуродованный труп нашли за Пресненской заставой. Подозрение в тягчайшем преступлении пало на Сухово-Кобылина. Его уделом стали обыски, допросы, тюрьмы, суды - муки следствия длились семь лет! Только тогда с него сняли клеймо убийцы, полностью оправдали.

Потеряв Луизу, Сухово-Кобылин понял, как ее любил. Он ходил пешком через весь город на Немецкое кладбище, где ее похоронили. В день именин посещал церковь Людовика на Малой Лубянке, где ее отпевали. В результате этой трагедии в отечественной драматургии родилась впервые трилогия, засверкали на сцене новые типы русской литературы - Кречинского, Расплюева, Тарелкина... В неволе написаны лучшие сцены "Свадьбы Кречинского", поставленной с триумфом в Малом театре. На аплодисменты автор не вышел. Прижав к груди портрет Луизы, махнув рукой на рукоплескания, отправился домой, где его ждал великий Щепкин с друзьями.

Женился Сухово-Кобылин спустя девять лет после убийства Луизы, полюбив француженку Марию де Буглон. И она приехала в холодную Москву. Через год умерла на руках мужа от туберкулеза. Последний брак через семь лет с англичанкой Эмилией Смит длился еще короче. Через три месяца после приезда в Москву она простудилась и умерла.

А три классические пьесы Александра Сухово-Кобылина "Свадьба Кречинского ", "Дело" и "Смерть Тарелкина" бессмертны.

Жила на Рождественке еще одна роковая женщина, с именем которой связана загадочная смерть Саввы Морозова, покончившего самоубийством в 1905 году. На гроб покойного возложили венок белых лилий с надписью "От Марии Андреевой и Максима Горького", раздосадовавший вдову.

На имя Марии Андреевой покойный оставил страховой полис в сумме 100 тысяч рублей. Большую часть этих денег она передала через адвоката Леониду Красину. Таким путем они попали в руки главного тайного агента Ленина, ведавшего оружием и боеприпасами.

Имя Андреевой украшало афишу Художественного театра, где актриса играла главные роли, пленяя зрителей талантом и красотой. Пленила она блистательного миллионера фабриканта Савву Морозова, мецената, построившего МХАТ, дворец в стиле модерн на Спиридоновке. На морозовские деньги Андреева издавала большевистскую газету "Новая жизнь". Но ушла от мужа действительного статского советника Желябужского не к Савве Морозову, к его другу Максиму Горькому, став гражданской женой писателя. С ним уехала в богатую Америку собирать деньги для ленинской партии.

Революция дала ей должность комиссара театров и зрелищ Петрограда, директора Дома ученых в Москве. Пощадила чудом, не перемолола на жерновах Лубянки, дав умереть в старости, в год смерти Сталина.

На Рождественке актриса снимала квартиру в 900-годы в богатом доме № 1, главным фасадом выходившим на Театральный проезд. Ее соседом был известный архитектор Лев Кекушев, который построил этот дом с конторскими и торговыми помещениями в нижних этажах.

До революции в доме кроме квартир помещалось правление Русского технического общества и его Музей содействия труду. Содействовал он не только труду, в нем в дни революции 1905 года проходили заседания Московского Совета и его исполкома, начавшего кровавое восстание, подавленное огнем пушек. В марте 1906 года здесь назначено было собрание актива большевиков. На него должен был прийти находившийся в городе нелегально Владимир Ульянов-Ленин. Но раньше него наведался в музей околоточный надзиратель.

На подходе к дому вождя предупредили о грозящей опасности, и он, не искушая судьбу, срочно уехал в Питер, вернувшись в Москву в марте 1918 года в должности председателя Совнаркома, то есть правительства.

После того как срезали высокий берег Неглинки, которая потекла в трубе, на образовавшемся ровном участке грузинские царевичи Герасим и Окропир Георгиевичи, осевшие в Москве, построили два дома с домовой церковью Рождества Богородицы. Один из них примыкал к Рождественке, другой к Неглинному проезду.

Где они? Один дом вобрало в себя здание, сооруженное архитектором Семеном Эйбушицем, мастером эклектики. Представление об этом стиле дают нижние четыре этажа нынешнего министерства по чрезвычайным ситуациям. Они надстроены двумя этажами.

Другой дом грузинский царевичей трансформировался в многоэтажное здание министерства-департамента морского флота, сгоревшее синим пламенем зимой 1998 года на виду всей Москвы. (В нем до перестроек жили Мария Андреева и Лев Кекушев.)

Оба эти строения в одном домовладении перед революцией принадлежали не грузинским царевичам, а богатому, как Крез, Герасиму Ивановичу Хлудову.

Фамилия Хлудовых всплыла из небытия в недавние годы, заняв по праву место рядом с Третьяковыми, Морозовым, Мамонтовыми и другими знаменитыми купцами, которым Москва обязана в ХIX веке бурным прогрессом, замечательными музеями и театрами.

Фамилия московских купцов-фабрикантов братьев и сестер Хлудовых заслуживает уважение потомков, как фамилия братьев Третьяковых. В наши дни появляется информация, проливающая свет на деятельность династии, которой Москва многим обазана. Потому что в городе были построены на ее средства:

Богадельня Г. И. Хлудова.

Палаты для неизлечимо больных женщин.

Бесплатные квартиры имени П. Д. Хлудовой.

Бесплатные квартиры имени Г. И. Хлудова.

Бесплатные квартиры имени К. и Ел. Прохоровых (в девичестве Хлудовых).

Ремесленная школа.

Детская больница имени М. А. Хлудова.

Эта фамилия дала название собраниям картин и книг, о которых сейчас расскажу.

Братья Хлудовы, сыновья подмосковного крестьянина, промышлявшего ткачеством, известны были не только как преуспевавшие фабриканты, одними из первых начавших применять паровые машины. Алексей Иванович Хлудов, третий сын большой семьи, не получил никакого образования, что не помешало с размахом вести дела и собрать ценнейшую коллекцию древних русских, греческих, югославских рукописей и старопечтных книг. В его руки попали сочинения Максима Грека, Иосифа Волоцкого, Иоанна Дамаскина в переводе опального князя Курбского с его собствен- норучными пометками. Рукописей насчитывалось 430, старопечатных книг - 624! Они образовали Хлудовскую библиотеку, завещанную Никольскому монастырю.

Другой Хлудов, Герасим Иванович, в отличие от русофила Алексея Ивановича слыл англоманом, водил знакомства с министрами финансов и высшими чинами администрации, хаживавшими в его хлебосольный дом с садом над Яузой. Коллекционировал живопись, тяготея к русским современным художникам. Первый купил у молодого Василия Перова жанровую картину "Приезд станового на следствие". У него же приобрел позднее "Первый чин дьячковского сына". В хлудовскую коллекцию попала известная картина Павла Федотова "Разборчивая невеста", картины маринистов Ивана Айвазовского, Алексея Боголюбова и других мастеров, чьи картины заполняют музеи.

Вот этот Герасим Иванович Хлудов купил два дома грузинских царевичей и начал их модернизировать и расширять. Его наследники построили в конце ХIX века во дворе владения замечательные для своего времени бани, получивших название "Центральных", конкурировавшие с Сандунами.

На Рождественке в ХХ веке мало что изменилось. Поэтому она за исключением нескольких строений выглядит такой, как в 1917 году. Почему тогда старую московскую улицу в 1948 году назвали именем Жданова, Александра Александровича?

Он здесь не жил, не служил, думаю, ни разу не заезжал сюда. В Архитектурном институте не выступал, не выправлял "генеральную линию партии" в зодчестве. Но с другими музами тесно пообщался. Учил, какую писать музыку, Шостаковича и Прокофьева, какое снимать кино - Эйзенштейна. Громил писателей-земляков Зощенко и Ахматову, ленинградские журналы "Звезда" и "Ленинград", театральных критиков, "космополитов"... Много успел наделать бед за несколько лет пребывания в Кремле этот секретарь ЦК, одно его имя наводило ужас на каждого, кто занимался литературой и искусством.

За что ему выпала такая честь, почему имя Жданова носит Рождественка? Надо бы ей вернуть прежнее историческое имя, заодно стереть с планов Москвы и уличных указателей одиозные имена "всесоюзного старосты" Калинина, освящавшего своими указами жуткие репрессии, "первого маршала" Ворошилова, проигравшего все сражения... Такие мысли я изложил на листах, поданных на стол Михаилу Никифоровичу Полторанину в начале 1987 года. Будущий соратник Ельцина, министр первого правительства свободной России, сказал тогда:

- Про Жданова убери, Зайков, наш первый секретарь МГК, как Жданов, из Ленинграда, сам понимаешь... Про Калинина и Ворошилова оставь.

Оставшегося хватило, чтобы разгневать членов Политбюро. Не только консерватор Егор Кузьмич, ведавший в партии идеологией подобно Жданову, возмутился, но и Михаил Сергеевич запротестовал: "Здесь проявляется какая-то падкость на сенсации. Разве это должно быть свойственно нашей прессе?.." Пришлось пережидать грозу в командировке, а газете давать задний ход, печатать опровержение.

Где сейчас действующие лица той недавней истории? Михаил Полторанин грудью прокладывал Борису Николаевичу дорогу к вершинам власти в Кремле, откуда бывший друг сбросил его на землю.

А бывшая улица Жданова опять Рождественка.

Глава шестнадцатая

БОЛЬШАЯ

ЛУБЯНКА

Село боярина Кучки. - Мария Египетская.

Владимирская Богоматерь. - Сретенский

монастырь. - Звонарь Сараджев. - "Хованщина". - "Лубянский пассаж". "Детский мир". Архитектор Душкин. - Погибшие храмы. - Князь Пожарский. Третья гимназия. - Граф Ростопчин. - Убийство

Верещагина. - Пожар 1812 года. - Кто поджег

Москву? - Купец Варгин. - Гостиница "Билло".

Страховое общество "Якорь" и многие другие.

Первый адрес ВЧК. - Где завертелось "Красное

колесо". - Дорогой гость чекистов. - Дома общества "Россия". "Империал". - Новостройки. - Судьба шефов Лубянки. - Сталинодар. - Стихи Андропова. - Агент Терлецкий. - "Общество межпланетных

сообщений". - Автограф профессора Чижевского. - Свержение Феликса. Лужков берет

Старую площадь. - Малая Лубянка.

Одним загадочного происхождения словом Лубянка в начале ХIX века назвали улицы - Большую и Малую Лубянку, Лубянский проезд и Лубянскую площадь. По одной версии, на этом месте прежде росли деревья, с которых драли лубок, кору молодых лиственниц. По другой версии, название принесли псковичи и новгородцы, насильно переселенные в Москву. Лубком в Пскове называли лукошко, Лубяницей - улицу в Новгороде.

Дома новгородцы и псковичи поставили на Кучковом поле, на вершине одного из семи легендарных холмов, где по преданию возникла Белокаменная. Самый большой холм раскинулся в междуречье Неглинки и Яузы. На нем задолго до возникновения города располагались богатые села боярина Кучки. Он и его села упоминаются в Повестях о начале Москвы, написанных в средние века. Легенда гласит, боярин непочтительно встретил князя, за что поплатился головой и селами, приглянувшимися Юрию Долгорукому. А дальше случилось следующее событие:

"Юрий Владимирович возходит на гору и обозрев с нея очима своими семо и овамо по обе стороны Москвы-реки и за Неглинною, и возлюби села оны, и повелевает на месте том вскоре соделати мал древян град, и прозва в званием Москва-град по имени реки, текущия под ним".

Правда в этом известии есть, новый град на Боровицком холме в конце XI1 века назывался двояко в летописях, где можно прочитать такие слова: "...идоша с ним до Кучкова рекше до Москвы".

