Москва в улицах и лицах

Таким образом, Высокопетровский монастырь, он же Петровский, самый древний памятник Петровки. Пережив лихолетье, ограбленный, разоренный возвращен церкви. Наиболее старые строения датируются концом ХVII века. Но храмы, названия монастыря и улицы напоминают нам не только о царе Петре, но и о митрополите Петре и святом апостоле Петре, распятом римлянами вниз головой на кресте. В его честь воздвигнут самый большой в мире христианский собор святого Петра в Риме.

В Москве храмы возводились в честь и Петра, и Павла. Монастырь несколько веков назывался Петропавловским. Ныне он возрождается, его покидают квартировавшие здесь базы, склады, учреждения, в том числе Литературный музей, занимавший старинные палаты.

Вернемся к истоку улицы, Большому театру, называвшемуся Петровским, затем Большим Петровским. Смена названий совпадает с важными этапами в истории старейшего московского театра. Его основал губернский прокурор по должности, очарованный сценой князь Петр Васильевич Урусов. У него служил антрепренером механик по профессии, такой же прирожденный театрал англичанин Майкл Маддокс, вошедший в историю русского искусства под именем Михаила Медокса. Их театр на Знаменке сгорел, разорившийся князь от дела отошел.

Медокс устоял и построил в 1780 году новый театр на Петровке. Ради артистов заложил в Опекунском совете не только все нажитое, но и самого себя. В конечном счете из частных рук театр, испытывавший нехватку денег, попал в казну, стал императорским. Это спасло от краха, но не от огня. Пожар уничтожил Петровский театр в 1805 году. Через несколько лет сгорела вся Москва.

Но без оперы она жить не могла. Из Петербурга прислали проект нового Большого Петровского театра, созданный архитектором Андреем Михайловым. Его проект попал в руки Осипа Бове, игравшего роль главного архитектора Москвы, возрождавшего город по законам классицизма.

В этом стиле и построен был Большой Петровский театр, украшенный восьмиколонным портиком с квадригой Аполлона. В партере, амфитеатре и ложах вмещалось 3 тысячи зрителей. Московская опера была больше миланской оперы "Ла Скала", неаполитанской -"Сан Карло" и венецианской - "Фениче".

И этому театру суждена была недолгая жизнь. Морозным утром 1853 года начался невиданный силы пожар, бушевавший двое суток. Снег вокруг здания расстаял.

По замыслу Альберта Кавоса, создававшего проекты лучших театров Санкт-Петербурга, на пепелище началось строительство театра, который получил имя - Большой. Москва заимела зал с замечательной акустикой, даже слабый звук на сцене слышен под высоким потолком.

Не буду перечислять великих и знатных, которые побывали здесь, тех кто пел и танцевал, возвысив русскую оперную и балетную культуру до высот гималайских. Исключение сделаю для двух литераторов, один из которых бывал здесь как зритель, другой служил. Первый - Александр Пушкин. Однажды он появился в тот вечер, когда в театре находился император. Внимание поэт к себе привлек не меньше, чем царь. Другой писатель, Михаил Булгаков, заведовал в Большом литературной частью, куда ему удалось поступить по протекции товарища Сталина, питавшего слабость к автору "Белой гвардии".

Только пушки войны заставляли музы замолчать. В октябре 1941 фугасная тяжелая бомба попала между колоннами. Закрытый маскировочными сетями театр походил на крепость.

Пурпурно-золотой зал Большого выглядит так, как во времена Кавоса. Парадный занавес сцены менялся неоднократно, последний раз - в 1955 году. Ппоэтому на нем видим символы советские: аббревиатуру - СССР, красное знамя, серп и молот, звезду... После предстоящей реконструкции заменят и этот занавес, напоминающий, что именно в этом прекрасном зале на сьезде Советов в конце 1922 года произошло образование СССР.

После распада Союза Россия сооружает рядом с Большим еще одно здание оперы, филиал театра. Вторая сцена позволит начать долгожданную модернизацию, не прекращая жизнь театра, каждый вечер зажигающего фонари у Петровки, куда выходят служебные подъезды.

"Зачем вам программка, пусть лучше она девочке останется на память на всю жизнь", - сказала мне билетерша на галерке в тот давний вечер, когда Сергей Лемешев последний раз пел Ленского в Большом, вызывая восторг поклонниц. Сегодня другие звезды светят под небесным плафоном Большого. Стоящие на подходах к театру перекупщики билетов - одно из доказательств этого тезиза.

Не склонный к преувеличениям путеводитель 1917 года "По Москве" отнес Петровку к "одной из лучших улиц". Высокий эпитет заслужила она в первую очередь пассажами, магазинами, лавками, среди которых находился первый в России многоэтажный универсальный торговый центр европейского типа. Впервые под крышей огромного здания функционировала одна фирма - "Мюр и Мерилиз". Англичанин шотландского происхождения Арчибальд сын Арчибальда Мерилиз успешно торговал в Питере, получив второе русское имя и отчество - Архип Архипович. Брат его жены шотландец Эндрю Мюр завел дело в Москве, стал, как и Арчибальд, купцом первой гильдии, не порывая связи с родиной, они постоянно жили в России. В 1878 году фирма арендовала, потом купила трехэтажный дом рядом с Малым театром.

То было типичное старомосковское строение, где на первом этаже находились лавки, а на верхних - меблированные комнаты. Огонь расправился со зданием осенью 1900 года. На пожарище торговый дом "Мюр и Мерилиз" построил новый, во много раз больший, магазин с большим выбором разных товаров. По типу тех, что возникли тогда в Лондоне и Париже и Вене, где не только богатые, но и люди среднего достатка, даже бедняки могли сделать покупку по карману. Постоянным покупателем "Мюр и Мерилиза" был Чехов, покупавший в нем одежду. Он же заказал здесь большой письменный стол, за которым не успел поработать... На открытии магазина были профессорские дочки Муся и Ася, Марина и Анастасия Цветаевы, обрадованные морем света его витрин, пораженные и напуганные движущейся комнатой - лифтом.

Проект заказали преуспевавшему московскому архитектору Роману Ивановичу Клейну, сумевшему воздвигнуть в Москве на рубеже ХIX-ХХ веков множество крупных зданий. Подобное удалось Матвею Казакову на стыке ХVIII-ХIX веков. Средние торговые ряды на Красной площади, музей изящных искусств на Волхонке, "Колизей" на Чистых прудах, "Чай" на Мясницкой, Бородинский мост, Трехгорный пивоваренный завод, больницы на Девичьем поле, десятки других сооружений принадлежат одному автору. Его творческий путь прервала революция. Мастер мог творить в любом стиле, будь то классическом, будь то неорусском. Угождая вкусу англичан, он сотворил фасад в "англоготическом" духе. Наступившая после революции 1905 года свобода влияла и на зодчество, никто, как в прошлом это делал Осип Бове, не приводил фасады московских домов к единому знаменателю.

Таким образом Роману Клейну и англичанам-шотландцам удалось летом 1908 года поразить Москву, отпраздновав открытие магазина, который ни внутри, ни снаружи не походил на соседние торговые заведения. Всевозможные товары одежда, обувь, парфюмерия, мебель, электроприборы, ювелирные изделия и так далее - доставлялись и от поставщиков двора его величества, и из домов трудолюбия, из России и Европы. Впервые бог торговли Меркурий получил в Москве залитый светом дворец в семь этажей, заполненный всем, что душе было угодно.

"Это здание первое в России, стены которого построены из железа и камня, - писали в отчетах по случаю открытия "Мюр и Мерилиза". - Постройки из железа и камня особенно распространены в Америке, где такая конструкция вызывается высотой зданий в несколько десятков этажей".

Металлический каркас российского производства весил 90 тысяч пудов. Стены с окнами от пола до потолка, чтобы здание не поддавалось огню, облицевали гранитом и мраморной массой. В нем работало 800 служащих, а всего у торгового дома было 3 тысячи служащих, занятых в 78 отделениях, на собственной мебельной фабрике и в типолитографии. Корпуса большой фабрики выстроили в Малых Грузинах, в Охотническом переулке, переименованном в 1922 году из-за нее в Столярный. (Все это рухнуло при ленинской национализации в 1918 году, когда семейную фирму после умерших в Англии основателей дела вел пасынок покойного Эндрю Мюра Уолтер Филипп, не бросивший тонущий корабль. Вместе с ним пошел на дно. Он умер в том же году, не пережив разграбление и конфискацию).

Так рядом с Большим и Малым театрами возник дом, напоминающий готический замок. С тех пор в палитре центра Москвы, где торжествовали охряные, светлые цвета стен, появился цвет густо-серый, что лично меня печалит.

Радует, как всех, обилие товаров нынешнего Центрального универмага, какое наблюдалось во времена "Мюр и Мерилиз". Как в дурном сне вспоминаю недавние годы, когда отсюда уходил с пустыми руками. Перед поездкой за границу, не найдя на прилавке белой рубахи, поднялся однажды в кабинет директора, где встретил радушный прием, как оказалось, своего давнего почитателя. Подарил с радостью коренной москвич Георгий Иванович Фокин так нужную мне адресно-справочную книгу "Вся Москва" за 1913 год, где рекламировали товары сотни магазинов одежды. Но при развитом социализме даже он помочь мне при всем желании не смог.

"Хочешь, продам белые простыни", - предложил в утешение вместо белой рубахи, в которой я мечтал ходить по летнему Парижу.

Рядом с "Мюром" торговал первый в Москве пассаж "Галерея с магазинами князя М. Н. Голицына". От князя пассаж перешел купцу Голофтееву, который также пострадал от огня. Для купца после пожара инженер Иван Иванович Рерберг построил двухэтажный пассаж, получивший название Голофтеевского.

Далее, на углу с Кузнецким мостом, был еще один пассаж. Земля здесь выглядела столь притягательной для мирской жизни, что на месте сгоревшей в 1812 году церкви Введения и прилегающих к ней строений появился дом с роскошным магазином "Город Париж". Позднее владение перешло в руки известного купца Г. Г. Солодовникова, его именем и назвали пассаж.

Оба старинных пассажа, Голофтеевский и Солодовнический, затмил построенный в 1906 году Петровский пассаж, обновленный в наши дни, сияющий зеркальными окнами, мрамором стен, наполненный дорогими товарами лучших фирм мира.

В так называемые застойные годы пассаж являлся филиалом Центрального универмага и торговал женской одеждой. Но в одном из потаенных залов под крышей продавались дефицитные товары для иностранных студентов, в том числе дубленки, согревавшие африканцев на московском морозе. Даже директор ЦУМа не распоряжался в этой лавке, аналоге "сотой" секции ГУМа. Поэтому "отоварить" здесь ветеранов книжного издательства, по случаю юбилея, попросил я шефа московской торговли Николая Петровича Трегубова, оказавшегося за решеткой в годы горбачевской перестройки. Поразил он меня энергией, приветливостью и сверкающими запонками на рукавах белой ослепительной рубахи, которую мне так и не удалось купить...

- Хрен с ними, ветеранами, - дружелюбно прореагировал на мою просьбу Н.П. - Тебе дубленку могу дать.