На этом поле судили и рядили, казнили, все москвичи собирались на нем, чтобы выбрать тысяцкого, имевшего самую большую власть в городе после князя. Дмитрий Донской покончил с установившейся традицией и казнил тысяцкого, избранного москвичами против его воли. На месте пролитой крови поставили маленькую церковь святой Марии Египетской. Кто она такая? Раскаявшаяся блудница, жившая в 5 веке в Александрии, ставшая праведницей. После семнадцати лет разгула пошла с паломниками в Иерусалим, предаваясь по пути утехам. Невидимая сила воспрепятствовала ступить в храм. Пораженная Мария дает обет покончить с прошлым, просит Деву Марию быть ее заступницей и входит в храм, поклоняясь кресту. Уверовав во Христа, с тремя хлебами ушла отшельницей в заиорданскую пустыню. Сорок семь лет пребывала в полном одиночестве, мучимая жаром, холодом и голодом, но обрела блаженный покой. Не будучи грамотной познала священные тексты, обрела способнось к левитации, зависанию над землей, ходила по воде "немокренно". Иван Акасаков написал в ее честь поэму "Мария Египетская". В финале "Фауста" Гете Мария Египетская вместе с Марией Магдалиной на глазах Девы Марии молят о прощении Фауста...

По Кучкову полю пролегала важная дорога в столицу великого княжества Владимир, уступавший в междоусобной борьбе главенствующую роль возвышавшейся Москве. В тревожные дни, когда на Русь двинулся жестокий завоеватель мира Тамерлан, из Владимирского Успенского собора вынесли главную святыню народа - икону Владимирской Божьей Матери. По преданию, ее написал евангелист Лука. Хранимая в Константинополе, чудотворная икона перевезена была в Киев, столицу Киевской Руси, откуда после утраты им могущества ее доставили в великий Владимир.

(Ныне святыня хранится в Третьяковской галерее, где в зале поддерживается постоянная влажность и температура, необходимые, чтобы икона начала XI1 века сохранялась всегда. Ее написал неизвестный греческий мастер, создавший образ, волнующий поколения людей материнской скорбью и любовью.)

То давнее движение Владимирской Богоматери по Владимиро-Суздальской Руси состоялось в дни, грозившие небывалой бедой, страшней нашествия Батыя. Летописцы точно зафиксировали: 26 августа 1395 года под охраной княжеской дружины чудотворную икону на руках торжественно пронесли из Владимира в Москву. Бесчисленные толпы народа стояли на всем ее пути вдоль дороги, преклонив колени, и со слезами на глазах взывали, воздев руки к небу: "Матерь Божия! Спаси землю Русскую!".

Москвичи всем городом встретили икону на Кучковом поле, у церкви Марии Египетской, стоявшей на обочине дороги. Тамерлан не двинулся на Москву, выславшую ему навстречу полки, отступил без боя в тот же день. Чудесное избавление связали с чудотворной иконой. Такое событие не могло не быть отмечено. На "устретеньи", на месте торжественной встречи иконы, рядом с церковью Марии Египетской построили второй храм в честь иконы Владимирской Божьей Матери и основали мужской Сретенский монастырь. У его ворот появилась в конце семнадцатого века церковь Николая Чудотворца.

Так сформировался ансамбль Сретенского монастыря, веками возвышавшийся и украшавшийся. Большой пятиглавый Владимирский собор на месте деревянного воздвигнут в камне, в 1679 году, неизвестным мастером, придавшим ему мощь и святость. Стены расписали костромские мастера. Монастырская церковь Марии Египетской считалась третьей по времени появления в городе.

Ни древность, ни красота не спасли Марию Египетскую и Николая Чудотворца, сломанных в 1930 году. Рухнули колокольня и стена Сретенского монастыря под предлогом, что они мешают движению транспорта.

"Отец города", а им был тогда член партии с 1907 года, бывший слесарь и директор завода "Динамо" Константин Уханов, получил с "коммунистическим приветом от Н. С. Попова" письмо с требованием:

"Жду Ваш ответ.

Тов. Уханов!

Ты хозяин Москвы, обрати внимание на Б. Лубянку. Стоит тут развалюха, называемая храмом Божьим, живут в нем какое-то Братское общество и т. п., а улица от этого страдает: уже не один человек в этом месте раздавлен трамваем. Улица в этом месте благодаря этой балдахине имеет искривленный вид и, если ее снести, а снести ее надо, то будет совершенно другая улица с свободными проходами. Улица слишком бойкая. Во дворе как раз в этом месте, где стоит эта чертова часовня, где гуляют только кошки и мыши, стоит еще колокольня, где сумасшедший какой-то профессор выигрывает на колоколах разные божеские гимны, ничего абсолютно нет. Тебе как хозяину Москвы во имя благоустройства города надо в конце-концов обратить внимание".

Хозяин Москвы обратил внимание. Колкольню сломали, колокола отправили на переплавку...

Кто подразумевается под сумасшедшим профессором, "выигрывающим на колоколах"?

Это был Конастантин Константинович Сараджев, человек с гениальным слухом, знавший звуковые особенности всех благовестных колоколов Москвы и ее окрестностей. Этот музыкант-звонарь, сочинявший композиции для исполнения на колоколах, их он досконально изучил и описал, играл на них с 15 лет.

Ему разрешили командировку в Гарвардский университет, где он соорудил колокольню из звонов, проданных амерканцам за ненадобностью. О забытом Сараджеве первой вспомнила Анастасия Цветаева, автор очерка "Мастер колокольного звона", есть теперь о звонаре статья в энциклопедии "Москва". А в Сретенском монастыре построена во дворе новая небольшая колокольня, поднявшаяся вблизи стен сохранившегося собора.

Возрождение Сретенского монастыря произошло в 1991 году, когда кончилась советская власть. Впервые после революции 8 сентября 1995 года от ворот Кремля к монастырю направился Крестный ход во главе с патриархом Московским и всея Руси Алексием II. Верующие москвичи торжественно пронесли Владимирскую Богоматерь к месту первой встречи на Кучковом поле. За восстановленной оградой в тихой обители вновь началась церковная жизнь.

Семнадцатый век предстает толщью побеленных каменных стен и маленькими оконцами во дворе Большой Лубянки, 9, окруженных новыми домами госбезопасности, где чудом сохранились спасенные реставраторами "палаты Хованского". Того самого, чьим именем названо крупное московское восстание 1682 года. И опера "Хованщина" Модеста Мусоргского.

Советские историки спорили, прогрессивное ли оно было или реакционное. Но точно известно, что кровавое, притом "бессмысленное и беспощадное", как высказался о русском бунте Пушкин.

На глазах малолетнего Петра в Кремле полетели с Красного крыльца на пики стрельцов родственники матери, его дяди, сторонники Нарышкиных. В сердце юного царя зародилась жажда мести и жесткость, выход которым он дал во время массовой казни стрельцов на Красной площади.

Парадокс истории, не укладывающийся в рамки "классовой борьбы", в том, что во главе разбушевашихся, напившихся кровью стрельцов, убивавших и грабивших бояр, встал начальник Стрелецкого приказа боярин из древнего рода Гедиминовичей, Иван Хованский, прозванный современниками Тараруем, болтуном. Царевна Софья бежала из Кремля, трон зашатался. Иван Хованский в мыслях примерял на своей голове шапку Мономаха.

Но голова его полетела на пыльную подмосковную дорогу, где нашел князь позорную смерть, погубив и себя, и сына.

Эта трагедия вдохновила Модеста Мусоргского написать музыку гениальной оперы, народной драмы. В финале оперы звучит музыкальная картина "Рассвет над Москва-рекой", звучащая как гимн великому нашему городу.

Следы еще одной палаты петровских времен видны на другом конце Большой Лубянки, в глубине двора дома 17. На двухэтажном строении сохранились окна с наличниками, какими украшались стены, где жили богатые москвичи. Палаты принадлежали купеческим семьям, потом - соседнему монастырю, сдававшему в перестроенном здании квартиры. Одну из них занимал сын купца Сергей Михайлович Волнухин, прославивший свой род искусством. Пятнадцать лет учился рисовать, потом долгие годы преподавал в Московском училище живопиcи, ваяния и зодчества до его закрытия в 1918 году, когда античные слепки разбивали молотками и выбрасывали из мастерских. Волнухин признан основоположником московской школы скульптуры, его учениками были Николай Андреев, Анна Голубкина, Сергей Коненков и другие знаменитые ваятели, чьи монументы украшают музеи, улицы и площади Москвы. Сам Волнухин прославился, когда в Москве воздвигли памятник первопечатнику Ивану Федорову у стены Китай-города, вблизи Лубянской площади.

До революции на ней под номером 1 помещался "Лубянский пассаж", комплекс магазинов с трактиром, позднее рестораном. То было излюбленное место книготорговцев и бедных литераторов, писавших по заказу, не претендовавших на славу. Они молниеносно сочиняли тексты, подобные детективам и романам про любовь, которыми завалены сегодня прилавки.

На месте "Лубянского пассажа", взяв власть, Никита Хрущев построил огромный "Детский мир".

Такого магазина как "Детский мир" нет, можно сказать, нигде в мире. Длина его прилавков превышает два километра, за ними - свыше тысячи продавцов. При советской власти государство устанавливало низкие цены на товары для "привилегированного класса". Цены не стимулировали ни фабрики, ни торговлю. Гигантский магазин должен был подстегивать легкую промышленность, делать крупные заказы фабрикам, задавать тон детской моде. Таким образом Хрущевым наглядно была продемонстирована загранице смена приоритетов его правительства, начавшего застраивать город жилыми домами, магазинами, школами, садами и яслями.

"Детский мир" был последним большим проектом Алексея Душкина, автора высотного дома у Красных ворот, станций метрополитена, которые считаются красивейшими. В столицу провинциала Душкина "вызвали", когда он стал одним из лауреатов конкурса проектов "Дворца Советов". Вблизи задуманного здания построена была в 1935 году станция метро "Дворец Советов", она и прославила имя архитектора. Под современным названием "Кропоткинская" станция изучается студентами-архитекторами как пример использования форм древнего Египта в зодчестве ХХ века. После станции второй линии "Маяковская" мастер прослыл корифеем подземных дворцов.

Ничего бы Душкин не создал, если бы ему в жизни крупно не повезло. Не только как конкурсанту, но и как узнику Лубянки. Попал он в поле зрения агентов в штатском, дефилировавших по площади, когда с блокнотом в руках зарисовывал церковь Гребневской Божьей Матери, приговоренную к сносу.

Неизвестно чем бы закончилось сиденье в камере, если бы в советскую Москву не приехали высокие гости из Англии, обратившие особое внимание на проект станции, напоминающей древнеегипетский храм в Карнахе. Британцы пожелали побеседовать с творцом поразительной станции. Пропавшего нашли на Лубянке, откуда его освободили.

Нет больше Гребневской церкви, всего, что украшало Лубянскую площадь сотни лет. Исчез купол Пантелеймоновской часовни, самой крупной в городе. Святой Пантелеймон считается покровителем больных, поэтому часовня пользовалась исключительной популярностью, многие верующие приезжали сюда отовсюду, со всей России, чтобы помолиться о здравии своем и близких.

Площадь окаймляла стена Китай-города с Владимирской башней. Она называлась по имени стоявшей рядом с воротами церкви Владимирской Божьей матери. Ее построила Наталья Кирилловна Нарышкина, овдовевшая царица, мать Петра Первого. Эту икону она чтила особенно, поскольку ее рождение пришлось на тот самый день, когда чудотворную принесли в Москву. Этой иконой родители благославили дочь перед счастливым браком с Алексеем Михайловичем. Церковь поставили на улице, по которой внесли Владимирскую Божью матерь в Кремль. Одноглавый храм в стиле нарышкнского барокко получил название по фамилии Нарышкиных, украшавших усадьбы строениями, отличавшимися роскошным декором.

Еще одна церковь Троицы в Полях стояла у площади на том "поле", где в средневековой Москве сходились в смертном поединке истец и ответчик, чтобы выяснить под приглядом судьи - кто прав. Истец мог по болезни или немощи нанять вместо себя бойца, доверив в его руки свою судьбу.

Все вместе - ворота, стена, храмы и часовня создавали замечательный ансамбль Лубянской площади, сохранившийся только на фотографиях.

На Большой Лубянке жили в собственных домах два человека, сыгравшие исключительную роль в истории. Большое владение, начинавшееся с угла Фуркасовского переулка принадлежало князю Дмитрию Пожарскому. Имя его знает каждый школьник. В ЗЗ года возглавил народное ополчение, спасшее Москву и Россию от поляков и литовцев. На свои средства построил Казанский собор на Красной площади.

На месте палат князя его наследники, князья Голицыны, возвели дворец, поражавший современников роскошью. Как многие дворцы вельмож XVIII века и этот - в ХIX веке служил общественным нуждам. Его купила Третья Московская мужская гимназия, одна их первых в городе, основанная Николаем I. В сущности гимназии давала тогда высшее образование, в роли учителей выступали в классах профессора университета, ученые, защитившие диссертации, внесшие вклад в науку. Так на Большой Лубянке, например, преподавали Буслаев, Поливанов, Ершов.

Энциклопедист Федор Буслаев занимался языкознанием, литературоведением русским и западноевропейским, фольклором не только русским, но и народов Востока, этнографией, археологией, искусствознанием древней Руси и Византии...

До 1917 года все знали частную мужскую Поливановскую гимназию, основанную автором учебников по русской литературе, комментатора сочинений Державина, Карамзина, Пушкина. (С ней мы встречались на Пречистенке.)

Третий названный мною преподаватель, инженер Ершов, известен как один из основателей Московского высшего технического училища, ныне технического университета, где создана одна из лучших в мире инженерных школ.

В гимназии помещались Лубянские женские курсы, педагогические курсы, где преподавали профессора - цвет московской науки. Назову только одно имя. Историк Василий Ключевский. По его учебникам, "Курсу русской истории" училось несколько поколений гимназистов и студентов.

Аттестат зрелости гимназии получил поэт и критик Владислав Ходасевич, один из многих литераторов, кто вырвался из Советской России, не в силах жить при диктатуре. После того как большевики в 1917 ударили по Москве из пушек, он написал:

Семь дней и семь ночей Москва металась

В огне, бреду. Но грубый лекарь щедро

Пускал ей кровь - и, обессилев, к утру

Восьмого дня она очнулась. Люди

Повыползли из каменных подвалов

На улицы. Так переждав ненастье,

На задний двор, к широкой луже, крысы

Опасливой выходят вереницей...

В 1912 году, когда праздновалось трехсотлетие освобождения Москвы от непрошенных гостей, на стене гимназии установили мемориальную доску: "Здесь был дом, в котором жил освободитель Москвы от поляков в 1612 году князь Дмитрий Михайлович Пожарский". Доску дополнял бронзовый Георгий Победоносец, на ограде красовались бронзовые доспехи воинов: шлем, латы и щиты.

Где все это увидеть, где дом бывшей Третьей Московской гимназии? Отвечу погодя, сейчас же хочу сказать вот что.

Московские гимназии, основанные в первой и второй половине ХIX века росли, покупали просторные дома, строили новые здания по собственным проектам с актовыми и спортивными залами, научными кабинетами. Так, Третья гимназия гордилась минералогическим кабинетом, чья коллекция камней собиралась под руководством крупнейшего естествоиспытателя ХIX века профессора Карла Рулье. Он автор книги "О животных Московской губернии". В каждой гимназии вырабатывали свои методы обучения, формировались традиции, создавалось сильное информационное поле. Все это богатство советской власти не понадобилось, ВСЕ московские гимназии закрыли в 1918 году, превратив в типовые "трудовые" школы...

В большом владении князя Пожарского на рубеже XVIII-ХIX веков построили в глубине двора еще один дворец, чудом сохранившийся на Большой Лубянке, 12, в более поздней архитектурной экипировке. Этот дворец приобрел перед войной 1812 года граф Федор Васильевич Ростопчин, назначенный главнокомандующим Москвы, военным губернатором в чине генерала от инфантерии.

Выбор Александра I пал на него не случайно. Трудно было во всей империи найти человека, который идейно был бы так готов к войне с Наполеоном, как Ростопчин. Из под его пера вышла повесть "Ох, французы" и другие сочинения антифранцузского содержания. В молодости граф слушал лекции в Лейпцигском университете, много путешествовал, воевал, штурмовал Очаков... Его считали человеком "большого ума и редкого остроумия", спосбным не только красиво говорить, но и расмешить даже скучавшего великого князя Павла. Придя к власти, Павел I осыпал чинами и орденами любимца, возвысил его безмерно. И также внезапно отправил в ссылку, в подмосковное Вороново, где пришлось генерал-адьютанту долго ждать своего часа.

Став губернатором, граф Ростопчин начал искоренять тлевшие со времен Екатерины II гнезда массонов, казавшиеся ему предателями. В поле его зрения попал купеческий сын Верещагин, который перевел с французского речь Наполеона перед главами Рейнского союза и письмо королю Пруссии. Губернатор счел это преступлением, даже обратился к императору с просьбой наказать Верещагина пожизненной каторгой или предать смертной казни. Своей властью он арестовал беднягу.

Когда началась война, граф Ростопчин сочинял "Дружеские послания главнокомандующего в Москве к ее жителям", называвшиеся "афишками", чтобы поднять дух москвичей. Он формировал полки ополченцев, обещая повести их в бой против "супостата". Губернатор закрыл винные лавки, превратил свой дворец в госпиталь, эвакуировал архивы, сокровища Кремля, монастырей...

На Большую Лубянку вечером 1 сентября 1812 года прискакал из Филей курьер с известием о сдаче Москвы. Ночью Ростопчин собрал подчиненных и приказал, после того как через город пройдет армия, поджечь армейские и городские склады боеприпасов, военного имущества, фуража, леса... Из Москвы вместе с солдатами ушли по его команде все пожарные с "огнегасительными снарядами"...

Утром перед домом Ростопчина собралась толпа, жаждавшая знать - будет ли Москва сдана. Но этого губернатор не сказал, а приказал вывести двух арестованных - француза Мутона, учителя фехтования, и купеческого сына Верещагина.

Стоя на балконе дома, губернатор вынес Верещагину приговор, прокричав толпе, что это единственный предатель в городе. И приказал драгунам зарубить невинного саблями. Но приказ они не выполнили, потому что роль палача сыграла жаждавшая крови толпа.

На глазах многих зрителей Ростопчин еще раз продемонстрировал актерские способности. Обращаясь к Мутону, он сказал так, чтобы его все слышали:

"Я оставляю тебе жизнь. Ступай к своим и скажи им, что несчастный, которого я наказал, был единственным из русских, изменник своему Отечеству".

После самосуда граф с черного хода сел в поданную ему карету и, бросив дом на произвол судьбы, тайком покинул Москву, поспешив в свое имение. Дворец в Вороново, полный картин, дорогой мебели, имение и конный завод он поджег, оставив записку:

"Французы! В Москве я оставил два дома и движимости на полмиллиона рублей, здесь вы найдете только пепел".

Полицеский пристав выполнил приказ губернатора "старатья истреблять все огнем", в этом ему помогали колодники, выпущенные из тюрем заключенные. Поджигались лавки, каретные мастерские, которые бросились грабить генералы-победители, жгли лавки и сами немногие оставшиеся в городе купцы.

Так 2 сентября 1812 года начался грандиозный пожар Москвы, потрясший воображние современиков, и в их числе Джона Байрона, утверждавшего, что с гибелью Москвы сопоставим будет только грядущий огонь конца света. На волновавший всех тогда вопрос, кто сжег город, поэт дал однозначный ответ:

Кто ж раскалил пожар жестокий в ней?

Свой порох отдали солдаты,

Солому с кровли нес своей

Мужик, товар свой дал купец богатый,

Свои палаты каменные - князь,

И вот Москва отвсюду занялась!

Оставленная без пожарных и водяных насосов столица, застроенная деревянными домами, горела как пороховой склад. Из свыше девяти тысяч строений сгорело почти шесть с половиной тысяч. Из 329 церквей сохранилось 121.

Загорелся даже Кремль, который покинул спешно Наполеон, с трудом выйдя из разбушевавшегося моря огня. Погиб Московский университет, картинные галереи и библиотеки вельмож. Испепелились летописи, рукописные книги, погиб оригинал "Слова о полку Игореве", породив так называемую "проблему авторства", которую невозможно решить без вещественного доказательства текста гениального сочинения.

Шесть дней бушевал пожар. Город сгорел бы целиком, если бы не хлынувший запоздалый дождь, сыгравший роль пожарного.

Большая Лубянка и дом Ростопчина не сгорели. Разыгравшаяся перед ним сцена самосуда описана Львом Толстым на страницах романа "Война и мир". Сочувствие писателя, конечно, на стороне Верещагина. Ростопчин и сам не рад был всю последующую жизнь тому, что сделал в горячке в то роковое утро.

Посетивший дом губернатора интендант Анри Бейль поражен был библиотекой. Он увидел в ней много французских книг. Попал ему тогда в руки роскошный переплет с надписью на обложке "Святая Библия". Но книга оказалась антирелигиозная, доказывавшая "небытие божье". Этот интендант, известный миру под псевдонимом Стендаль, писал сестре из Москвы: "Этот город был незнаком Европе, в нем было от шестисот до восьмисот дворцов, подобных которым не было ни одного в Париже...самое полное удобство соединялось здесь с блистательным изяществом".

Примерно такую же оценку Москве дал Наполеон в письме жене: " Я не имел представление об этом городе. В нем было 500 дворцов, столь же прекрасных как Елисейский, обставленных французской мебелью с невероятной роскошью, много царских дворцов, казарм, великолепных больниц. Все исчезло, уже четыре дня огонь пожирает город. Так как все небольшие дома горожан из дерева, они вспыхивают как спички. Это губернатор и русские, взбешенные тем, что они побеждены, предали огню этот прекрасный город... Эти мерзавцы были даже настолько предусмотрительны, что увезли или испортили пожарные насосы".

За исключением явного преувеличения числа дворцов - все здесь истинно.

Во время французской оккупации в доме Ростопчина жил граф Лористон, который ездил в ставку Кутузова с предложением мира.

Кутузов не скрывал, кто сжег Москву. Лористону он сказал : "Я хорошо знаю, что это сделали русские. Проникнутые любовью к родине и готовые ради нее на самопожертвование, они гибли в горящем городе".

Погибли не только многие мирные жители, но и две тысячи раненных, оставленных на милость победителей.

Вернувшись в Москву, Ростопчин содрогнулся от увиденной картины. С присущей ему энергией бросился помогать погорельцам, спасать больных и раненых, восстанавливать дома. В своем доме по случаю победы устроил бал с фейерверком, о котором город забыл за два года войны.

Но многие москвичи, оставшись без крова, имущества, не простили ему пожара Москвы. Не был доволен губернатором Александр I, не забывший казалось бы такую мелочь на фоне народного бедствия, как казнь Верещагина. В письме губернатору император писал:

"Я слишком правдив, чтобы говорить с вами иным языком, кроме языка полной откровенности: его казнь была бесполезна и при том ни в коем случае не должна была совершиться таким образом".

Тень покойного сына купца, "мальчики кровавые в глазах", мучили Ростопчина до смерти. Граф до конца жизни не признался, что Москва сгорела по его вине, в написанной брошюре "Правда о пожаре Москвы" доказывал, что это произошло по воле случая. Версию Ростопчина поддержали и развили дружно... советские историки, доказывавшие, что подожгли город французы. Почему очевидное представлялось невероятным? Сталинские историки полагали, что возлагать вину на русских, значило "низкопоклонствовать перед Западом". Поэтому мне на уроках в школе внушали лживую версию. Детским умом я понимал, Наполену не было смысла сжигать в день триумфа завоеванный город, резиденцию в Кремле.