Уступил я ее издателю. В результате этой операции, каюсь, вышла моя долго лежавшая в столе книга о Москве...

Кроме "Мюр и Мерилиз" - Центрального универмага, Роман Клейн на Петровке в конце ХIX века построил жилой дом с магазином по заказу общества "Депре и Ко", наследников легенадарного виноторговца. Депре служил консулом Бельгийского посольства и одновременно с этим содержал магазин марочных вин и гаванских сигар. Магазин не раз упомянут классиками, знавшими толк в отличных винах.

"Вино, разумеется, берется на Петровке, у Депре", вспоминал Александр Иванович Герцен, разбуженный, по известным словам, декабристами, пившими за нашу свободу заморские напитки. Граф Лев Толстой помянул Депре в "Анне Карениной": "Портвейн и херес, взятые от Депре, подавались на обеде у Облонских".

Поскольку я начал цитировать классиков, уместно вспомнить, что поэт революции Владимир Маяковский при всей страсти к футуризму, городам будущего, полным архитектурных монстров, признавался, не без покаяния, в любви к старым московским улочкам, Петровке, в частности:

Люблю Кузнецкий (простите грешного),

Потом Петровку, потом Столешников...

Владимир Владимирович зарифмовал улицу и в одной из агиток, появившихся в недолгие годы нэпа, новой экономической политики, когда заполненный после "военного коммунизма" товарами бывший "Мюр и Мерилиз" снова открыл двери под вывеской "Мосторга".

С восторга бросив подсолнухи лузгать,

Восторженно подняв бровки,

Читает работница: "Готовые блузки.

Последний крик Петровки.

До революции писатель-москвовед Петр Дмитриевич Боборыкин, автор романа "Китай-город" и мемуаров о московской жизни, дал такую характеристку улице: "Это как бы московский Париж с прибавкой Вены, Берлина, Варшавы" имея в виду не только магазины, но и облик улицы.

На Петровке жил знаток Москвы Николай Петрович Бочаров, совмещавший модную в ХIX веке профессию статистика с москвоведением. В 1881 году вышли его историко-статистические очерки под названием "Москва и москвичи". Бочаров повторил название очерков, написанных основателем художественного москвоведения, автором истори- ческих романов Михаилом Загоскиным за 40 лет до этого. Спустя еще полвека появилась знаменитая "Москва и москвичи" Владимира Гиляровского...

Век назад вышла брошюра Бочарова "К 750-летию Москвы (историческая справка)". Но многие изыскания краеведа остались в рукописях и хранятся в Историческом музее.

Другой известный москвовед-библиограф Сократ Александрович Клепиков жил на Петровке в наш век. Никто лучше его не знал книжные иллюстрации, лубки, гравюры, открытки, картины, планы и карты, где изображалась Москва. Он издал "Библиографию печатных планов г. Москвы ХV1-ХIX веков" и "Москва в гравюрах и иллюстрациях. Опыт библиографии альбомов и крупных серий". А также подготовил альбом "Москва в изобразительном искусстве".

Во владениях, где квартировали москвоведы Бочаров и Клепиков, их номера 16 и 22, никто больше не живет, потому что Петровка, как другие прекрасные московские улицы на наших глазах осталась без постоянных жителей...

Петровка после многих лет обрушения, обнищания и советского опрощения капитально ремонтируется, обновляется и тем самым опять европеизируется. Становится такой, какой была в старой Москве. Прибавилось света фонарей и рекламы. Торгуют магазины самых известных фирм мира. Сияют чистотой фасады. Зеркальные витрины заполнены модными товарами. Зажигаются огни кафе, ресторанов... Изобилие! Все это вернулось после вихрей тотальной национализации Ленина и Сталина.

О прошлом, утопическом плане "ленинской монументальной пропаганды" напоминает встроенный в 1921 году в стену Петровского пассажа барельеф, изображающий рабочего. Черный квадрат с образом труженика призван был символизировать идею Ленина: власть в советской России принадлежит рабочему классу. Исполнен барельеф в цементе скульптором Матвеем Манизером, прославившимся в свое время не только фигурами Ленина и Сталина, но и монументами вблизи Петровки, где под землей на станции метро "Площадь Революции" предстают в бронзе матросы и солдаты, рабочие и крестьяне, дети и физкультурники, осчастливленные ленинской революцией.

"Рабочий" упоминался всеми советскими путеводителями, забывавшими сказать, что появился он на Петровском пассаже тогда, когда торговля здесь умерла. Место товаров заняли экспонаты промышленной выставки ВСНХ, Высшего Совета Народного Хозяйства, другие советские учреждения, в их числе трест Дирижаблестрой, запускавший в небо аэростаты.

Проект Петровского пассажа выполнил московский архитектор Борис Владимирович Фрейденберг, построивший на Петровке два больших жилых дома, 18 и 20, не считая многих других крупных зданий в центре, в том числе Сандуны. К пассажу руку приложил великий московский инженер Владимир Григорьевич Шухов, создавший конструкцию его прозрачных стеклянных крыш.

После "Мюр и Мерилиз", Голофтеевского и Солодовнического пассажей это была четвертая крупная звезда из созвездия Меркурия на Петровке, не считая десятков звезд и звездочек меньшей величины, заполнявших этажи и подвалы улицы.

Петровка, как все древние проезды, пережила несколько этапов развития. На жалованных монархами землях первоначально селились князья и бояре, вельможи петровских и екатерининских времен.

Огромный участок земли на Петровке, 12-16, некогда принадлежал графу генерал-поручику Иллариону Воронцову, владевшему большой усадьбой с главным домом и прилегающими к нему строениями. Об исчезнувшей усадьбе напоминает у Петровского пассажа дом с массивными колоннами и портиком. Иногда пишут, что это и есть старинная усадьба, памятник XVIII века. Однако пред нами типичный сталинский новодел, творчество советских зодчих, на месте классического дворца построивших после войны министерство с колоннадой и портиком на Петровке, 14.

От Воронцовых усадьба на Петровке перешела к надворной советнице М. А. Раевской. Она любезно предоставила свой дом господам офицерам, собравшимся на тайный съезд, где обсуждались планы захвата власти, свержения монархии. В историю эти заговорщики вошли под именем декабристов, которые, по определению Ленина, "страшно далеко были от народа". На первом заседании председательствовал граф Михаил Орлов, после восстания на Сенатской площади пощаженный Николаем I, по причине нам известной.

Позднее дворец, как многие другие крупные частные здания, перешел в казну. Его заняло вполне рыночное учреждение - Московское городское кредитное общество, ссужавшее клиентов на домостроительство. В просторечии это общество называлось "Кредиткой". Его часто упоминали в газетах. Во-первых, потому, что в Большом зале общества проходили концерты с участием лучших музыкантов. Во-вторых, потому что в связи с банкротствами, судами, тяжбами случались скандалы, дававшие пищу фельетонистам и куплетистам.

Много лет уже в "Кредитке"

Полный царствует хаос,

От нее лихие пытки,

Москвичам признать пришлось.

На самом же деле лихие чекистские пытки все без исключения домовладельцы испытали только тогда, когда замолкли куплетисты, закрылись либеральные газеты и все кредитные общества.

В строениях усадьбы располагались после революции разные российские административно-командные учреждения, такие как Госплан РСФСР, Росглавбумпром, наркомат пищевой промышленности... Эту отрасль десятки лет опекал соратник Сталина умнейший Анастас Микоян, построивший в Москве громадный мясокомбинат, (сохранивший его имя в новом названии "Микомс"), много хлебных заводов, фабрик-кухонь, которыми советская власть мечтала раскрепостить женщин-работниц. Коммунисты с переменным успехом пытались спланировать народное хозяйство на одной шестой земного шара, накормить сотни миллионов людей, производить продукты, бумагу, которой, как хлеба и мяса, постоянно не хватало. Как долго в результате их безуспешных усилий пришлось мне писать на листах хлипкой сероватой бумаги, где расплывались чернила!

На рубеже ХIX-ХХ веков Петровка обогатилась многими зданиями. Верхние этажи заселяли жильцы. Нижние - заполнялись лавками, гостиницами, ресторанами, фотоателье, выставочными залами, кинотеатрами и театрами. Они не отличались постоянством и размахом императорского Большого, жили по законам рынка. Возникали, набирали силу и закрывались по разным причинам.

Квартиры снимали, по современной терминологии, люди среднего класса. Так, жителем Петровки на закате жизни и на вершине славы стал врач и писатель Антон Павлович Чехов, с женой поселившись весной 1903 года во дворе дома 19. Улицу он выделял среди других, будучи далеко от Москвы, мечтал "пройтись по Петровке". В квартиру на третьем этаже смертельно больному туберкулезом приходилось подниматься без лифта, что было для него "подвигом великомученичества". В этом доме автор прочитал труппе Художественного театра "Вишневый сад". С Петровкой и ее переулками связаны важные события в жизни Чехова. Первую книгу "Сказки Мельпомены" он выпустил в лучшей тогда московской типографии А. А. Левенсона. В соседний Театр Корша отнес первую пьесу "Безотцовщина", где она с успехом прошла, побудив заняться драматургией. На Петровке лечился у врача Оболенского, фотографировался...

С момента появления фотографии здесь стремились снять ателье первые профессионалы, сначала это были иностранцы, такие как А. Давиньон, "Михаил Покарт и компания", потом появились русские. На Петровке, 15, обосновалось представительство акционерного общества "Кодак", чья пленка сегодня есть чуть ли не в каждой московской лавке.

С улицей связана деятельность многих фотохудожников Москвы, создавших документальные портреты современников, в том числе знаменитых писателей, артистов. Последний прижизненный снимок Федор Михайлович Достоевский сделал в ателье А. Ф.Эйхенвальда, студия которого находилась на Петровке, 12.

В 20-е годы на Петровке, 5, помещалось популярное ателье фотохудожника Моисея Наппельбаума. Он прославился снимками многих звезд искусства и литературы, Анны Ахматовой, в частности, а также первой официальной фотографией председателя Совнаркома "тов. В. И. Ульянова-Ленина". То был первый камень в основание культа вождя -пирамиды Ленина, быстрее, чем коммунизм, построенной его соратниками. Ильич, лбом которого залюбовался мастер, работой остался доволен, расписался и сделал надпись на снимке: "Очень благодарю товарища Наппельбаума. Ленин". Заслужившему доверие "товарищу" поручили возглавить первую московскую государственную "специальную портретную фотографию при ВЦИК", запечатлевавшую для истории вождей и функционеров партии, партийные съезды и конференции. На этих снимках можно увидеть тех, кого эта партия приказала уничтожить. Сломали новые хозяева Москвы и старинный дом Анненковой, где помещалось ателье Наппельбаума. Прелестный особняк украшал угол Петровки и Кузнецкого моста. На его месте построен торгово-деловой центр "Берлинский дом".

Раньше, чем фотографы, облюбовали Петровку продавцы книг и нот, владельцы типографий и издатели, самые известные и уважаемые. На одних Петровских линиях насчитывалось свыше десяти книжных издательств, магазинов. Лавки "Гроссман и Кнебель", "Знание", "Книжный мир", Николая Лидерта, Натальи Печковской знали многие. Библиотеки "Петровская", "Новое дело", "Французская библиотека для чтения Рено" и другие при магазинах имели адреса этой улицы. Книгами занимались чуть ли не в каждом доме.