После отставки Ростопчин эмигрировал во Францию, к нелюбимым французам, где его, как героя борьбы с Наполеоном, ждал восторженный прием. В Москву он вернулся умирать.

В 1812 году богатые дворяне на свои деньги снаряжали полки, все вместе они пожертвовали три миллиона рублей на нужды армии. Московские купцы на алтарь отечества положили десять миллионов рублей! О чем это говорит? Уже тогда отечественные предприниматели крепко стояли на ногах, могли покупать недвижимость, которой прежде владели аристократы.

Так, престижное владение Голицыных на углу Большой Лубянки и Кузнецкого моста перешло к серпуховскому купцу Василию Васильевичу Варгину. То был настолько богатый человек, что смог построить здание, которое арендовал у него Малый театр. Его называли "домом Варгина". Гоголь оставил характеристику: "Василий Васильевич Варгин, умный купец в Москве", он видел в его лице того самого "положительного героя", чей образ так не давался ему в "Мертвых душах".

Участок земли на углу Кузнецкого моста и Большой Лубянки у наследников купца Василия Варгина выкупило "Первое Российское страховое общество от огня". Оно построило в начале улицы сложной конфигурации дом, где до революции жили и торговали, а при советской власти правили бал чиновники министерств. (Снова на нижних этажах зажглись огни рекламы магазинов...)

Вплотную к этому зданию примыкали до недавних лет два небольших дома. Они были хорошо известны в ХIX веке многим иностранцам. Некто Эдуард-Фридрих Билло арендовал помещения этих строений под гостиницу, носившую его имя "Билло". В ней было всего сорок номеров, но каждый стоил не дешевле полутора рублей в сутки. Люксы весили по десять рублей.

В гостинице "Билло" москвичи поселили дорогого гостя - великого Рихарда Вагнера, пригласив его для выступлений на сцене Большого театра. Перед началом концерта маэстро неожиданно для всех повернуся лицом к оркестру, спиной к публике, что тогда считалось неприличным. С тех пор все дирижеры в Москве выступают только так, как продемонстрировал Вагнер, принятый тогда на "ура!".

Еще один великий музыкант был постояльцем "Билло". Он дважды приезжал в Москву. Первый раз выступал в Колонном зале Дворянского собрания. Во второй приезд дал грандиозный концерт в Манеже. Там перед Гектором Берлиозом выстроилось 700! музыкантов и хористов. С необычайным подьемом они исполнили не только сочинения автора, дирижировавшего этой армией артистов, но и Моцарта, Бетховена, Глинки.

Взволнованный Берлиоз сообщал в Париж жене: "Я просто не знал, куда деваться. Это самое громадное впечатление, какое я только произвел за всю свою жизнь". На следующий год Николай Рубинштейн исполнил в Манеже "Реквием" Берлиоза, дирижируя хором и оркестром в составе 500 человек...

Где была гостиница "Билло"? Сейчас отвечу на этот вопрос.

Но прежде скажу, что в прошлом на Большой Лубянке жили люди не только богатые деньгами, но и богатые талантом. В их числе трагической судьбы художник Василий Пукирев и тенор Большого театра Федор Усатов.

Имя первого знают все, кто хоть один раз побывал в Третьяковской галерее и видел картину "Неравный брак". Художник изобразил сам себя в образе несчастного героя, на глазах у которого любимая девушка венчается с престарелым аристократом...

Квартира Пукирева была в трехэтажном доме 28, в нем прежде находились меблированные комнаты "Муром" и "Лондон".

Гостиницы и меблированные комнаты занимали многие здания Лубянки. В соседнем доме 26 помещались меблированные комнаты "Эльзас", "Эжень". В доме 20 - сдавались не только приезжим, но и москвичам, меблированные комнаты "Бель Вю" и "Слава"... В доме 18 помещалась дорогая гостиница "Лобади". В ее стенах регулярно собирался основанный в 1867 году Артистический кружок, клуб московских литераторов, художников и артистов. На его сцене читали новые стихи первые поэты России, и в их числе Афанасий Фет.

О жизни своей в Москве им написано в "Ранних годах моей жизни" и "Моих воспоминаниях". Оставил Фет и стихи о Москве:

Эх, шутка-молодость! Как новый, ранний снег

Всегда и чист и свеж! Царица тайных нег,

Луна зеркальная над древнею Москвою

Одну выводит ночь блестящей за другою.

Что, все ли улеглись, уснули? Не пора ль?..

На сердце жар любви и трепет, и печаль!..

Бегу! Далекие, как бы в вознаграденье,

Шлют звезды в инее свое изображенье.

В сияньи полночи безмолвен сон Кремля.

Под быстрою стопой промерзлая земля

Звучит, и по крутой, хотя недавней стуже

Доходит бой часов порывистей и туже..

На сцене кружка ставились пьесы, здесь два года играл сын основателя прославленной династии артистов Малого театра Прова Садовского - Михаил. Отсюда он перешел в Малый, где исполнил 60 ролей в пьесах Александра Островского. Знаток Москвы, артист писал очерки о жизни московских мещан и купцов.

Еще одна линия прослеживается на Большой Лубянке, где после великих реформ Александра II, развязавших руки отечественному капиталу, одно за другим учреждались страховые общества. Не было в Москве улицы с таким количеством агентств, где можно было бы застраховать все, что угодно: дом, имение, фабрику, жизнь свою и близких от любой напасти, даже от "градобития" с небес...

В книге "Вся Москва" за 1917 год я насчитал на одной этой улице около двадцати страховых обществ! На доме 1 была вывеска "Заботливца", на доме 3 - "Варшавского страхового от огня общества". Далее в собственном доме помещалось "Первое Российское страховое общество", основанное в 1827 году. За Варсонафьевским переулком клиент подходил у угловому дому 9, где была контора общества "Якорь", занятого страхованием на морском и речном транспорте в то время не столь безопасном как сейчас. Окна общества выходили на улицу и прелестный переулок, чьи дома толпились на крутом склоне Неглинки. Соседом "Якоря" было московское отделение общества "Русский Ллойд", фирмы, по сей день пользующейся мировой известностью. Такая же картина вырисовывалась на противоположной стороне улицы, где среди отечественного страхового капитала функционировала французская контора "Урбэн": поблизости проживала московская французская колония...

Задержимся на Большой Лубянке, где сохранились два трехэтажных дома под одним номером 11. (Прежде 9 и 11). Оба строения представляет особый интерес для пишущих о Москве, потому что на этом самом месте началась история, принесшая улице печальную известность в мире. В этих уютных некогда стенах зародился злокачественный "ген Лубянки", который начал контролировать и управлять всеми реакциями рожденного в 1917 году государственного организма под названием Советская Россия.

Московская охранка занимала один двухэтажный особняк в Большом Гнездниковском переулке, поблизости от резиденций генерал-губернатора Москвы и градоначальника, ведавшим как полицией, так и тайной полицией. В этом же особняке работала Сыскная полиция, московский уголовный розыск, считавшийся лучшим в Европе.

Охранка знала все, что замышлялось в штабах экстремистских партий, знала о чем говорили за границей в ЦК ленинской партии болшевиков, потому как среди агентов были члены этого ЦК.

Переехав из Петрограда в Москву, Всероссийская Чрезвычайная Комиссия ВЧК, во гаве с Феликсом Дзержинским заняла дворец на Поварской, поблизости от Новинской тюрьмы. Московская Чрезвычайня Комиссия - МЧК, захватила бывший дом охранки в Большом Гнездниковском. Когда же решили объединить усилия двух комиссий, подыскали для их аппарата дома 9 и 11 на Лубянке, на углу с Варсонафьевским.

Объявление в газетах приглашало всех граждан к тесному сотрудничеству с новой властью и ее тайными агентами:

"Все заявления, письменные или устные, по делам комиссии должны быть направлены по адресу: Москва, Лубянка, дом страхового общества "Якорь", телефон N 5-79-23".

Что это за дома, какие события происходили в них до отчуждения чекистами? До "Якоря" в середине ХIX века владение принадлежало богатому московскому антиквару Дмитрию Александровичу Лухманову. Он построил здесь свой дом (№ 9), чтобы расширить торговлю. Его крупная лавка напоминала музей. В одном зале выставлялись старинные часы, в другом - фрагменты большой картины, изображающей деяния апостолов. Холст привез из-за границы сподвижник Петра граф Ягужинский. В третьем зале выставлялись бронза, фарфор, мрамор, драгоценные камни. Под крышу лавки наведывались все серьезные коллекционеры Москвы, уважавшие вкус и эрудицию хозяина, знатока эпохи Возрождения.

Соседний трехэтажный дом (№ 11) также перешел в руки Лухманова, потом к его родне, сдавшей строение в аренду. В нем открыли книжный магазин и издательство совладельцы - сын великого артиста Н. М. Щепкин и крупный книгоиздатель Козьма Солдатенков. На Большой Лубянке они принимали в стенах фирмы вернувшегося из ссылки поэта и художника Тараса Шевченко, задав в его честь торжественный обед, где за здоровье автора "Кобзаря" пили московские писатели, уважавшие талант великого украинского поэта и художника.

Перед революцией в этом доме разместились два страховых общества "Помощь" и "Российское общество застрахования капиталов и доходов".

После предпринятой Лениным "кавалерийской атаки на капитал", с наступлением эры "военного коммунизма" вся кипучая деятельность страховых российских обществ и банков прекратилась, словно их не существовало в природе.

Тогда и появилась на Лубянке ВЧК. На угловом здании установлена мемориальная доска с профилем "Железного Феликса", чей служебный кабинет находился в его стенах. Здесь он работал, неделями не выходя из здания, с апреля 1918 года по декабрь 1920 года, то есть все годы гражданской войны.

На первом этаже в бывшем архиве "Якоря" устроили "внутреннюю тюрьму", следственный изолятор, где на нарах в тесноте, но не обиде, жили, спали в одежде, играли в карты, ели, что бог подаст, люди, попавшие в облавы ВЧК, арестованные по доносам, офицеры, юнкера, студенты... Одних после допросов отпускали, других отправляли в тюрьму, третьих убивали.

Где казнили? В разных местах, на Ходынке, Калитниковском кладбище... На большой скорости маховик массового террора перемалывал кости во дворе дома N 7 в Варсонафьевском переулке, огороженном забором. Чтобы прохожие не слышали предсмертные крики, заводили моторы грузовых машин. Заключенных группами проводили сначала на четвертый этаж дома, там они оставляли верхнюю одежду. Потом вели в белье во двор. Убивали у стенки гаража, называвшегося расстрельным. Для этой же цели использовали подвал, где приговор приводили в исполнение выстрелом в затылок.

Поразительно: можно проводить экскурсии по местам "боевой славы палачей ВЧК", с показом двора в переулке, бывших кабинетов следователй и легендарного Феликса. Все на месте, все в полном порядке.

Открыв дверь, которая вела в "Якорь" и ВЧК, попадаешь в вестибюль с парадной лестницей. На верхней площадке ступени расходятся по сторонам. По этой лестнице спешил на Арбат с бомбой в портфеле Яков Блюмкин, чтобы бросить ее в старика, посла Германии графа Мирбаха. Где-то рядом был кабинет эсера Александровича, заместителя Дзержинского, поднявшего против советской власти полк ВЧК...

На площадке стоял пулемет. В нише стены, как встарь, красуется в полный рост античная богиня, подняв над головой фонарь. В этот мирный буржуазный вестибюль попадали и заключенные, и их родственнки, приходящие за справками.

В этом доме закрутилось, завертелось "красное колесо" революции, набиравшее обороты, захватывая в свои жернова все новые жертвы. Дзержинский допрашивал всегда ночью, добиваясь одной цели - признания.