Многие из них попали в руки двадцатилетней Маргариты Рудомино, чудом создавшей в голодной, холодной, нищей, малограмотной Москве библиотеку иностранной литературы. Из Саратова привезла методическую литературу, собранную покойной матерью, преподавательницей иностранных языков. "И всюду мы находили книги", - рассказывала она о том времени. Находили потому всюду, что все частные книжные магазины, издательства закрылись. Как вспоминает известный германист Лев Копелев, на Петровских линиях выдавалась литература на дом и хранилась часть фонда. Как водилось тогда, новому советскому учреждению на Петровке дали имя революционера - Петра Кропоткина.

Та разросшаяся библиотека с миллионами томов - ныне на Яузе, в большом доме, построенном героическими усилиями все той же Маргариты Ивановны Рудомино, чье имя она носит по праву. Сразу после смерти в 1990 году ее назвали "великим библиотекарем".

В конце 20-х годов, окончив романо-германское отделение Университета, она покрыла Москву сетью кружков в клубах заводов и парках, где каждый бесплатно(!) мог изучать немецкий, французский, английский. Идея-фикс коммунистов "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" и лозунг ЦК ВКП(б) "Иностранные языки - в массы!", - поразительным образом соотнеслись с мечтой Маргариты Рудомино. Она хотела, чтобы все мы могли говорить и читать книги не только на русском. Поэтому основала в молодости высшие курсы иностранных языков, ставшие ядром первоклассного института, ныне лингвистического университета...

На Петровке с комфортом можно было не только жить, делать покупки, развлекаться, но и лечиться, заниматься физкультурой и спортом. В конце прошлого века здесь открылась первая в городе зубоврачебная школа, позднее "Первая московская механическая лечебница Цандеровского института", где пользовали методом шведского физиотерапевта Цандера. Теперь в старинном доме 23, построенном Матвеем Казаковым, (поменявшим сто лет спустя классический стильный наряд на европейскую модную облицовку), еще один деловой центр.

Напротив, пройдя арку дома 26, неожиданно попадаешь на теннисные корты, расстилающиеся перед еще одним старым особняком. Это все, что сохранилось от некогда большой княжеской усадьбы, где пережила пожар Москвы 1812 года Молодая гвардия Наполеона и штаб французской армии во главе с маршалом Бертье. (Работа его штаба стала нормой для армий Европы). Он покончил с собой через три года после отступления из Москвы.

В сохранившемся особняке давно уже спортивный зал "Динамо". Зимой корты до недавних лет превращались в каток. Это каток исторический. На его месте находился пруд, арендовавшийся Московским речным яхт-клубом, первой спортивной организацией города. Летом члены яхт-клуба проводили на воде, зимой занималсиь фигурным катанием и бегали на льду до тех пор, пока в 1889 году не возникла идея провести первый чемпионат России по скоростному бегу на коньках. Москву представляли известные велосипедисты. Из Питера приехал бегун Александр Паншин. Он и стал чемпионом № 1. Соревновался на катке длиной 200 метров, и, чтобы пробежать три версты, ему пришлось сделать 60 поворотов! Чемпион прошел дистанцию за 7 минут 21 секунду, прочертив на льду Петровки победную траекторию, по которой устремились другие наши чемпионы-конькобежцы, ставшие лучшими в Европе.

Задолго до того, как Президент России и мэр Москвы с фирменными ракетками и коробками импортных мячей проложили маршрут к Лужникам, сотни рядовых московских интеллигентов крепко полюбили пыльную Петровку, 26. Приходил и я сюда с одним-единственным лысым мячиком, опасаясь при неточном ударе безвозвратно запустить дефицит через тренировочную стенку куда-то в сторону Цветного бульвара.

Хотя Петровка упоминается в документах времен Ивана Калиты, сплошная линия домов по ее сторонам образовалась только после того, как Неглинка ушла под землю. До этого весенние разливы задержали формирование плотной застройки. Улица слыла болотистой, топкой, славилась непросыхающей лужей даже в теплые дни. Дома строились на сваях. Преображение Петровки в "лучшую улицу" произошло на рубеже ХIX и ХХ веков.

В первую очередь осваивалась нечетная, отдаленная от Неглинки сторона. На ней сохранился у Большого двухэтажный ампирный дом Хомяковых, появившийся в 1824 году. Рядом с ним тянулся еще один принадлежавший Хомяковым деревянный дом, сгоревший от взрыва газа в 1898 году. В нем в молодости жил известный славянофил, талантливый публицист, богослов и философ, поэт Алексей Степанович Хомяков, певец объединения славян под главенством России. В Московском университете он защитил диссертацию по математике. Но известен стихами, пьесами, статьями, переводами с греческого. И запретным стихотворением "России", ходившим в самиздате с такими крамольными строчками:

В судах черна неправдой черной

И игом рабства клеймена...

Вдохновляли поэта Москва, Кремль. Услышав однажды утром на пасху 1849 года звон Ивана Великого, сочинил стихотворение о кремлевской заутрене, призвав "кичливые умы" к братству со "страждущими":

В безмолвии, под ризою ночною,

Москва ждала, и час святой настал:

И мощный звон промчался над землею,

И воздух весь, гудя, затрепетал.

Певучие серебряные громы

Сказали весть святого торжества,

И слыша глас, ее душе знакомый,

Подвиглася великая Москва.

Путеводителями из жизни Хомякова упоминается единственный эпизод: на его квартире однажды собрались московские литераторы (в том числе два великих поэта - Александр Пушкин и Адам Мицкевич, отбывавший ссылку в первопрестольной), чтобы отпраздновать выход первого номера журнала "Московский вестник". "Нечего описывать, как весел был этот обед, свидетельствует историк Михаил Погодин, - сколько было тут шуму, смеха, сколько рассказано анекдотов, планов, предположений".

Жизнь Хомякова прошла в постоянном общении с друзьями, среди которых был великий Гоголь, собиравшимися в его доме "для обмена мыслей и для споров". В другом хомяковском доме на Арбате долгое время все сохранялось так, как было в 40-е годы ХIX века, даже музей существовал в первые годы советской власти. Судьба этого хомяковского дома печальна, его снесли в хрущевские времена, чтобы проложить проспект...

А на Петровке, 3, на месте сгоревшего дома Хомякова - много сделавший для Москвы архитектор И. А. Иванов-Шиц до революции возвел (надстроенный в сталинские годы двумя этажами) большой дом на углу с Кузнецким мостом, занятый ныне ведомством речного флота России.

В анналы истории Москвы вошел родственник поэта дворянин Алексей Степанович Хомяков, владевший перед революцией участком земли рядом со сгоревшим строением. На ней он посеял траву и посадил несколько деревьев, оказавшихся посреди улицы. В Москве этот скверик, огороженный решеткой, прозвали Хомяковой рощей. Это сюжет другого рода, порожденный страстью к наживе. Газеты и Дума годами уламывали его продать злосчастный клочок земли, чтобы расширить проезд.

И многие годы неслышно прошли.

И подняли спор из-за этой земли

Владелец и город: о куще зеленой,

Железным забором кругом обнесенной,

Полились и льются, как звонкий ручей,

Каскады живых и горячих речей.

Хозяин земли запросил 100 тысяч за 55 квадратных метра. По одной версии, испугавшись, что в газете появится карикатура, изображающая пасущегося в роще осла с головой Хомякова, владелец сбавил цену. По другой версии, точку в деле поставил суд.

Поэтому, войдя в рынок, Москва сдает охотно в аренду недвижимость, но не спешит продавать саму землю, чтобы на пути ее развития не выросли в ХXI веке "хомяковы рощи".

Сталинская реконструкция не обошла Петровку. Ей нанесли страшный удар, когда снесли церковь Рождества и линию домов между Кузнецким мостом и Столешниками.

Зачем? По Генплану 1935 года предполагалось пробить по древним переулкам так называемое Центральное обходное полукольцо. Ставилась задача их "выпрямить и расширить с 12-15 до 35 метров". То есть увеличить проезжую часть в три раза, сломав фасадные дома.

Конечно, это была еще одна утопия, реальностью стала потеря замечательных зданий. Угловой дом с ротондой, как это принято было в старой Москве, полукружием связывал Петровку и Кузнецкий мост.

Дом с ротондой назывался по имени известной причудами Анны Ивановны Анненковой, страдавшей от холода. Молодые горничные горячими телами грели ей одежду, толстая служанка-немка ягодицами утепляла кресла и сиденья в карете. Барыня, отходя ко сну, облачалась в бальное платье, очевидно служившее ей еще одним одеялом.

Сын ее, Иван Анненков, сопровождавший матушку на Кузнецкий мост, увидел однажды в магазине модной одежды де Монси красавицу - дочь французского офицера Полину Гебль, служившую приказчицей. История их страсти послужила сюжетом Александра Дюма в романе "Записки учителя фехтования". Она еще не раз вдохновит литераторов как пример прекрасной любви.

Молодой кавалергард член Южного общества декабристов, был сослан в Сибирь. Туда же поспешила Полина Гебль, выхлопотав у императора право следовать за любимым и обвенчаться с ним. Что и произошло в церкви, куда жениха и шаферов доставили под конвоем.

Дом Анненковой описан в записках Полины Гебль, помянут мемуаристами. В его главном зале устраивались публичные концерты. В нижних помещениях располагались книжные лавки и библиотека, гостиница "Франция", кинотеатр "Мефистофель". Внизу полуротонды помещалось популярное кафе "Трамбле", после революции называвшееся "Музыкальной шкатулкой", куда хаживали поэты. Чтобы сфотографироваться в ателье у модных фотографов-художников Свищева-Паоло и Наппельбаума, сюда приходили многие великие люди...

Обо всем этом можно писать, увидеть дом Анненковой на Петровке, 5, нельзя. На его месте "Берлинский дом". А хотелось, чтобы на прежнем месте воссоздан был замечательной архитектуры особняк, который Игорь Грабарь приписывает Василию Баженову.

На Петровке, как на каждой порядочной московской улице, была своя церковь, называлась она Рождества Богородицы, что в Столешниках. Каменной стала в 1699 году, упомянута в церковной книге 1677 года, но и до этого стоял лет двести маленький деревянный храм. Вокруг него в средние века располагалась слобода столяров-столешников. На свои деньги - построили пятиглавый храм с шатровой колокольней. Сотни лет он украшал, утешал, укреплял дух и веру тех, кто жил здесь. К празднику - десятилетию Октября большевики решили благоустроить город, "очистить" его от не ремонтировавшихся по их вине святынь, не вписывавшихся в юбилейный образ "красной" Москвы.

Варварство обосновывалось требованиями масс. В газете "Вечерняя Москва" появилась заметка "Церковь, которую надо снести", где утверждалось, что жители Петровки просят оградить их от "приятного соседства". Несмотря на протест, под которым стояли реальные подписи тысячи москвичей, ходатайства многих учреждений культуры и науки, древнюю церковь казнили.