- А какой же аргумент имеет больший вес, чем собственное признание обвиняемого? - утверждал Феликс Эдмундович, давая интервью на Лубянке "Известиям".

(По данным Генпрокуратуры, в убийстве телеведущего Владислава Листьева, как сообщалось в газетах, добровольно без принуждения призналось сорок человек!)

Дзержинский лично проводил обыски, выезжал на место происшествия, устраивал очные ставки, допрашивал обвиняемых. И сам подписывал смертные приговоры.

Конечно, с высоты прожитых лет, зная какие злодеи пришли на смену основателю госбезопасности, образ его представляется романтичным. Разведчики чтут шефа ВЧК за высокий профессионализм, гениальные провокации, активные методы борьбы, охват агентурной сетью чуть ли не всего земного шара, за другие известные только им достоинства, что позволило ВЧК-ГПУ-ОГПУ-КГБ выходить победителем в поединке с лучшими разведками Западной Европы. О Дзержинском много написано легенд, о нем сочинял сказки хороший писатель Юрий Герман, Владимир Маяковский призывал юношей, обдумывающих житье, брать пример с товарища Дзержинского.

В конце 1918 гола произошло разделение аппарата на ВЧК и МЧК, в "Якоре" всем стало тесно. Московская ЧК перебралась в бывшую усадьбу графа Ростопчина, заняв дворец и флигеля. Так завертелось еще одно "красное колесо", образовав колесницу, перемалывавшую людские кости. Приговоренных вели в подвал флигеля усадьбы, который назывался "кораблем смерти", поскольку крутая лестница вниз напоминала корабельную.

И в этом дворе гремели выстрелы под грохот грузовиков. Шум долетал в окна наркомата в соседнем Милютинском переулке. Заместитель наркома Георгий Соломон, одним из первых номенклатурных работников ЦК сбежавший при жизни Ленина на Запад, долго не понимал, почему так часто гудят моторы. Ему прояснил суть дела прикрепленный к наркомату чекист Александр Эйдук.

- Это наши работают!

Эйдук, не какой-то рядовой сотрудник органов, нет, он руководящий работник, соратник "железного Феликса", член коллегии ВЧК!, чья должность утверждалась Лениным. В литературном сборнике "Улыбка ЧК" этот чекист напечатал такие строчки:

Нет больше радости, нет лучших музык,

Как хруст ломаемых жизней и костей.

Вот от чего, когда томятся наши взоры,

И начинает бурно страсть в груди вскипать,

Черкнуть мне хочется на вашем приговоре

Одно бестрепетное: "К стенке! Расстрелять!".

Тогда же чекисты изъяли у Москвы дома на Малой Лубянке, в Большом и Малом Кисельном переулке, в Варсонафьевском переулке.

(Последний переулок известен также тем, что в его доме позднее разместились камеры сверхсекретной лаборатории Х, где доктор химических наук полковник медицинской службы Григорий Майрановский и его сотрудники создавали яды, испытывая их на заключенных. Они же под видом медицинских процедур лично убивали приговоренных к смерти ядами).

В доме 13 на Большой Лубянке чекисты устроили клуб. Сюда в первую годовщину революции приезжал Ленин. Не один раз, как гласит надпись на мемориально доске. Два вечера подряд общался с "рыцарями революции" Ильич. Сюда же вождь приезжал в 1919 году несколько раз по ночам, когда работа набирала максимальные обороты. Об этих визитах мемориальная доска не сообщает. О чем говорили Дзержинский и Ленин - нам никогда не узнать.

И что любопытно, ни один террорист не пытался бросить бомбу в дверь дома, стоящего рядом с тротуаром, по которому ходили прохожие. Почему? Этот вопрсо интересовал Феликса Эдмундовича, когда он допрашивал Доната Черепанова, швырнувшего огромную бомбу в зал, где собрались коммунисты. И получил исчерпывающий ответ:

- Вы, гражданин Дзержинский, являетесь орудием партии, и, следовательно во всей политике ответственна партия. Мы и метали бомбу в сторону ответственных работников коммунистической партии, тем более, что на этом собрании предполагалось присутствие Ленина..."

Как ни много захвачено было строений в первые годы революции, всех их оказалось мало. Дошла очередь до Лубянской площади, застроенной домами страхового общества "Россия".

Владимир Гиляровский в очерке "Лубянка" оставил нам такую историческую справку: "В девяностых годах прошлого столетия разбогатевшие страховые общества, у которых кассы ломились от денег, нашли выгодным обратить свои огромные капиталы в недвижимые собственности и стали скупать земли в Москве и строить на них доходные дома. И вот на Лубянской площад, между Большой и Малой Лубянкой вырос огромный дом. Это дом страхового общества "Россия", выстроенный на владении Н. С. Мосолова".

Известный московский гравер и коллекционер академик Мосолов был богатейшим человеком. Жил он на широкую ногу один, сдавая помещения арендаторам. Он продал участок вместе со всеми строениями, где помещались меблированные комнаты, гастроном, колбасная, трактир, страховому обществу "Россия".

Проектирование нового большого доходного дома "Россия" заказала талантливому архитектору Александру Васильевичу Иванову, жившему в 1845-1917 годах. Это мастер, незаслуженно забытый, много построивший домов в центре. Гостиница "Балчуг" - его проект. Гостиница "Националь" на Тверской - его создание. Внутри и снаружи этого здания дружно сосуществуют ренессанс, классицизм и модерн, а между окнами шестого этажа красуются четыре пейзажа из цветной керамики.

Но самое замечательное творение Александра Иванова радовало глаз на Лубянской площади. То, что Гиляровский называет "домом" представляло из себя комплекс зданий в одном стиле любезной Иванову эклектики. Каждое из них напоминало старинный резной комод. Один такой комод, на углу Большой Лубянки, был с пятью ящиками, другой, на углу Мясницкой, с четырьмя ящиками-этажами. Над крышей каждого громоздились башенки. Несколько зданий тянулись вдоль Фуркасовского переулка. Внизу - торговали. На верхних этажах жили. Все вместе строения, между которыми были оставлены проходы, образовывали в плане обширный квадрат. В просторном дворе заключалось еще одно строение, где до революции были меблированные комнаты "Империал".

Вот на этот обширный комплекс зданий положили глаз чекисты во главе с Феликсом Дзержинским, прибрав их к рукам в конце 1920 года. Комнаты доходных домов заняли сотни сотрудников. А бывшая гостиница "Империал" превратилась в знаменитую "внутренную тюрьму" Лубянки...

На Лубянской площади началась новая кровавая глава в истории. В этом замкнутом квадрате больше не заводили моторов. Высокие стены домов служили надежной звукоизоляцией. Крики пытаемых разносились по всему двору и долетали в окна камер.

Хватило всех доходных домов ненадолго, как и здания Третьей Московской гимназии на углу Большой Лубянки и Фуркасовского переулка. Ее сломали в 1928 году, чтобы построить самое высокое и большое по тем временам в городе административное строение, точнее комплекс зданий, 8-15 этажей...

Напротив него, на другой стороне Фуркасовского переулка, протянулся еще один строй огромных зданий...Как пишет о них не без умиления Юрий Федосюк в книге "Москва в кольце Садовых": "Мощный обьем здания, обрамленный высокими спаренными полуколоннами, рождает впечатления величия и спокойствия".

Да, действительно рождается тревожный покой, тихий ужас, когда попадаешь в этот город спаренных полуколон и фасадов, облицованных черным камнем.

Попробуем разобраться, кто и что здесь созидал. Это довольно трудно, потому что все советские книги по архитектуре Москвы, от греха подальше, не помещали фотографий новостроек НКВД- МГБ-КГБ.

К этому городу руку приложил влиятельный в прошлом архитектор Аркадий Лангман, ставший с 1927 года фактически главным архитектором НКВД. Ему принадлежит авторство стадиона "Динамо", он же построил всем известное здание в Охотном ряду, где заседает в наши дни Дума.

Под одним словом Лубянка подразумевается комплекс строений, который венчает по терминологии чекистов "Большой дом". Его построил Лангман на месте доходного дома Иванова на Б. Лубянке, 2, на месте сломанных строений 4, 6, 8, 10 по этой же улице, а также на месте строений на четной стороне Фуркасовского переулка. Это всем известный облицованный черным лабрадором громадный корпус с железными воротами и глазком. Сей исторический страшный дом открыл ворота пред "черными воронами" в 1933 году при наркоме Генрихе Ягоде, за год до убийства Кирова. По уличному указателю это теперь одно владение 2 на Большой Лубянке.

Далее следует сразу дом N 12. Как раз здесь, на месте Третьей Московской гимназии построен блок зданий, заказанный НКВД в эпоху наркома Менжинского. Этот комплекс состоит из трех разных по стилю строений. На Большую Лубянку выходит дверь, ведущая в клуб с театральным залом на 1500 мест. Вверху окна дома круглые, как иллюминаторы корабля. В нижних этажах горят огни люстр большого гастронома. Дом со спаренными пилонами построен Иваном Фоминым в стиле "пролетарской классики", его специалисты соотносят с западноевропейским стилем "Ар Деко". Примыкает к восьмиэтажному строению вертикальный пятнадцатиэтажный корпус с балконами. Это было самое высокее здание в довоенной Москве, оно выходило парадным подъездом в Фуркасовский переулок. Вплотную к башне примыкает еще один восьмиэтажный корпус, с фасадами в этот переулок и на Малую Лубянку. Геометрического стиля часть комплекса, без всяких архитектурных затей геометрическую фигуру, построил Аркадий Лангман.

Историки архитектуры называют все три здания "Домом "Динамо". Когда начиналось строительство в 1928 году, то не делали секрета, что в нем 6000 квадратных метров конторских помещений, 120 квартир, столовая и зал на 1500 мест. Никто, конечно, здесь не живет, по ночам окна не светят. Квадратные метры красноречиво говорят, что сюда на службу по утрам спешат сотни сотрудников.

Дальше - больше. Перед войной к проектированию новых зданий чекисты привлекли самого уважаемого в Кремле архитектора академика Алексея Щусева, автора мавзолея Ленина. Ему дали задание реконструировать дома страхового общества "Россия". Это задание он выполнил в два захода. Во-первых, надстроил доходный дом, тот, что стоял ближе к Б. Лубянке и обьединил с тем, что примыкал к Мясницкой в один монолитный обьем. С крыши исчезли башенки, упростился фасад, но следы эклектики не исчезли. Во-вторых, Щусев кардинально переделал второй дом, придав зданию черты классициза. Но довести дело до логического конца, обновить в том же духе фасад лубянского дома - не успел, дав нам им полюбоваться, оставив работу потомкам, архитекторам Борису Палую и Глебу Макаревичу.

В книге о КГБ одна московская журналистка подсчитала, что в Москве у госбезопасности... семь зданий. Она, как мы видим, глубоко заблуждается. В конце "застоя", когда ничего в центре не строили, началось новое созидание на Лубянке. Полетели старые строения на Кузнецком мосту. Рядом с работавшей круглые сутки без выходных и перерывов на обед приемной выросло громадное черно-серое монументальное многоэтажие со щитами и мечами над подъездами. Облицовано здание суровым финляндским камнем, на родине ничего подобного по фактуре и цвету найти не удалось. Фасады выходят и на Кузнецкий Мост, и на Большую Лубянку, и на Пушечную, образуя сложной конфигурации комплекс строений, между которыми утонула церковь Софии. Это проект Бориса Владимировича Палуя, играющего последние десятилетия роль лейб-архитектора и при Брежневе, и при Ельцине, роль, аналогичную той, которую в прошлом играл Константин Тон. В паре с ним трудился главный архитектор Москвы Глеб Макаревич.