Теперь о ней напоминает освященная в 1997 году часовня, построенная на месте сломанного храма.

Историк Петр Сытин, автор непревзойденного по полноте описания многих улиц Москвы, в очерке о Петровке, появившемся полвека назад, утверждает:

"В ХIX веке, кроме перестройки в 1856 году архитектором А. К. Кавосом сгоревшего Большого театра, никаких значительных построек на Петровке не производилось. Возведенный Петровский пассаж (архитектор М. Дурнов) нельзя отнести к замечательным сооружениям".

Так ли это?

В ХIX веке кроме Большого на Петровке появился комплекс домов "Товарищества Петровских линий". Два больших протяженных дома вместе с Сандунами на Неглинной образовали завершенный ансамбль: в одном масштабе, одном ритме, одном стиле, что редко наблюдается в Москве.

Надо ли доказывать, что Петровский пассаж украшает улицу? Это здание не ХIX, а начала ХХ века. После произошедшего недавно капитального ремонта выглядит пассаж вполне "значительной постройкой", я бы сказал даже, "замечательным сооружением". В сущности зданию вернули лицо, опрощенное социализмом.

Строительный бум, начатый во второй половине ХIX века, продолжался в начале ХХ века, пока его не прекратила война и революции. Из строений 30 владений улицы (внутри Бульварного кольца) многие либо появились, либо перестроены на рубеже веков, при царизме и капитализме.

Почему крупный москвовед, доктор исторических наук, не заметил, кроме Большого, другие дореволюционные постройки ХIX-ХХ веков, почему так пренебрежительно высказался о Петровском пассаже? Я беседовал с ним, когда он уже ослеп, но мужественно работал, и поразился его красивой речью, произношением каждого слова так, как умели говорить артисты Малого театра, русские интеллигенты, обучавшиеся в гимназиях и царских университетах. Однако архитектуру Москвы, какой она стала после великих реформ, по-моему, Сытин не особенно жаловал... Чем это объяснить, только ли конформизмом, цензурой? Вряд ли.

В российском либеральном и советском общественном мнении утвердилась мысль, все, что сооружалось в Москве после Осипа Бове посредственно, все не так. Срабатывал при такой оценке "классовый подход". Раз музыку в архитектуре заказывали не представители просвещенного дворянства, родственники декабристов, а выходцы из буржуазии, "купчины толстопузые", стало быть, она не достойна нашей эпохи. По этой причине все советские путеводители не называли имена заказчиков, а если удостаивали такой чести, то наделяли негативными эпитетами.

"В 1874 году группа капиталистов во главе с В. И. Якунчиковым образовала "Товарищество Петровских линий" и скупила всю эту землю, после чего построила на ней два огромных здания (Петровка, 18, 20), оформленных весьма пышно... Между зданиями проложили проезд, само название которого Петровские линии, показывает, что это всего-навсего проход между рядами магазинов. Проезд с большой помпой был преподнесен в дар городу".

Это цитата из последней вышедшей при советской власти книги об улицах Москвы Юрия Федосюка, метнувшего много ядер в дома, построенные на рубеже ХIX и ХХ веков.

Между тем в истории города мало примеров, когда бы домовладельцы прокладывали в гуще застройки проезды-улицы и преподносили Москве такие дорогие подарки. Так поступили однажды великие меценаты братья Павел и Сергей Третьяковы, проложив известный в Китай-городе проезд, в их честь благодарной Думой названный Третьяковским.

Кто такой упомянутый "капиталист В. И. Якунчиков"?

"Якунчиковы были одной из московских купеческих фамилий, которая довольно скоро отошла от торгово-промышленной деятельности и ушла в дворянство". Так пишет биограф московских купцов-меценатов и сам крупный меценат, инициатор "музея старой Москвы" Павел Афанасьевич Бурышкин в книге "Москва купеческая". И там же мы узнаем: "Их имя было известно с первой четверти прошлого столетия, но почетное место они заняли несколько позднее, благодаря Василию Ивановичу Якунчикову".

Этот Якунчиков, зять художника Василия Поленова, долгое время учился в Англии. По словам другого известного литератора, В. А. Кокорева, "возвратился домой, нисколько не утратив русских чувств и русского направления... продолжающий свое коммерческое поприще с достоинством и честью для родины".

Иллюстрацией этим цитатам служат появившиеся в конце ХIX века на планах города благодаря Василию Якунчикову Петровские линии. Он проложил фактически новую улицу и построил по ее сторонам те самые "пышные" дома, которые никому теперь не позволят снести или перестроить.

Известен стал и автор ансамбля Петровских линий. Им оказался не некий "М. Дурнов", а крупный московский архитектор второй половины ХIX века Борис Владимирович Фрейденберг. Мастер построил десятки больших зданий в центре, в том числе на Петровке, где ему принадлежат Петровский пассаж, Петровские линии и расположенные рядом корпуса Сандуновских бань. Понадобился век, чтобы в его постройках начали находить достоинства, но и поныне делаются оговорки: пластика характеризуется "тяжеловесной", хотя за ней признается импозантность, пышность, эффектность силуэта, в "котором часто доминируют купола". Неблагодарность потомков видна и в том, что неизвестно точно, когда родился Борис Фрейденберг, когда умер.

В советских книгах о Москве утвердилась традиция, за исключением нескольких официально признанных имен, замалчивать деятельность меценатов, благотворителей, собирателей бесценных коллекций. Даже фамилий не упоминают. Петровка - тому пример. Все авторы путеводителей отмечают, что усадьба, сохранившаяся на улице под номером 23, возведена по проекту Матвея Казакова и век спустя неузнаваемо перестроена. Это так, но что в ней жили Павел Федорович Карабанов и Христофор Семенович Леденцов, не говорят. А между тем оба они достойны нашей памяти.

Первый из них собрал на Петровке "Русский музей Карабанова", ставший при его жизни лучшим частным собранием старины. Личные вещи Ивана III, Петра I и Екатерины II, медали и монеты, эстампы, рукописи, документы, книги, иконы, портреты - сосредотачивалось в его руках. Все экспонаты отечественные. Карабанов составил "Списки замечательных лиц русских", собрал их воспоминания. Все завещал Николаю I. Император распылил коллекцию между Оружейной палатой, Эрмитажем, Архивом министерства юстиции... Собирателя похоронили в 1851 году, написав на могильном камне: "Здесь лежит древний русский дворянин, любивший Отечество, Павел Федорович Карабанов".

Другой великий патриот, купец, родом из Вологды, где его похоронили, Христофор Семенович Леденцов жил в особняке на Петровке до 1907 года. Меценатствовал на поприще новом для своего времени, подставив плечо под русскую науку. Вначале инкогнито дал полмиллиона франков на премию тем, кто "с минимум капитала произвел максимум пользы (блага) для человечества." Потом, так же не называя себя, внес в кассу Московского университета 100 тысяч рублей ценными бумагами. Все движимое и недвижимое имущество, весь капитал завещал Обществу содействия успехам опытных наук и их практических применений, образовав его под крылом Московского университета и Технического училища. Сама же мысль об этом пришла к нему в полдвенадцатого ночи накануне Пасхи, праздника христианской любви и всепрощения. История отпустила Леденцовскому обществу до 1917 года несколько лет. За это время на его средства построил физиологическую лабораторию академик Иван Павлов, где провел всемирноизвестные эксперименты на собаках. Леденцову обязаны "отец русской авиации" профессор Николай Жуковский, профессор Петр Лебедев, основатель московской школы физиков. Даже изгой официальной науки Константин Циолковский нашел в Леденцовском обществе понимание и деньги для опытов.

Благодаря культивируемому (не только советской, но и либеральной критикой) очернительству всего, что делала Москва купеческая, стала возможна легкость, с которой большевики уничтожали древнюю столицу. Ее улицы, где причудливо сосуществуют строения разных стилей, в отличие от архитектуры петербургской, классической, казались мэтрам, воспитанным на публицстике либералов, некрасивыми. За исключением единственной постройки Матвея Казакова ни одна другая - на Петровке не значилась памятником архитектуры, не охранялась законом, который хоть как-то сдерживал в СССР порыв разрушителей. Поэтому Петр Сытин не заметил на старой улице ничего значительного. А Юрий Федосюк перестроенные в ХIX веке строения обозвал "громоздкими купеческими домами-сундуками".

Петровка начиналась театрами, магазинами и гостиницами. И продолжалась ими. На углу со Столешниками в большом пятиэтажном, построенном в 1899 году доме, с окнами от пола до потолка, и в здании в его дворе располагались сразу три гостиницы: "Надежда", "Декаданс" и "Марсель". Постояльцем последней был юный бард Александр Вертинский, которому требовалось перейти дорогу, чтобы оказаться в стенах Петровского театра, где его ждал всегда триумф...

За высокими окнами на втором этаже Петровки,15, располагались залитые светом выставочные залы. В них с начала века проходили вернисажи "Мира искусств" и Союза русских художников. В последний - входили такие самобытные живописцы, как Абрам Архипов, Аполлинарий Васнецов, Константин Юон...

Выставки молодых объединений художников, шедших на смену постаревшим и ослабевшим "передвижникам", становились событиями. В ноябре 1902 года торжествовали "мирискуссники", ими себя считали Валентин Серов, Константин Коровин, Борис Кустодиев, Николай Рерих... За "мирискуссниками" в декабре того же года прошла выставка модернистов.

Москва увидела после Александра Бенуа и его единомышленников неизвестных художников, которые исповедовали новую религию живописи, ломали форму, расщепляли цвет, входили в ХХ век под знаменами, ныне развевающимися над музеями мира.

Заканчивалась Петровка в кольце бульваров гостиницей "Петровская". До революции в ней снимал номер врач Сергей Голоушев, увлекавшийся живописью и литературой. Завистники славы Михаила Шолохова после выхода "Тихого Дона" приписали этому умершему и забытому к тому времени писателю авторство гениального романа.

В 20-е годы постояльцем "Петровской" отмечен Константин Мельников. Будучи тогда на гребне славы, государственным архитектором, он мечтал жить в собственном доме. Автору саркофага Ленина, павильона СССР на выставке в Париже дали в Республике Советов, как ни странно, редчайшую возможность не только спроектировать личный дом-фантазию, но и реализовать мечту в Кривоарбатском переулке. Сюда многие приходят, чтобы увидеть цилиндр с ромбовидными окнами, где прожил долгие годы великий архитектор, оказавшийся ненужный своей стране. Сталин, тяготевший к классике, невзлюбил набравший было в стране силу индустриальный стиль. Конструктивизм признали враждебным рабочему классу. Мельникову даровали жизнь, но творить запретили навсегда.

"Петровскую" перестроили в институт, авиационно-технологический, присвоив, когда полетели спутники, имя Константина Циолковского, не имеющего к авиации отношения, поскольку гений космонавтики занимался дирижаблями и ракетами.

На Петровке перед революцией самым популярным местом были Петровские линии. Роли между их двумя зданиями распределились так. В левом - сдавались внаем квартиры, обосновались издательства, библиотеки и книжные магазины. В одном из них торговала прославленная фирма Глазуновых, основавших свою первую книжную лавку в Москве при Екатерине II.