Тогда же дошла очередь до дома страхового общества "Россия", сохранявшего прежний облик. Его полностью переделали, и он стал выглядеть точно так, как здание Щусева с часами под крышей. Так был реализован довоенный замысел автора мавзолея. С тех пор на Лубянскую площадь выходит одно громадное сооружение с фасадами на все четыре стороны света. Его крыша служила тюремным двором. Как пишет Александр Солженицын, прогуливавшийся по этой поднебесной площадке, заключенные внимали доносившимся сюда гудкам автомобилей и звонам трамвая.

Остался во дворе этого крепостного квадрата старожил - протянувшаяся через внутренний двор бывшая гостиница "Империал", бывшая "внутренняя тюрьма" Лубянки. "Пролетая над гнездом кукушки", с вертолета хорошо виден этот старинный корпус с мезонинами, как и опустевший тюремный двор над плоской крышей. Видны другие безликие сооружения, в том числе здание с глухими стенами и высокой квадратной трубой. По всей вероятности, как об этом сообщалось в прессе, это труба некогда пылавшей печи крематория.

Управление КГБ по Москве и Московской области, бывшая МЧК со времен Дзержинского поселившееся на четной стороне Большой Лубянки, воздвигло рядом с приземистыми старыми строениями многоэтажную резиденцию в форме куба. Этот большой дом-пресс поставлен в глубине участка так, что строй улицы разрушен, планировка утратила историчеки сложившуюся конфигурацию.

Теперь отвечу на давно поставленный вопрос, где была гостиница "Билло". Она красовалась на Большой Лубянке там, где выстроен еще один новый, серый как мышь, корпус, украшенный классическими кувшинами и пилонами, но без традиционных щитов с мечами. Его номер 9. Вывесок на нем нет, как и на примкнувшем к этому дому со стороны Варсонафьевского переулка еще одного рослого многооконного новодела. Надо полагать, что и здесь трудятся бойцы невидимого фронта. Таким образом и на этом пространстве сформировался замкнутый, как тюремный двор, комплекс строений конфиденциального назначения.

Еще одна новостройка Лубянки представляет собой многоэтажное здание Вычислительного центра на углу Лубянского проезда и Мясницкой. Она вобрала в себя доходный дом, где была "комнатенка -лодочка" поэта революции. Музей Маяковского сохранен, как и популярный книжный магазин. Но все другие этажи двух старинных домов, где, в частности, помещалась первая нотариальная контора, ушли чекистам. Дом Маяковского слился с госбезопасностью, чему Владимир Владимирович был бы рад, как искреннний поклонник товарища Дзержинского. Здесь, таким образом, сформировался из нескольких старых и новых строений еще один замкнутый каменный многоугольник спецназначения.

Так сколько зданий у Лубянки?

Я не знаю.

Хочу обратить внимание на неприметное маленькое двух-трех этажное строение у Лубянской площади. Вот где когда-нибудь будет музей геноцида народов СССР, напободие того, что построили в Иерусалиме в память о шести миллионах жертв фашизма. Сколько жертв коммунизма? Миллионы!

В доме, где теснится городской военный комиссариат, заседал в годы "большого террора" трибунал, судивший маршалов и генералов Красной Армии, самых прославленных и известных. Тухачевский, Егоров, Блюхер, Уборевич, Якир... Сюда они входили без именного оружия и орденов, без ремней. И не выходили отсюда живыми, потому что сразу же после вынесения приговора, а он всегда оглашался один, их вели под конвоем по лестнице в подвал и убивали выстрелом в затылок. Рассказывая о Лубянке, надо не забывать, что отсюда передислоцировались разведчики. Некогда Первое Главное управление КГБ, ныне служба внешней разведки, занимает построенное вдали от центра комплекс в Ясенево. Сюда подальше от глаз любопытных уехали с насиженного места закордонные агенты, тяготившиеся соседством со следователями и прочими сотрудниками, имевшими в прошлом отношение к репрессиям и "большому террору".

Подведем черту. С марта 1918 года до августа 1991 года шефами Лубянки было 20 персон. Один из них, генерал Огольцов, упросил-таки товарища Сталина не утверждать его в этой высокой должности. Остальные 19 потрудились кто долго, кто коротко. Кто они? Сыновья дворян, фармацевта, рабочих и крестьян. Два поляка, еврей, сын народов Поволжья, остальные славяне. Песен о них не споют. За штурвалом колеса Лубянки каждый терял лицо. Пятеро - Ягода, Ежов, Берия, Меркулов, Абакумов - расстреляны. Остальных снимали с должности с шумом и треском. Последний - побывал на нарах в Лефортово.

Несколько слов скажу только об одном из них, самом страшном. В "Большой дом" партия направила в 1935 году секретаря ЦК ВКП(б) и кандидата в члены Политбюро Николая Ивановича Ежова. Из рабочих. Не буду описывать его всем известные злодейства, расскажу об одной акции, подготовленной агентами, имевшей прямое отношение к Москве.

В адрес ЦК ВКП(б), где за наркомом Ежовым, генеральным комиссаром госбезопасности, оставалось кресло секретаря ЦК, поступило три письма от "трудящихся". Первое прислал 28 декабря 1937 года москвич член партии Д. Зайцев, убежденный, что все человечество земного шара с радостью воспримет переименовние Москвы в... Сталинодар. Второе письмо прислала персональная пенсионерка москвичка Е. Чумакова. Она выразила эту же мысль стихами:

Мысль летит быстрей, чем птица,

Счастье Сталин дал нам в дар.

И красавица столица

Не Москва - Сталинодар!

Третье письмо пришло от сотрудницы правительственного санатория Кисловодска, ей захотелось, чтобы у города было двойное имя Сталинград-Москва...

На основании этих заявлений сотрудники секретариата Ежова сочинили представление в инстанции о переименовании Москвы в Сталинодар. (К тому времени Сталинград, Сталин, Сталиногорск, Сталинск, Сталинобад уже значились на карте необьятного Союза.)

На фасаде "Большого дома" на Лубянской площади была установлена только одна мемориальная доска с профилем Юрия Владимировича Андропова. Его служебный кабинет значился под номером 370. На письменном столе лежал перекидной календарь, в стакане торчали карандаши и ручки, лежали папки. Украшали канцелярский интерьер часы в штурвальном колесе.

Пятнадцать лет рулил этот человек колесом госбезопасности и один год штурвалом государства. Он - среди немногих, о ком помнят больше хорошего, чем плохого.

Среди рабочих бумаг покойного нашли листок со стихами, сочиненными, очевидно, в служебном кабинете, страдающим от болезней человеком:

Мы бренны в этом мире под луной.

Жизнь только миг. Небытие навеки.

Кружится во Вселенной шар земной,

Живут и исчезают человеки...

Как не похожи стихи председателя КГБ Андропова на стихи члена коллегиии ВЧК Эйдука!

Не только палачи служили в органах, но и их жертвы, не только злодеи, но и герои, нередко в одном и том же лице.

Кабинет № 755 занимал на седьмом этаже "Большого дома" Павел Судоплатов, генерал-лейтенант, отсидевший пятнадцать лет в советской тюрьме после очередной "чистки" органов. После недавней смерти генерала называют публично героем...

В мемуарах Павла Судоплатова я прочел, что в годы войны агент Яков Петрович Терлецкий, кандидат физических наук, отправлен был им лично с тайной миссией за кордон. Именно он встретился с Нильсом Бором и в беседе с ним выведал у него важную информацию, пригодившуюся нашим физикам, делавшим атомную бомбу. При чтении этого эпизода я вспомнил, по словам поэта, "тихого еврея", профессора Якова Петровича Терлецкого, моего давнего знакомого. Весной 1968 года я пригласил профессора посмотреть описанное в "Московской правде" загадочное явление природы - телекинез. Это явление (вместе со мной) было подвергнуто бичеванию на страницах "Правды". Телекинез демонстрировала гениальная Нинель Кулагина, причисленная к шарлатанам органом ЦК КПСС. Три дня опыты с ее участием проходили на физическом факультете Московского университета, куда я пригласил Якова Петровича в качестве свидетеля. В отличие от многих физиков он пытался телекинез научно обосновать. Кулагина была в ударе и двигала под стеклянным колпаком лабораторные предметы, не прикасаясь к стеклу пальцами. Терлецкий первый без уговоров подписал протокол эксперимента.

Физики не скрывали неприязни к нему. Хотя за атомные дела он получил Ленинскую и Государственную премии, ордена, коллеги выжили Якова Петровича из университета. Я думал, что это случилось из-за научной смелости Терлецкого, теперь понимаю, физики знали о секретной миссии агента генерала Судоплатова и не простили ему сотрудничества с органами. Много лет я безуспешно пытался поговорить с Яковом Петровичем о телекинезе. Но его не подпускала к телефону верная жена, опасавшаяся, что начну копаться в его лубянском прошлом. Перед смертью Терлецкий позвонил мне неожиданно сам. Но поезд ушел, телекинез больше не нуждался в его поддержке. И мы не встретились.

Сын коллеги Судоплатова, генерала Рясного, начальника первого главного управления КГБ, работал в нашей газете. Статьи, отличавшиеся легкостью пера, он подписывал В. Рясной. Однажды звонит в редакцию читатель и задает вопрос: "Не тот ли этот Рясной, который на Лубянке выламывал мне руки?"

С одним разведчиком, сам того не зная, встретился у трапа самолета, следовавшего в Данию.

- Первый раз лечу за границу, - сказал я при посадке руковдителю группы туристов. Им был по совместительству международник "Известий" Вадим Леднев. И услышал :

- А я лечу заграницу двадцать пятый раз...

- Разойдись, - приказал он нам, сбившимся в кучу, в Копенгагене. И я пошел бродить один по улицам, не опасаясь провокаций, которыми в Москве запугивали всех нас, туристов. Леднев повел группу в кино и показал фильм о похождениях агента 007, который укладывал в постель комсомолку-разведчицу и взрывал советское посольство... С ним мы пили замечательное датское пиво и ходили по ночному Копенгагену как свободные люди. И только недавно я узнал, покойный Вадим Леднев служил в разведке.

В ту поездку увидел я датскую ферму, где хозяин-барон получал урожаи, за который ему следовало бы в СССР давать каждый год Золотую звезду Героя соцтруда. Видел завод, который мог сравнить с родным, чумазым и грохочущим, про который рабочий поэт Сеня Пролейко сочинил ставшими народными строчки:

Шумит как улей родной завод

А нам то что, .... он в рот!

Этот же рабочий сочинил про лагеря:

Сибирь заполнили до края заключенные,

И им не верилось, что все, все, все они

На медленную смерть судьбою обреченные

В прославленные сталинские дни.

Из первой поездки в капстрану вернулся с убеждением, нам никогда не догнать не только большую Америку, но и маленькую Данию.

Чекист в штатском часами просиживал с красавицей донской казачкой Майей, корректором нашей газеты, на скамейке Чистых прудов, где была "МП". Склонял не к сожительству. Уговаривал сотрудничать. Ее сводный брат в Америке, куда занесло угнанную немцами из Ростова мать, руководил атомным центром. После этих уговоров с лица Майи быстро сошла краса...

А первый раз в Москве чекистов увидел во дворе Моховой, куда они завели двух работяг-шахтеров с сундучками в руках, повозмущавшихся порядками в очереди к "всеосюзному старосте", чья приемная помещалась рядом с университетом. Отсюда повели бедняг пешком на площадь, что называлась тогда именем Дзержинского.

Вернемся на Большую Лубянку, бывшую улицу Дзежинского. Рядом с гнездом чекистов, бывшим обществом "Якорь", примостился дом 13. Теперь это культурный центр внутренних войск МВД, прежде клуб ВЧК. Вверху дома в 1904 году установили нацеленный в небо телескоп. В тот год здесь торжественно открыли "магазин оптических товаров" Трындиных, век торговавших в Москве стеклами для очков.

Наверх на крышу этого дома я поднимался после запуска Юрия Гагарина вместе с бывшим каторжаниным, членом партии с 1907 года, хлебнувшим горя от родной партии, бывшим председателем Общества межпланетных сообщений Григорием Крамаровым. Оно, как оказалось, заседало под крышей дома над чекистами в 1925 году. Сюда приходили письма и брошюры из Калуги от почетного члена общества Константина Эдуардовича Циолковского. По вечерам здесь выступал с горящими глазами инженер завода "Мотор", обращавшийся к слушателям с призывом: "Вперед, на Марс!". Со стороны могло показаться, что у него маниакальная идея и место ему не среди членов научного общества, а среди душевно-больных.

Но спустя восемь лет инженер, уйдя с "Мотора", стал бригадиром, построил в подвале дома на Садовой-Спасской, найденного и описанного мною, ракету "ГИРД-10". Эту ракету носил на плече инжнер Сергей Королев, чтобы показать военным в коридорах власти. Она была запущена под Москвой на полигне в Нахабино в 1933 году. До триумфального старта инженер не дожил. Шатавшегося от голода и переутомления энтузиаста друзья уговорили поехать на курорт, куда отправился нищий инженер в общем вагоне, где заразился тифом. В Кисловодске памятник на могиле Фридриха Артуровича Цандера, призывавшего современников лететь на Марс, установили после запуска спутника. Деньги на камень дал главный конструктор ракет академик Сергей Павлович Королев, бывший начальник ГИРДа, Группы изучения реактивного движения. За страсть к ракетам Королева доставили на Лубянку, после чего отправили на Колыму. Побывал на Лубянке и основатель космонавтики Циолковский, заподозренный в заговоре против советской власти.

Еще одно сообщество энтузиастов ракет объявилось в районе Лубянки в 1923 году! Его возглавил Александр Леонидович Чижевский, земляк и молодой друг Циолковского. Этот писавший стихи и картины гениальный человек получил дипломы археологического и коммерческого институтов, он же семь лет обучался на физико-математическом и медицинском факультетах Московского университета. Вошел в историю науки как основоположник гелиобиогии и один из основателей космической биологии. Вместе с ним на редакционной "Волге" колесил я по переулкам Лубянки, пытаясь найти дом, где проходили заседания забытого общества. Чижевский подарил мне с автографом статью "Аэроионы и жизнь". Подарил брошюру "Солнце и мы", где изложена его теория. Но не мог подарить самую сенсационную монографию "Физические факторы исторического процесса". Ее упрятали в спецхран. Чижевский устанавливал в этой работе связь между вспышками на Солнце и катаклизмами на Земле, такими как Октябрьская революция. Монография попала на глаза вождю народов, и он хорошо запомнил имя автора. Чижевского всю жизнь не выпускали за границу, даже на международный конгресс, где его избрали почетным председателем. Хотя Сталин называл Чижевского "известным деятелем науки", тем не менее отправил его на Лубянку, затем в лагерь. Смертельно-больного "лже-ученого" добивал в 1964 году на моих глазах журнал "Партийная жизнь"... Горжусь, что протянул профессору руку тогда, когда другие шарахались от него.

Много заговоров мнимых и реальных раскрыли чекисты. Последний - по сценарию аналитиков Лубянки - бездарно разыграл на улицах Москвы член ГКЧП председатель КГБ генерал Крючков. Его агенты подслушали разговор Горбачева, Ельцина и Назарбаева, пытавшихся спасти Советский Союз от развала сменой курса, отставкой правительства, отставкой непопулярного генерала. И он решился на путч...

...Танки ушли, раздавив три молодые жизни на Садовом кольце. 22 августа Лубянская площадь заполнилась толпой, собиравшейся штурмовать подъезд, где висела мемориальная доска. Ее облили краской и намалевали на профиле Андропова свастику.

Накинув петлю троса на шею бронзовому Феликсу, люди пытались повалить монумент. Премьеру правительства Москвы по телефону доложили, что весит он 87 тонн и при падении может повредить подземные коммуникации, которых так много под Лубянкой.

То была толпа, не похожая на ту, что защищала накануне Белый дом. В ее рядах собралось много приезжих, жаждавших помахать кулаками после драки, много любопытных и уголовников, захотевших поживиться. Толпу, как пишет бывший мэр Москвы Гавриил Попов, подогревали стукачи, стремившиеся сжечь архивы КГБ со следами их тайной службы. По этой причине горела охранка в 1917 году...

Попытка ворваться в парадный подъезд не удалась, из приоткрытой двери в лица нападавшим брызнула струя газа, охладив пыл горячих голов. Протестанты занялись монументом. Им на помощь Юрий Лужков вызвал такелажников и монтажников...

С Лубянки толпы потекла на соседнюю Старую площадь. Зазвенели стекла окон и витрина с надписью "Центральный комитет Комммунистической партии Советского Союза".

Примчавшийся к месту погрома премьер увидел толпу в состоянии злобы и ожесточения

- Я не ожидал, - признается Юрий Лужков, что русские могут испытывать такую ненависть к поверженному...

Вот тогда проявил он характер. Площадь услышала его приказ: "Опечатать входы в здание...Отключить воду... Отключить электричество... Отключить все системы снабжения!"

И в наступившей тишине, не спеша, закончил:

- Кроме канализации! Чтобы не наложили себе в штаны!

И этот штурм не состоялся. Старая площадь сдалась без боя Юрию Лужкову, взявшего ситуацию под контроль.

Прибывшие к вечеру на площадь такелажники сняли крепления монумента. Под ликующие крики народа кран поднял бронзовую фигуру основателя ВЧК. Так закончилась еще одна глава в истории Лубянки.

У Большой Лубянки есть Лубянка Малая. На ней, единственной в городе, сохранилась память о давнем французском влиянии на Москву. Имя "портного мастера французской нацыи Петра Ивановича Фуркасье" носит Фуркасовский переулок, соединяющий обе улицы.

Московские французы за редким исключением не ждали Наполеона, многие сражались в русской армии. Многие обнищали в результате пожара. Настоятель деревянного храма на Малой Лубянке отец Адриан не воспользовался милостью Наполеона, в дни его недолгого пребывания в Москве, отказался вернутья на родину, потрясенный обрушившемся на паству несчастьем. Он заболел и умер в 1812 году.

На месте деревянного костела построен в 1829 году каменный, святого Людовика Нэрильского, покровителя королей Франции. В нем есть орган, на котором в прошлом играл композитор и чудный пианист, создавший жанр ноктюрна, Джон Филд, живший постоянно в России и похороненный в Москве.

В этой же роли органиста выступал Иосиф Геништа, чех и русский композитор. Играли на органе костела отец, сын и внук Гедике, чья фамилия долго не сходило с афиш Большого зала консерватории.

Вокруг костела Людовика в старой Москве возник культрно-благотворительный комплекс. До революции 1917 года его составляли французская библиотека, "Убежище Святой Дарьи", основанное графом де Консюном в честь русской жены Дарьи Петровны, в девичестве Одоевской. На деньги француженки мадам Детуш построили школу святой Екатерины. Кроме школы девушки могли учиться в пансионе благородных девиц. Все это развеяно ветром Октября.

Так же исчезла церковь Иоанна Предтечи, основанная по преданию Иваном Калитою, разрушенная при Сталине в годы войны. Это было нетипично для тех лет, когда вождь разжал руку на горле Русской православной церкви. Храм стоял во владении номер 6, рядом со школой церковного пения.

Долгое время обитал на Малой Лубянке тенор Большого театра Дмитрий Усатов. Его имя может быть давно бы забыли, но не дает нам его забыть Федор Иванович Шаляпин, много раз поминавший имя наставника добрым словом. Шаляпин, как известно, университетов и консерваторий не кончал, но год брал (бесплатно) уроки у Усатова. Певец не только обучил тонкостям вокала, игры голосом, но и пристрастил к музыке Мусоргского, в чьих операх раскрылся гений Шаляпина. Одна из опер - "Хованщина" увековечила князя Ивана Хованского, жителя Лубянки...

Глава семнадцатая

СРЕТЕНКА

16 переулков одной улицы. - Храмы печатников

и пушкарей. - Сухарева башня. - "Математическая и навигационная школа. - "Арифметика" Леонтия

Магницкого. - "Невеста Ивана Великого".

Приговор Сталина: "Ее надо обязательно снести!". - Доска почета. Успение Богородицы и Троица

в Листах. - Пушкину тут делать было нечего.

Дурная слава сретенских переулков.

Главполитпросвет. - Невыполненное решение

МГК и Моссовета. - Во дворах играют дети.

За бульварами Большая Лубянка плавно перетекает в Сретенку. Она тянется на восемьсот метров по вершине Сретенского холма, где простирается Кучково поле.

Некогда дорога в Ростов-Великий и Суздаль, к берегам Белого моря, в первый морской порт страны Архангельск - прошла над высоким берегом Неглинки. С нечетной, левой стороны улицы, крутого склона падают к реке семь переулков. С другой стороны их еще больше - девять. Шестнадцать - на одной улице! Чуть ли не каждый дом омывается переулками.

В Москве больше нет такой мелко порезанной на кусочки домовладений земли, даже на Арбате, который, казалось бы, сплошь усеян переулками.

По подсчету автора книги "Из истории московских улиц" П. В. Сытина, в одной из сретенских слобод проживали в шестидесяти дворах представители тридцати двух профессий: плотники, скорняки, сапожники, серебряники, рыбники, седельники, дегтяри, кафтанники... Домовладения были значительно меньше, чем в других частях города. К мастерским и лавкам требовались проезды. Со временем они превратились в переулки, образовав уникальную планировку.

На Сретенке поселились слободой мастера первого московского Печатного двора, основанного Иваном Федоровым в царствование Ивана Грозного. В середине улицы жили мастера Пушечного двора. С севера Москву прикрывал стрелецкий полк, в его расположении насчитывалось 500 дворов. Этим полком командовал Лаврентий Сухарев, проявивший верность Петру, чуть было не лишившемуся власти в борьбе с царевной Софьей, сводной сестрой...

У Сретенки лил колокола завод Моториных, стояли дома, где жил мастер и работники. Хозяин завода, Иван Моторин, и его сын Михаил в царствование Анны Иоановны отлили в Кремле самый большой в мире Царь-колокол весом свыше 12 тысяч пудов. А на заводе отливали обычные колокола, о чем напоминает Колокольников переулок.

Печатники построили в 1695 году слободской храм Успения в Печатниках, в самом начале Сретенки. Пушкари обзавелись двумя храмами, Сергия и Спаса. Стрельцы возвели церковь Панкратия и большую церковь Троицы в Листах.

Что уничтожено в тридцатые годы? Сергий в Пушкарях помянут летописью в XV1 веке. Каменный храм освятили в 1684 году. Он считался главным храмом всех артиллерийских полков. Каждый год 1 августа, в день когда произошло крещение Руси, от него начинал шествие крестный ход, следовавший по Сретенке к Пушечному двору на Неглинной, где собирались толпы народа на праздник артиллерии. Пушкари палили из орудий на потеху москвичам.

Пятиглавый храм с шатровой колокольней стоял на углу Колокольникова и Б. Сергиевского переулков. На его месте - появилась школа. Ломали церковь под предлогом строительства клуба для глухонемых.

Еще одна школа там, где был Спас Преображения в Пушкарях на Сретенке, 20, между Просвириным и Головиным переулками. И это был пятиглавый храм второй половины XVII века с колокольней середины XVIII века. Сломали его потому, что якобы жителям мешал колокольный звон, который, как сказано в сфабрикованном заявлении, "нарушает отдых и покой трудящихся".

Церковь святого Панкратия возведена позднее других, при Петре Первом в 1701 году в начале Панкратьевского переулка. Называлась она по имени придела Панкратия, главный храм в честь Всемилостивого Спаса. (Панкратий первый христианский епископ Сицилии, ученик апостола Петра, убитый язычниками около 60 года нашей эры.) Еще один придел построили в 1838 году во имя Усекновения Главы Иоанна Предтечи. Для ее уничтожения придумали другой предлог, якобы требовалась земля "под рабочее строительство".