В правом доме помещался электротеатр, то есть кинотеатр "Россия", Петровский театр миниатюр, ресторан, гостиница. Ее изначальное имя "Ампир", потом "Элит", теперь отель знают как "Будапешт". Менял названия ресторан. Под именем "Астория" я увидел его пышно-мрачный послевоенный интерьер во время киносъемки "Дела пестрых". Попал сюда без гроша в кармане статистом, протанцевав фокстроты и танго всю ночь без угощения с такой же, как сам, голодной студенткой. Оба заведения, гостиница и ресторан чудом пережили все испытания социализма.

На Петровке, 16, бывшем флигеле усадьбы Раевской. возникло "Товарищество электрического освещения П. Н. Яблочкова и Ко". Его коммерческое агентство принимало заказы на установку "свечей Яблочкова". Ими русский изобретатель дуговой лампы без регулятора поразил Париж. В Москве предприимчивый электротехник показал возможности ламп, устроив иллюминацию не только в магазинах, но и осветив Петровские линии. Свет стал еще одним магнитом Петровки.

В Петровском театре светила звезда юного Александра Вертинского. Из-за плохо выговариваемой буквы р, Константин Сергеевич Станиславский не принял его в статисты Художественного. Поэтому пришлось ему без ансамбля исполнять в маленьком театре-варьете песенки собственного сочинения. Песни Вертинского не забыты, они волнуют и на закате века, чуть было не сгубившего наркотиками хрупкого певца.

Лучшие гостиницы и жилые дома Москвы, взяв власть, большевики объявили своими. Гостиница Петровских линий значилась 2-м Домом Советов. Отель стал общежитием номенклатуры. Часть помещений заняли профсоюзы. Дважды выступал здесь дорогой гость, товарищ Ленин. Один раз, в ноябре 1918 года, призвал рабочих правильно распределять продукты, их доедали из старых запасов. Второй раз, весной 19-го, в разгар гражданской войны, агитировал вступать в истекавшую кровью Красную Армию.

После революции Петровка пережила бурную бюрократизацию. На месте товариществ, банков, акционерных обществ возникла масса советских учреждений, занявших прежние гостиницы, доходные дома, пассажи.

Здание бывшей гимназии на Петровке, 25, где получил образование поэт Валерий Брюсов, историк Юрий Готье, филолог Александр Шахматов, классический дворец, в истории архитектуры называемый домом Губина, заняли красноармейцы. Одной казармой стало больше.

Шестиколонный портик этого дома Матвей Казаков расположил напротив Петровского монастыря. Искусствоведы относят этот дворец к вершинам творчества мастера, исполнившего заказ Михаила Павловича Губина. Что известно об этом человеке, заимевшем в Москве усадьбу, не уступающую лучшим княжеским и графским - конца XVIII века? Его называют купцом, преуспевшим на железоделательных заводах Урала, упоминают, что увлекался археологией. Вот и все.

Много лет дом Губина занимал институт туберкулеза, больница, которая довела его до руин. В конце 1997 года стены возрожденного дома посетили в полном составе члены Российской академии художеств. Президент Академии Зураб Церетели показал мэтрам обновленный его усилиями дворец, преображаемый им в музей современного искусства.

Другая больница доживает свой век на углу Петровки и бульваров. Вдоль деревьев тянется фасад замечатльного московского дворца. Он пережил пожар 1812 года. До нашествия Наполеона здесь помещался Английский клуб, с триумфом принимавший князя Багратиона. При французах усадьбу занял штаб, где служил интендантом офицер Анри Бейль. Миру известен его псевдоним Стендаль.

Дворец и примыкающий к нему старинный сад передается Музею истории Москвы. Рядом с больничным садом находится всем известный сад "Эрмитаж" с Новой оперой, построенной в 1997 году рядом со старыми театрами. Таким образом на Петровке формируется большой центр культуры. Все это произошло за несколько лет благодаря правительству Москвы, мэру Юрию Лужкову. На торжественном открытии Новой оперы мэр рассказал, что узнал о ее бедах от журналиста "Вечерней Москвы" Бориса Бринберга и решил помочь музыкантам. Таким образом в городе теперь пять оперных театров!

Чего лишила Петровку советская власть?

Сломала квартал между Кузнецким мостом и Столешниками. Разрушила церковь Рождества. Снесла замечательный Солодовнический пассаж, торгово-культурный центр, содержавшийся купцом Г. Г. Солодовниковым. В нем торговали, играли спектакли, устраивали вернисажи. Художник Куинджи представил здесь мерцающие неземными красками "Ночь на Днепре" и "Березовую рощу"...

Сегодня на месте сломанного пассажа разбит сквер у Центрального универмага, теснимый торговыми павильонами, недостойными такого места. По-моему, здесь необходимо построить здание, чтобы возродить порушенную планировку, строй домов Петровки и Кузнецкого моста.

В 70-е годы пристроили к ЦУМу, под стать ему, торговый корпус. Что еще нового? Переделали большой некогда жилой дом для райкома и райисполкома. В нем теперь заседает Московская городская дума, состоящая из 35 депутатов. Этот законодательный орган заменил буйное демократическое вече, состоявшее из 400 ораторов, Моссовет эпохи перестройки, сметенный огнем орудий октября 1993 года.

Нет худа без добра, благодаря застою Петровке удалось во многом сохраниться. Однако пройдет еще не один год, когда удастся залечить глубокие раны.

Глава четырнадцатая

НЕГЛИННАЯ

Самая молодая улица. - Маленький

Санкт-Петербург. - Канал уходит под землю.

Сильвио Зандукели строит Сандуны. - Роскошные

бани поручика Гонецкого. - Шаляпин поет

в номерах. - Галина Закина - тоже. - Ее подруга

Екатерина Фурцева, министр культуры.

"Центральные" бани. - Ресторан "Серебряный

век". - Номера Ечкина.- "Хороший бой!" - Госбанк России. - Театральное училище. - Михаил Щепкин и Мария Ермолова. - Река затопляет проезд. - По

Неглинке на плоту. - Салат Оливье.

"Эрмитаж". - Татьянин день. - Танеевские

обеды. - "Белый зал". - Приемная Минздрава.

Выстрел у порога "Узбекистана".

Одна из рек, которым город обязан возникновением, течет под землей. О той, что дала ему имя, знает каждый, она у всех на виду катит волны мимо стен Кремля. Другая - река Неглинная, она же Неглимна, Неглинна, Неглинка, в средние века богатая рыбой, прудами, мельницами, банями, кузницами, мостами - упрятана в подземную трубу. Поэтому площадь, где она прошла, назвали Трубной. А проезд, образовавшийся на месте засыпанного русла Неглинным. Титул улицы присвоен ему в 1922 году.

Таким образом, Неглинная - самая молодая из всех в старой Москве. Ее история определялась характером небольшой, но буйного нрава рекой и ее берегами. Правый, низменный - затопляло, заливало водой не только в половодье, но и после сильных дождей, левый крутой берег возвышался горой.

С конца XV века, в пору возвышения Москвы, на Неглинке возник Пушечный двор, которому требовалось для литейных нужд много воды. Поэтому реку запрудили, образовался пруд, не очень чистый, прозванный Поганым.

Сотни лет берега Неглинки хранили девственность, зарастали ветлами, город здесь выглядел как село, земля использовалась под огороды, горожане ходили по протоптанным предками тропинкам.

Всему этому пришел конец в просвещенный век Екатерины II. В ее правление Неглинку облагородили и придали, по примеру Петербурга, облик цивилизованный, исполнив царскую волю: "Быть каналу и бассейнам реки Неглинной с проездами по сторонам". Тогда появилось сложное гидротехническое сооружение -канал с мостиками, лестницами, украшенный решеткой, фонтанами, бульваром. На месте Поганого пруда образовался бассейн. Из подмосковных Мытищ, богатых чистейшей водой, проложили водопровод, обогащавший посветлевшую Неглинку. Из фонтанов питьевую воду разбирали в бочки и ведра, у Кузнецкого моста встал "припорный столб", откуда била прозрачная струя, смотреть на которую приходили толпы любопытных.

Историк Москвы профессор Иван Михайлович Снегирев, будучи студентом, ходил в Университет вдоль канала, который называли канавой из-за непроходимой грязи в пору дождей. "...Я пробирался по камням. Канава вела на каменный Кузнецкий мост, на который надобно было всходить ступеней пятнадцать под арками, - вспоминал профессор в 1866 году. - Теперь все это сравнено так, что и следу нет арок и ступенчатой лестницы, на которой сиживали нищие и торговки с моченым горохом, разварными яблоками и сосульками из сухарного теста с медом, сбитнем и медовым квасом предметами лакомства прохожих".

Затея с каналом при всем старании инженеров XVIII века не оправдала себя, не превратила этот район Москвы в маленький Санкт-Петербург. Кроме описанной грязи появилась еще одна головная боль у городской власти. Напора воды не хватало, чтобы унести попадавшие в канал бытовые отходы. Поэтому после пожара 1812 года было решено - открытый канал "по недостаточному в нем течению воды от накопляющейся нечистоты, производящей неприятность в воздухе, перекрыв арками, засыпать".

Задуманное осуществили в 1819 году. Так образовался проезд, Неглинная улица. Бывшие прибрежные подтопляемые земли были дешевы, их распродали с непременным условием застроить домами не ниже 9,2 метров в течение 5 лет. То есть непременно двухэтажными домами. Что и было сделано довольно быстро.

Мытищинской водой поились знаменитые Сандуновские бани. По топким берегам московских рек бани строились издавна. Но та, что возникла в Неглинном проезде по идее актера императорских театров Силы Сандунова начала новую главу в многовековой истории московских бань, установила традиции и порядки, сохранившиеся во многом до наших дней.

Требовался талант артиста, творческая фантазия, размах, чтобы заурядное заведение, рутинное дело помывки превратить в праздник, ритуал, некое радостное действо. В сооружении, напоминающем театр, участниками этого действа становился каждый посетитель.

Возникновению Сандунов предшествовала романтическая история, можно сказать, спектакль. Его исполнили Екатерина II, светлейший князь Александр Андреевич Безбородко и актеры - любимец публики, комик, игравший простаков, Сила Сандунов и госпожа Елизавета Уранова. Звонкий сценический псевдоним в честь звезды получила актриса от поклонницы ее таланта, драматурга и матушки-царицы в одном лице. Пьесы государыни исполняли на сцене придворного Эрмитажного театра.

На пути актеров, решивших пожениться, встал любвеобильный и холостой богатый князь, который характеризуется биографами не только как "крупный государственный ум", но и как человек, искавший утешение "в разгульной жизни и в легкомысленных похождениях с женщинами, поклонником которых, страстным и неразборчивым, он был". Влюбленным ничего не оставалось, как броситься в ноги матушке-царице. Со сцены ей в руки была подана записка плачущей героиней, исполнившей роль Дуняши в опере "Федул с детьми". Либретто оперы написала Ее величество. Слезы тронули сердце сентиментальной писательницы. Она быстро обвенчала актеров в придворной церкви и справила со своим участием свадьбу, сделав невесте царский подарок - бриллианты.

Подарил в шкатулке бриллианты новобрачным и посрамленный князь. Но играть, как прежде, стало невозможно, нашлись и у вельможи друзья, в их числе директор театра. Пришлось перебираться артистам в Москву, где в Петровском театре их принимали так же горячо, как в столице.

После всех переживаний Силе Сандунову (Сильвио Зандукели), потомку грузин, переселившихся вместе с грузинским царем в Грузины, Москву, пришла мысль завести собственное доходное дело, не зависящее от капризов вельмож. За бриллианты Екатерины купили участок земли у Неглиннки "с каменным жилым строением в два этажа", сад и незастроенный двор. На этом пространстве выстроил Сандунов здания мужских и женских простонародных и дворянских бань. И семейное отделение в них, с серебряными тазами и шайками.

Первым помылся на серебре почетный гость князь Юрий Владимирович Долгоруков, отставной военный губернатор и главнокомандующий Москвы, пользовавшийся в городе безграничным уважением за "бескорыстие, гостеприимство и любовь к изящным искусствам". За князем потянулись другие знатные особы. Из серебряных шаек в женском отделении стали мыть богатых невест перед свадьбой. Так возникла славная московская традиция, продержавшаяся до 1917 года.

Любовь Силы Сандунова и Елизаветы Урановой не оказалась долгой, брак распался, но Сандуновские бани на Неглинной прописались навсегда. Они выдержали испытание на прочность, устроенное революцией 1917 года, и "перестройкой" 1991 года. Запущенные, обветшавшие и обнищавшие на закате советской власти бани возрождены, хотя не все в них так, как было в блистательном прошлом.

Это не те ветераны, что видели Сандунова. Восемнадцать каменных строений его бань были сломаны одним махом в 1894 году. На их месте через год появились новые здания, достойные внимания как самые замечательные сооружения города. На Неглинной на прежнем месте появились роскошные Сандуны-2. Но и сюда, как в прошлом, мог прийти за копейки бедняк. Богатые, уплатив полтинники и рубли, мылись в номерных банях, каждый вступал в чертоги из черного дерева и белого камня.

На Неглинной появился ансамбль строений. Улицу украсил трехэтажный роскошно отделанный доходный дом с магазинами внизу и квартирами наверху. Фасад нарисовал художник-архитектор, известный нам, Борис Викторович Фрейденберг, мастер эклектики. Он придал дому вид дворца, украсив фасад пышной лепниной, пилонами, аркой, чуть ли не триумфальной. За ней возникает на московской улице арабский дворик...

С улицы дверь вела в богатый магазин, где до революции торговал известный всем, кто в России пел и играл на музыкальных инструментах. То был магазин Петра Ивановича Юргенсона, крупнейшего в России издателя и продавца нот. Он состоял в дружеских отношениях с Николаем Рубинштейном и Петром Чайковским, был первым и единственным издателем всего, что написано гениальным композитором. При магазине находилась бесплатная нотная читальня с библиотекой. Поблизости на Неглинной, 10, Юргенсон основал большую нотную типографию.

Над магазинами на улицу выходили окна многокомнатных квартир, отделанных по лучшим европейским стандартам. Одиннадцать комнат занимал отставной поручик Алексей Гонецкий и его жена Вера Фирсанова, дочь богатого лесопромышленника. На ее унаследованные капиталы молодой деятельный муж построил бани - дворец, напоминаю- щие роскошью термы античности.

Собственно Сандуны располагались на втором плане Неглинной, выходя окнами в переулок и двор. Под сводами русской бани плескалась вода бассейна, своды зала подпирали белые колонны карарского мрамора, добытого в каменоломнях, где брали камень ваятели, титаны Возрождения.

Появлению Сандунов-2 предшествовала, как и Сандунам-1, любовь, вспыхнувшая в душе дочери купца Веры Фирсановой к бедному поручику, сыну генерала, ставшему ее мужем, несмотря на разницу в финансовом положении и происхождении. Гонецкий перечитал литературу по банному делу, увидел своими глазами лучшие бани Европы, в том числе те, с бассейнами, которыми славится Будапешт. Он взял на заметку все, что там было хорошего. И веники березовые доморощеные не забыл. Денег не пожалел на автономную от города электростанцию и собственный водопровод, протянувшийся от плотины на Москве-реке, откуда поступала тогда чистая вода. Электрический свет и вода заливали залы, где были и парилки, и душ Шарко, и ирландские сухие бани...

В Сандуны зачастил прославившийся тогда молодой певец Шаляпин. Федор Иванович признавал лишь Сандуны, где не только парился и мылся, но пел и пил с замечательной компанией. Акустика в бане не хуже, чем в Большом, голос звучал прекрасно, усиленный влажными стенами. Арий солист Большого в номерном отделении не исполнял, но песни, такие как "Вдоль по Питерской" и "Эй, ухнем!" пел с радостью один и с подпевавшим ему хором, увеличивавшимся в составе после каждого посещения. Люди забывали, зачем пришли в номера. Многие приходили, чтобы только посмотреть на Шаляпина в костюме Адама и послушать даровое пение, за которое в театре надо было немало платить. Компанию артисту составляли Максим Горький, Сергей Рахманинов, Иван Москвин и другие известные в городе люди.

Тогда и предложила Вера Фирсанова, дружившая с певцом до конца дней своих, посещать Сандуны в воскресенье, небанный день, когда, как и в среду, персонал приводил заведение в идеальный порядок после трех дней усиленной эксплуатации.

Дела шли хорошо. Но в личной жизни счастья ни Фирсановой, ни Гонецкому Сандуны не принесли. Поручик запутался в картежных долгах. И в конце концов пустил в себя пулю, когда жена закрыла перед ним дверь дома. Сандуны оказались долговечнее и этой любви.

Шаляпинскую традицию в Сандунах в наш век поддержали Екатерина Фурцева и ее подруга, которую автор книги "Сандуны" Анатолий Рубинов представляет словами: "певица, поющая зычным голосом". Кто она? Сейчас отвечу. Но сначала скажу о ее подруге. Бывшая ткачиха, увлекавшаяся в молодости авиацией, окончившая институт тонкой химической технологии и волею партии ставшая в конце карьеры министром культуры великой державы. Она дружила с иностранкой - Надей Леже русского происхождения, женой известного французского художника Леже. Надя исполнила два мозаичных портрета Фурцевой. Ходили ли они вместе в Сандуны? Не могу сказать. Но точно знаю, с кем регулярно посещала бани член Советского правительства и ЦК КПСС. "Зычным голосом", еще и красивым, пела в номерах Зыкина, Людмила Георгиевна, народная артистка СССР, дружившая со страдавшей одиночеством (несмотря на замужество и высокую должность) министром культуры СССР. Фурцева прошла путь в партии от секретаря райкома до секретаря ЦК. Не обижена была природой ни красотой, ни умом. Но дважды накладывала на себя руки. Не от несчастной любви. Первый раз резала вены и впадала в депрессию после того, как товарищи по Политбюро вывели ее из состава этой всемогущей компании и освободили от должности секретаря ЦК и первого секретаря Московского горкома партии. То была, скажу молодым, старые и так знают, должность губернатора, главнокомандующего Москвы. Ее славно исполнял как раз князь Долгоруков, первый помывшийся в Сандунах из серебряной шайки.

Второй раз Екатерина Алексеевна не выдержала унижения, когда все те же товарищи из Политбюро и ЦК партии нашли криминал в постройке подмосковной дачи, за которую Фурцева уплатила по документам 25 тысяч рублей. Деньги ей вернули, но дачу конфисковали. В свете нынешних дачных сюжетов эта давняя история кажется не стоящей выеденного яйца. Но тогда представлялась позором. Его гордая Екатерина пережить не смогла.

Я видел ее на лестнице Колонного зала, где, накинув на светлую голову косынку, вообразив себя, как в молодости, ткачихой, она рассаживала на ступенях смущавшихся делегатов городской партконференции от Краснопресненского района и Трехгорки. В центре разношерстной группы, сколоченной по принципам партдемократии, Фурцева выглядела яркой, веселой кинозвездой. О ней когда-нибудь напишут. Во всяком случае, недавно такую недостижимую для меня цель поставили в хорошем издательстве.

Во дворе Неглинной, напротив "Метрополя", торговали до недавних лет березовыми вениками у стен других знаменитых Центральных бань, некогда соперничавших с Сандунами.

В конце ХIX века, в 1890 году, построены бани, названные не без основания "Центральными". Вход в общие отделения был со двора. С Неглинной, в парадном подъезде, начинался путь в дорогие номера. И здесь был бассейн, в круглом зале с расписными стенами. Живопись сохранилась, а бань больше нет. В чаше осушенного бассейна стоит большой круглый стол, где встречаются кавалеры ордена Святого Константина, одного из старейших в Европе, похороненного революцией, ныне возрожденного.

У дверей зала, где когда-то и я прыгал в воду, установлен снятый с корабля штурвал. Рыцарь ордена Зураб Церетели встал за этот штурвал в позе бронзового Петра, рожденного его фантазией над Москвой-рекой. И дал возможность фотографам сделать редкий снимок, обошедший газеты и журналы. В рыцари ордена посвящены не только известные художники, артисты, но и первые лица правительства Москвы Юрий Лужков и Владимир Ресин, не давшие погибнуть Сандунам и другим достопримечательностям Неглинной.

Все видимые старые строения появились лишь в первой четверти ХIX века. От того времени сохранились двухэтажные каменные дома. Среди них отмечено мемориральной доской здание на углу с Пушечной, где в 1822 году открылось Военное сиротское училище, построенное по эскизу члена "Комиссии для строения Москвы" архитектора Осипа Бове. Этой комиссии и зодчему Москва многим обязана, в том числе появлением Неглинной. (О нем - ниже.)

Ее ширина от Театрального проезда до бульвара, оставшегося от прежнего канала, определена была в 21,3 метра. В просторечии улица называлась Трубой, так как простиралась над трубой, где текла река. Как и Москва, улица не сразу строилась. Автор первой книги с названием "Москва и москвивич" писатель Михаил Загоскин оставил картину Неглинной 40-х годов ХIX века:

"Ступайте по широкой улице, которая называется Трубою, и вы тотчас перенесетесь в другой мир! Позади, в шагах в пяти-десяти от вас кипит столичная жизнь в полном своем разгуле, одна карета скачет за другой, толпы пешеходцев теснятся на асфальтовых тротуарах, все дома унизаны великолепными французскими вывесками; шум, гам, толкотня... А впереди вас и кругом вас тихо и спокойно. Изредка проедет извозчик, протащится мужик с возом, остановятся поболтать две соседки в допотопных кацавейках... Работницы в простых сарафанах и шушунах идут с ведрами за водой. Вот расхаживают по улице куры с цыплятами, иногда гуси, а иногда вам удастся увидеть жирную свинку, которая прогуливается со своими поросятами. Я по крайней мере не раз встречался с этими интересными животными не только на Трубе, но и на Рождественском бульваре".