Самая большая потеря улицы и всей Москвы произошла на площади, куда выходит на Садовом кольце Сретенка. Здесь в начале царствования Петра Первого на месте обветшавших деревянных ворот Земляного города, которые охранял полк Лаврентия Сухарева, воздвигли новые, не похожие на все другие. То были высокие в два яруса палаты с проездными арками и башней. Строили их в стиле московского, нарышкинского барокко, почитавшегося Львом Кирилловичем Нарышкиным, дядей царя по матери. Башню стали называть Сухаревской, как полк, охранявший ворота.

Вернувшись из долгого путешествия по Западной Европе, полный новых планов, молодой царь надстроил над палатами еще один ярус, поднял выше восьмигранный столп, по сторонам которого виднелись циферблаты курантов, как на Спасской башне. Над вершиной шатра с проемами, откуда разносился звон колоколов курантов, парил двуглавый орел. В целом новая башня выглядела как ратуша европейских городов. Но каждая ее деталь, каждое украшение, окна, двери, крыши - представляли из себя произведение московской архитектуры. По европейскому календарю шел 1701 год.

Понадобилось это чудное здание не только для проезда через стены Земляного города, но и чтобы разместить в просторных палатах "Математическую и навигационную школу", основанную Петром. В классах занимались 500 учеников, получавших по тем временам высшее образование. Отсюда выходили служить России молодой, петровской - штурманы дальнего плавния. На башню установили телескоп, ставший прибором астрономической обсерватории, где впервые наблюдали солнечное затмение.

Одна из зал школы называлась Рапирной, в ней обучались фехтованию. Математику преподавали англичане и наш Магницкий, из крестьян. Фамилию ему придумал Петр, которого бесфамильный Леонтий сын Филиппов своими способностями "природными и самообразованными" привлек к себе, как магнит железо. Леонтий Магницкий автор первой русской "Арифметики". Обучали здесь с 12 до 17 лет детей всех сословий: "кто похочет, а иных паче и с принуждением". Здесь будущие штурманы и учились, и жили, и представляли "комедии" на потеху Петру. После основания Петербурга морская школа передислоцировалась в новую столицу, а в башню начали ходить ученики, которые постигали азы математики.

Через ворота Сухаревой башни пришел в Москву с соляным обозом земляков сын помора Михаил Ломоносов, будущий один из основателей Московского университета. Начинал же он учиться математике в Сухаревой башне по учебнику Леонтия Магницкого.

По описанию историка Ивана Снегирева: "Вышина всей башни от подошвы до герба 30 сажен. Ширина при подошве 19 сажен 1 аршин, а длина 11 сажен 1 и 34 аршина кроме лестницы ко входу". Сажень, как известно равна 2,13 метра, аршин 71,1 сантиметра. Вот и считайте, какой высокой была эта рукотворная вершина, наполнявшая при взгляде на нее сердце каждого русского радостью и гордостью: есть в Москве такая красавица!

Кто архитектор? Большой вопрос. Предполагают, планы вычерчивал Петр Первый. Называют имя художника Михаила Чоглокова. Бесспорно одно. Москва на излете XVII века, щедрого и счастливого для русской национальной архитектуры, была покрыта венцом творенья. Впервые в городе появилось столь крупное и красивое общественное здание, явно предназначенное не для молитв.

Не раз Сухарева башня меняла функцию, служила резервуаром мытищенской воды, трансформаторной станцией, Коммунальным музеем... Но всегда она оставалась гордостью Москвы, ее отличительным знаком, символом таким, как Иван Великий и Меншикова башня. В 1926 году посетивший в день открытия Коммунального музея башню Владимир Гиляровский на радостях сочинил экспромт:

Вода ключевая

Отсюда поила

Московский народ.

Отныне живая

Знания сила

Отсюда польет.

К тому времени написано и сказано о Сухаревой башне было много, миллионы открыток с ее изображением разошлись по всему белу свету. Поэты и писатели не проходили равнодушно мимо нее. Забытый автор Е. Л. Милькеев сочинил в середине ХIX века стихотворение "Сухарева башня", воспевающее Петра и достопамятное зданье посреди Москвы:

Колосом крепости и славы

Воздвиглась башня перед ней,

Как отголосок величавый

Заслуг и мужества тех дней.

Сухаревой башне посвятил панегирик поэт прошлого века Михаил Дмитриев:

Что за чудная, право - эта зеленая башня!

Высока и тонка; а под ней, как подножье, огромный

Дом в три жилья, и примкнулось к нему на откосе, под крышей.

Длинное сбоку крыльцо, как у птицы крыло на отлете.

Кажется, им вот сейчас и взмахнет! - Да нет, тяжеленька!

Поэт сочинил миф, что якобы Петр возвел башню в благодарность Лаврению Сухареву и его полку, не изменившему в роковую ночь молодому царю, ускакавшему в страхе в Троице-Сергиеву лавру: "Именем верного, в память ему, Петр и прозвал ту башню"

Но надпись на памятной доске не дает основания к такому заклчению: "Построены во втором Стрелецком полку по Земляному городу Сретенские ворота, а над теми вороты палаты и шатер с часами ... а начато то строение строить в лето 7200, а совершенно 7203, а в то время будущего у того полку стольника и полковника Лаврентия Панкратьева сына Сухарева".

Менялся не раз цвет окраски камней, но неизменной оставалась привязанность к чудному творению рук человеческих. Радость "дяди Гиляя" по случаю открытия музея города длилась недолго. По щекам восьмидесятилетнего старика покатилась слеза, когда на его глазах начали крушить камни, источавшие живую силу знания о прошлом Москвы...

"...великолепная Сухаревская башня, которую звали невестой Ивана Великого, ломается. Ты не думай, что она ломается как невеста перед своим женихом, кокетничает как двести лет перед Иваном Великим, - нет. Ее ломают, - писал Владимир Гиляровский дочери. - Первым делом с нее сняли часы и воспользуются ими для какой-нибудь другой башни, а потом обломали крыльцо, свалили шпиль, разобрали по кирпичам верхние этажи, и не сегодня-завтра доломают ее стройную розовую фигуру. Все еще розовую, как она была! Вчера был солнечный вечер, яркий закат со стороны Триумфальных ворот золотил Садовую снизу и рассыпался в умирающих останках заревом.

Жуткое что-то! Багровая, красная,

Солнца закатным лучом освещенная,

В груду развалин живых превращенная.

Все еще вижу ее я вчерашнюю

Гордой красавицей, розовой башнею...

В 1925 году Сухареву башню основательно обновили. Нашли ей новое применение. И вдруг она стала поперек горла большевикам, вплотную занявшимся переустройством Москвы. После того как взорвали соборы монастырей Кремля, храм Христа, пришла очередь "невесты Ивана Великого" и "сестры Меншиковой башни".

Ударили во все колокола московские художники, архитекторы. Посыпались письма на самый верх, товарищу Сталину, генеральному секретарю Центрального комитета партии, товарищу Кагановичу, секретарю Московского комитета. Последнему приписывается главная роль в уничтожении Сухаревой башни. Но по документам, обнародованным перед крахом КПСС, видно, ответственность за уничтожение взял на себя Иосиф Виссарионович. Из Сочи, где Сталин отдыхал с другом Климом Ворошиловым, 18 сентября 1933 года на Старую площадь поступила на имя Кагановича лаконичная правительственная телеграмма, написанная рукой великого вождя, за подписями "Сталин, Ворошилов" с таким приговором:

"Мы изучили вопрос о Сухаревой башне и пришли к тому, что ее надо обязательно снести. Предлагаем снести Сухареву башню и расшить движение. Архитектора, (так в записке - Л. К.) возражающие против сноса - слепы и бесперспективны".

В числе слепцов оказались хорошо известные Сталину художник Игорь Грабарь, архитекторы Иван Фомин, Иван Жолтовский, Алексей Щусев, умолявшие не совершать разрушение башни, "равносильное уничтожению картины Рафаэля".

Сталин ответил, что при всем уважении к просителям, не может оказать им "услугу" и согласен с решением правительства - о разрушении башни:

"Лично считаю это решение правильным, полагая, что советские люди сумеют создать более величественные и достопамятные образцы архитектурного творчества, чем Сухарева башня".

Тем же решением "правительства", то есть ЦК ВКП(б), сломана была стена Китай-города...

Взамен башни на Сухаревской площади, переименованной в Колхозную, построили Доску почета московских колхозов.

Спустя полвека после злодеяния здравствовавший Лазарь Каганович, оправдываясь перед потомками, писал дочери в заметках, озаглавленных им как решение ЦК, "О Сухаревой башне":

"И здесь мы долго ходили вокруг да около, не решаясь ее ломать, но когда движение усилилось, особенно автомашин (ежедневно там убивали до 10 человек), мы начали искать решение вопроса..."

Ничего другого, как сломать, не нашли. Архитекторам разрешили обмерить обреченную, снять и сохранить некоторые детали. Два окна попали в музей архитектуры. Четыре крупноформатыные папки с документами бережет исторический архив Главмосархитектуры, где я видел старые планы ХIX века, чертежи, фотографии всего сооружения и отдельных деталей. Есть все информационные даннные, чтобы возродить Сухареву башню. В архиве музея архитектуры хранятся обмеры, сделанные в трех масштабах: 1:100, 1:50 и 1:25. Прочерчены каждое окно, каждая дверь, не забыта ни одна деталь от подножья до орла.

Двуглавый орел, охранявший московское небо со времен Петра, сбит был в 1919 году. Башня стерта с лица земли в 1935.

Какие памятники сохранились на улице?

В начале Сретенки устояла колокольня и церковь Успения Богородицы в Печатниках. К ней в 1727 году пристроили придел Усекновения главы Иоанна Предтечи. В 1763 году появился придел Николая Чудотворца, переложенный в 1902 году.

В храме, несмотря на грабеж и пожар 1812 года, сохранялись древние иконы. В ризнице была реликвия времен Христа, древняя еврейская монета один из тридцати сребреников, врученных Иуде, предавшему Учителя. Нумизматы относили чеканку монеты ко времени римского императора Августа, современника Христа.

До 1991 года под сводами церкви помещалась выставка Морского флота СССР, где репортеры встречались на пресс-конференциях с министром. Среди мужчин была одна молодая женщина, признанная королевой репортажа, корреспондентка "Комсомольской правды". Она писала о летчиках, ходила в экспедиции, в дальние походы с моряками. Астрономы кратер на Луне назвали ее именем - Таня. И вдруг она ушла из журналистики, встретив на жизненном пути актрису, которую знал весь мир. О ней одной вспоминала перед смертью Галина Уланова. Забросив газету Татьяна Агафонова посвятила жизнь гениальной балерине, беспомощной в быту. Уланова завещала ей квартиру и имущество, но смерть распорядилась по своему и скосила первой Татьяну Владимировну, оставив Галину Сергеевну в одиночестве оплакивать кончину верной подруги.

В конце Сретенки устояла, утратив колокольню, церковь Троицы в Листах. Жившие поблизости печатники фабриковали кустарным способом лубки, примитивные картинки, пользовавшиеся большим спросом у народа. Как и гравюры они назывались листами. Ими торговцы увешивали ограду церкви, к которой пристало название - "в Листах".

То был приходский храм стрелецкого полка, разбившего войско Степана Разина, доставившего атамана в Москву. За это царь Алексей Михайлович пожаловал стрельцам 150 тысяч кирпичей, из них сложены стены храма в 1661 году. Тогда к нему пристроили трапезную с приделом Покрова. Петр Первый "за поимание бунтовщика Федьки Щегловитова" дал стрельцам 700 рублей на ремонт храма.