Запечатлел Неглинную в балладе, датированной 1855 годом, Николай Некрасов, поведавший историю, как некий московский Каин на глазах умиравшего жадного отца, признавшегося сыновьям в тяжких прегрешениях, поднял руку на брата. И случилось это в роскошном барском доме, где разбогатевший скупец жил, как нищий, в конуре:

В счастливой Москве, на Неглинной,

Со львами, с решеткой кругом,

Стоит одиноко старинный,

Гербами украшенный дом.

Он с роскошью барской построен,

Как будто векам напоказ;

А ныне в нем несколько боен

И с юфтью просторный лабаз...

По всей вероятности, этот дом со львами плод поэтического воображения, московские аристократы обошли Неглинную вниманием.

Из знаменитостей в прошлом веке жил на Неглинном проезде Александр Гурилев, композитор, сочинивший романс "Однозвучно гремит колокольчик" и другие шедевры, ставшие народными песнями. Но богатства музыка ему не дала. Возможность свободно жить в Москве он получил в 28 лет вместе с вольной как крепостной графа Владимира Орлова. В неволе однако мог учиться не только у отца, крепостного музыканта, но и Джона Фильда и И. И. Геништы, служивших у графа. Приписанный к сословию ремесленников-мещан Гурилев жил в доме по соседству с небогатыми людьми. На этом месте теперь стоят чередой несколько двухэтажных строений, появившихся во второй половине ХIX века, образующих ворота улицы на Трубной площади.

На четной стороне тянется с рядами бесконечных окон дом дешевых "номеров Ечкина", служивших до 1917 года общежитием бедных студентов Московского университета. Эти постояльцы номеров Ечкина описаны в рассказах Чехова, как люди "без денег, без родных и... без будущего".

В доме Ечкина на первом этаже находилась одна из булочных Филиппова, куда после разгрома революции 1905 года доставляли тайно литературу, изданную подпольной типографией большевиков. По всей видимости, обитатели этих номеров вышли на улицу в дни первой русской революции, взявшись за оружие. Это дало повод писателю, звавшему тогда народ на баррикады, "буревестнику революции" - Максиму Горькому, с радостью сообщать в Петербург 10 декабря 1905 года:

"Сейчас пришел с улицы. У Сандуновских бань... идет бой. Хороший бой! Гремят пушки - это началось вчера с 2-х часов дня, продолжалось ночь и непрерывно гудит весь день сегодня... Большой успех! На улицах всюду разоружают жандармов, полицию..."

Артиллерия била по двухэтажным домам, стоявшим рядом с номерами Ечкина, откуда стреляли из револьверов по рецептам, выписанным стратегом революции Владимиром Ульяновым, призывавшим восставших в случае отсутствия оружия поливать стражей порядка с крыш кипятком и кислотой.

Перед революцией 1905 года и после нее Неглинная быстро застраивалась новыми домами. При этом однажды случилась катастрофа, потрясшая трагизмом Москву. Известный архитектор Александр Каминский для Московского купеческого общества по своему проекту строил большой дом на углу с Кузнецким мостом, 10. Каменщики работали быстро, но с грубыми нарушениями строительных норм и правил. В результате недостроенное здание рухнуло.

"Сегодня на Кузнецком в присутствии сестры обвалилась высокая кирпичная стена, упала через улицу и подавила много людей", - писал Чехов. Погибло одиннадцать человек.

Дом достроили в 1892 году, в нем помещалась контора Николая Шмита, владельца мебельной фабрики, разгромленной артиллерией во время восстания на Пресне. И магазин ювелира Фаберже.

На Неглинной архитектор Константин Михайлович Быковский на месте старинного сада построил дворец в стиле ренесанса, предназначенный для Государственного банка. Казенный, то есть государственный, ассигнационный банк появился в Москве в 1769 году на углу Мясницкой улицы и переулка, до наших дней в память о нем называющемся Банковским. Спустя сто лет Московская контора Госбанка обосновалась на Неглинной, где пребывает до наших дней рядом с растущей пред ним ветлой, единственной оставшейся на бывших берегах реки.

Стены банка декорировал скульптурами на заданную тему "Земледелие, промышленность и торговля" Александр Михайлович Опекушин. Его бронзовый монумент Александру Пушкину стал гордостью родины поэта Москвы, опередившей сановный Петербург, убивший великого стихотворца. Опекушин вошел в историю не только как автор больших монументов, Александру II и Александру III, судьба которых нам известна. Он много времени отдавал малым формам, заведуя в Москве фигурным отделением скульптурной мастерской А. С. Козлова. Из нее выходили в большом количестве популярные статуэтки из терракоты, папье-маше, алебастра... Они, очевидно, не были конфискованы, как золотые и бронзовые изделия, революционерами и, по всей видимости, украшают квартиры москвичей.

По обеим сторонам здания Быковского другой поклонник классики архитектор Иван Жолтовский возвел в стиле классицизма флигеля, намного выше центрального здания. Произошло это при советской власти в 1927-1929 годах, на закате нэпа, новой экономической политики, когда рубль свободно менялся на доллар.

Охраняемый как крепость дом Госбанка России стоит в бушующем океане экономики, отражая с переменным успехом накаты и удары волн финансовых цунами, сотрясающих мировую экономику...

Напротив Госбанка находилось Министерство финансов РСФСР, игравшее, как все республиканские министерства в Советском Союзе, второстепенную роль в экономике, которая в конечном итоге рухнула, похоронив под обломками развалившуюся страну.

Еще одно известное имя архитектора-классика связано с Неглинной. По рисунку Осипа Бове на Неглинной выстроено в первой четверти ХIX века Военное сиротское училище. В 1883 году, в год смерти великого русского актера Михаила Щепкина, здание заняло Московское императорское театральное училище, основанное Александром I. Принятая в училище дочь суфлера Мария Ермолова была после первых уроков признана бесперспективной, но вскоре доказала свое право играть на сцене. Будучи ученицей, в семнадцать лет заменила в спектакле заболевшую Гликерию Федотову, после чего всю долгую жизнь под бурные аплодисменты выступала в Малом, став любимицей Москвы. Многие прославленные актеры этого театра прошли школу на Неглинной.

Учились здесь не только артисты драмы и комедии, но и балета. В классах у станка годами стояли Екатерина Гельцер, Майя Плисецкая, Екатерина Максимова, многие другие звезды Большого театра...

(Сорок лет тому назад каждое утро в дверь квартиры, где я снимал угол, кто-то стучал и протягивал с порога в приоткрытую на цепочке дверь букет цветов, предназначавшихся не моей хозяйке, а Майе Михайловне, соседке по лестничной площадке дома на Кутузовском...)

Во дворике старинного ампирного дома установлен памятник Михаилу Щепкину, тридцать лет преподававшему в училище и не прекращавшему выступать на сцене Малого. Жизнь многих замечательных русских актеров прошла на этом клочке московской земли между берегами Неглинки, протекавшей у них под ногами, под зданием театра, воздвигнутого на сваях.

И этот театр выстроен по проекту Осипа Бове. Позднее его перестраивал Константин Тон, автор храма Христа Спасителя и Большого Кремлевского дворца. Малым - театр называется по сравнению с Большим, вместе с которым он входил в созвездие государственных императорских театров. В его зале тысяча мест, это в десятки раз больше, чем в действительно малых современных театрах, появившихся в атмосфере наступившей творческой свободы. После всех переделок и ремонтов Малый театр остался самым уютным и милым, самым домашним, и в то же время державным...

Итак, Малый, Театральное училище, Сандуны... А под ними невидимо течет Неглинка. На моих глазах она дважды выходила из берегов, откуда-то из преисподней поднималась большая вода, превращая улицу в русло реки. Совсем неожиданно появлялась на волнах лодка, плывшая по течению к центру... То были последние буйства речной стихии, после чего город решил раз и навсегда обуздать реку, чего не удавалось сделать со времен Екатерины II.

Ни канал XVIII века, ни труба ХIX века не обезопасили центр Москвы от наводнений. Они грозили не только весной, в ледоход, когда поднимается по закону природы уровень рек. Неглинка приходила в неистовоство после каждого сильного дождя.

Застигнутый однажды ливнем на Неглинной Владимир Гиляровский стал свидетелем сцены в пивной, где люди пережидали дождь:

"Ливень усиливается... Через порог набегает вода. Гости ставят ноги на перекладину столиков. И вдруг водопадом через порог хлынули волны мутной воды... Кто-то лезет на стол, стулья всплывают.

Вода прибывает и прибывает... Ужас на лицах...

В окна доносились неистовые крики: спасите!

Тонул кто-то.

Это Неглинка не вместила в себя огромной массы воды...

Широкая, великолепная Неглинка".

Наводнение ускорило давнее желание журналиста изучить московское дно. Это стремление возникло после чтения романа "Отвеженные" Виктора Гюго, подробно описашего подземные клоаки Парижа. Гиляровский в 1884 год первый раз, надев охотничьи сапоги, с двумя провожатыми опустился в мрачную зловонную трубу. И оказался под сводами в рост человека, по колено в воде, потоках тины. Путь преграждали заносы грязи, мусора, сброшенных в подземный поток останков домашних животных. (И как показалось составителю криминальной хроники "дяде Гиляю" - людей, сброшенных сюда преступниками из близлежавших притонов.)

Городская дума отреагировала на заметки в газете решением - очистить русло. Однако Неглинка не сдалась окончательно. Второй раз постаревший репортер спустился в Неглинку, будучи сотрудником "Вечерней Москвы", в 1926 году, когда ее вновь после наводнения взялись приводить в порядок. Гиляровскому казалось, наводнения происходят из-за пробок грязи. Причина была в другом. Под "Метрополем", когда строили гостиницу, инженер Щекотов выложил из кирпича трубу диаметром 5 метров, настолько просторную, что в нее способен войти поезд метро. Здесь Неглинка не буйствовала. Выше по течению зауженное русло не вмещало бурный поток, поэтому он находил выход через люки Неглинной улицы.

Так продолжалось до 1964 года. Тогда-то произошло последнее сильное наводнение, затопившее пороги домов, после чего город, стремившийся стать "образцовым коммунистическим", решил раз и навсегда обуздать Неглинку. Вместе с Алексеем Прокофьевичем Ивлевым, всю жизнь присматривавшим за подземной рекой, я прошел по новому руслу, проложенному на глубине 8 метров под землей. Увидел прямоугольный бетонный коридор, на финише расходящийся рукавами, тремя тоннелями, чтобы дать свободный выход любому полноводному потоку.

С тех пор о Неглинке Москва забыла.

А я ее навсегда запомнил, потому что проплыл полкилометра по ее воде на плоту, сколоченном из двух шпал, скрепленных скобой. Такой плот придумал Алексей Прокофьевич, однажды чуть не погибший во время ливня, застигнутый потоком снега и дождя. С помощью такого транспортного средства его помощники не только быстро следовали от колодца к колодцу, но и обследовали дно, нуждавшееся в постоянном ремонте.

Тогда река быстро, как горный поток, текла в старой николаевской трубе, уложенной в устье под сильным наклоном, 6 сантиметров на 1 метр. Плот цеплялся за неровное дно, вставал на дыбы, нас как щепку бросало то вперед, то опрокидывало назад, швыряло по сторонам. Настолько бурным был водопад, стремившийся на соединение с Москвой-рекой.

Неглинная начинается Малым театром. Заканчивалась "Эрмитажем". Так назывался первоклассный ресторан, о котором путеводители информировали: самая лучшая французская кухня - в ресторане "Эрмитаж". На углу улицы и Трубной площади, где торговал недоброй славы "Афонькин кабак", французский повар Люсьен Оливье с русским купцом Яковом Пеговым построил ресторан, перед дверью которого тормозили самые дорогие упряжки лошадей. Француз придумал салат "Оливье", увековечивший его имя в Москве, как Сандунова. Все другие блюда ресторана, где священнодействовал на кухне шеф-повар из Франции, были на таком же уровне, удовлетворяя вкус гурманов.

Перейдя позднее в руки торгового товарищества, без Оливье, "Эрмитаж" стал еще роскошнее. В комплексе с рестораном открылись номерные бани, гостиница, благоухал вечнозеленый сад, играл оркестр на хорах Белого колонного зала...

В летопись города ресторан вошел не потому, что в нем икру подавали в серебряных ведрах и резали аршинную стерлядь на глазах у богатых гостей. Икры хватало и в других ресторанах. Но только в "Эрмитаже" после каждого Нового года, 12 января, в Татьянин день по традиции отмечалась годовщина образования Московского университета. "Эрмитаж" преображался. Толпы студентов вместе с профессорами, выпускниками факультетов, ставшими врачами, юристами, учителями, литераторами, направлялись в ресторан по улицам с пением на латинском языке гимна "Гаудеамос" и русской "Дубинушки". Толпа входила в настежь распахнутые двери, где с утра ждали.

"Дорогая шелковая мебель исчезала, пол густо усыпался опилками, вносились простые деревянные столы, табуретки, венские стулья... Это был народный праздник", - пишет свидетель тех дней Владимир Гиляровский.

В императорской Москве задолго до революции 1905 года в залах "Эрмитажа" происходило по сути не только шумное застолье, но и оппозиционная вполне легальная демонстрация. Произносили политические речи, каждый мог свободно высказаться, даже провозгласить лозунг: "Долой самодержавие!" под аплодисменты либеральных профессоров и литераторов, не догадывавшихся, что с ними всеми будет, когда монархия их усилиями рухнет.

Еще одна традиция соблюдалась учеными. Без студентов они собирались на танеевские обеды, которые проходили под председательством адвоката Владимира Ивановича Танеева, социалиста по глубокому убеждению, состоявшего в переписке с самим Карлом Марксом! В дни обедов сходились шумно и весело под одну крышу известные ученые, художники, артисты. То был прообраз современных демократических "тусовок". Застолье превращалось в заседания политического клуба, где русская интеллигенция усердно рыла себе могилу, вырабатывала "общественное мнение" по злободневным проблемам.

Еще одну традицию установили "таланты и поклонники", посещавшие "Эрмитаж" после спектаклей, ночью. Так было и после триумфа в Художественном пьесы Максима Горького "На дне". В ресторане появился смущавшийся автор в косоворотке и сапогах, и с ним звезды самого популярного театра.

В Белом колонном зале был задан банкет по случаю столетия со дня рождения Александра Пушкина. В его стенах собрались тогда все живые классики России. В 1879 году в "Эрмитаже" чествовали здравствовавшего Ивана Сергеевича Тургенева, в 1890 году - Федора Михайловича Достоевского, и эти события стали достоянием не одного города, всей империи.

Проходили также торжества тихие, но попавшие в анналы истории. Здесь Петр Ильич Чайковский представил друзьям после венчания жену, состоялась свадьба, за которой последовала трагедия разрыва.

История "Эрмитажа" оборвалась в 1917 году, когда лозунг "Долой самодержавие!" был претворен в жизнь. В годы нэпа несколько лет снова шла разгульная жизнь. Затем, как все знают, началась коллективизация, есть стало нечего. В опустевшем, захиревшем здании советская власть открыла недолго просуществовавший Дом крестьянина. После войны здесь обосновалось министерство. Потом издательство.

От Моховой, где сохранилось несколько факультетов Университета, студенты не ходят сюда, отмечая, как прежде, Татьянин день. Потому что некуда. Пока.

Верю, "Эрмитаж" возродится, как Сандуны.

Двухэтажный запущенный дом на углу Неглинной и бульвара утратил нарядную башенку над крышей, из трех балконов на фасаде сохранился однин без решетки. В Белом колонном зале с потолка свисают неукраденные бронзовые люстры. На стенах привяли цветы эклектики: лепнина, зеркала, статуи, резьба по дереву. В историческом зале играет театр "Школа современной пьесы"...

Есть на Неглинной заурядный кирпичный почерневший от времени дом, номер 25, чей адрес знали многие на просторах бывшего Советского Союза, потому что дверь его вела в приемную Минздрава СССР.

Сюда адресовал меня микрохируг Святослав Федоров, который без бумажки из этой приемной не мог прооперировать мою мать. Без пяти минут летчик - он попал под трамвай и лишился всякой надежды летать. Стал глазным хирургом. Рискуя головой, под вой и улюлюканье коллег, вживил в пораженный катарактой глаз девочки Лены Петровой искусственный хрусталик. Тем самым проложил новый путь не только себе, но микрохирургии глаза. Сидя за рулем подаренного американским обществом офтальмологов "Мерседеса", он промчал меня по Москве между дегунинской районной больницей, где ему выделили палату для больных, и своей лабораторией, рядом с которой шла большая стройка. Подняв меня на крышу будущей крупнейшей в мире клиники, он, стоя на пронизывающем ветру, нарисовал картину, которая казалась фантазией. Над земным шаром летают самолеты с бригадами хирургов, владеющих методикой Федорова. По морям и волнам плывут океанские корабли, плавучие операционные, где в Африке, Латинской Америке и Австралии микрохирурги оперируют за доллары аборигенов по методике Федорова. Во всех столицах республик СССР и в больших городах открываются филиалы московского Центра микрохирургии глаза, выросшего из крохотной лаборатории. Все так и вышло, как мечтал 30 лет назад этот большой человек.

И если бы ему Президент Ельцин доверил руль страны, как это чуть было не случилось в 1991 году, уверен, собственные загородные дома были бы не только у сотрудников Центра Федорова, но и у многих врачей, учителей, инженеров, которые, дружными рядами пойдя за Борисом Николаевичем, пришли к нищете...

У устья Неглинной угнездился некогда популярный и недорогой ресторан "Узбекистан". Перед ним в 60-е годы застрелили человека, это происшествие попало на страницы всех газет. То был первый в советской Москве случай, когда убивали у дверей ресторана. Кто бы мог тогда подумать, что в свободной Москве такие убийства станут нормой жизни!

Неглинная не потеряла за годы советской власти ни одного храма, поскольку их на ней никогда не было. Почти ничего здесь не сносили. Поэтому осталась такой, как была, когда загремел на ней в 1905 году первый уличный бой, так порадовавший Максима Горького.

Глава пятнадцатая

РОЖДЕСТВЕНКА

Стрелка компаса. - Обитель в честь Рождества

Богородицы. - "Неплодная смоковница". - Легенда о Кудеяре. - Убийство монахини Варвары.

Усыпальница Лобановых-Ростовских. - Пушечный

двор. - Дом на три улицы. - Читальня Черенина. - Террористы "Ада". Немецкий клуб. - Дебют

Алексеева-Станиславского. - Подарок партии

ЦДРИ.- Аджубей в ударе - Первый триумф Ильи

Глазунова. - Строгановское училище. - Граф

Строганов и его род. - МАРХИ. - Институт

востоковедения Евгения Примакова. - Архитектор

Карл Бланк. - Роковая любовь Сухово-Кобылина.

"Свадьба Кречинского". - Мария Андреева, жена

Максима Горького. - Ленин уходит от полиции.

Герасим Хлудов и его род.

Улице возвращают имя.

У Рождественки одна особенность. По ней можно ориентироваться как по стрелке компаса. Один конец нацелен на север, другой - на юг. Вторую особенность приписывают зря, по страницам книг кочует выдумка, что этот проезд - самый малый радиус Бульварного кольца. Но соседка, Большая Лубянка, короче...

Это обычная старомосковская улица, которая вела от ворот Китай-города к Рождественскому монастырю. Ему она обязана именем. На краю Кучкова поля меж диких лесов и сел, вдали от города поднялась над берегом Неглинки маленькая деревянная церковь под крестом. Для каждого, кто ее видел, то был символ единения с великой Византией, откуда лился свет православия, знак, что на московской земле живут по заповедям Христа.

Возникла обитель в 1386 году в честь Рождества Богородицы - девы Марии. Земная мать Иисуса происходит из израильско-иудейского царского рода Давида. Родители Марии Иоаким и Анна долго страдали от бесплодия, моля Бога о даровании дитя. Чудо рождения произошло у праведников, как у Сарры и Авраама, в старости. С трех лет Мария прислуживала в Иерусалимском храме, дав обет безбрачия. Поэтому ее выдали замуж за престарелого праведника Иосифа, в семье которого случилось чудо девственного материнста, рождество Хри-стово.

Русское имя Мария происходит от еврейского - Мариам, что значит сильная, прекрасная. В честь ее две тысячи лет слагают гимны и стихи, пишут картины и иконы, строят храмы, называют детей.

Имя Мария самое распространенное на Руси, его носила мать князя Владимира Храброго. На ее средства на краю Кучкова поля и крутого склона Неглинки выстроили деревянный храм Рождества Богородицы, ставший со временем собором монастыря.

В монастыре жил одно время вместе с матерью князь Владимир. Титул Храброго молодой 26-летний князь удостоился после Куликовской битвы. Прославился тем, что во главе Засадного полка внезапно ударил во фланг Мамаева войска, обратив татар в бегство.

Жил в монастыре, дав обет молчания, монах Кирилл, скрывшийся за его стенами от гонений. Уйдя отсюда, основал на Сиверском озере ныне всем известный Кирилло-Белозерский монастырь.

Княгиня Мария, став монахиней Марфой, завещала похоронить себя в обители. Приняла монашество вдова Владимира Храброго, княгиня Елена. Примеру княгинь последовали вдовы воинов, погибших на поле Куликовом. На их средства обустроили этот женский монастырь, один из древнейших в Москве.

В нем насильно постригли жену Василия III, унаследовавшего от отца, Ивана III, свободную и возвысившуюся державу. Прекрасную Соломонию выбрали на смотринах из 1500 невест, свезенных из разных городов в Кремль. Брак оказался несчастным. За двадцать лет супружества княгиня ни разу не родила, что вселяло ужас в сердце стареющего князя, опасавшегося за судьбу громадного царства.

- Кому по мне царствовати на русской земли, и во всех городех моих и в пределех. Братии ли дам? Ино братья своих уделов не умеют устраивати.

- Государь, - отвечали бояре. - Неплодную смоковницу посекают и измещут из винограда.

Так князь и поступил при поддержке митрополита, бояр. Но встретил противодействие патриарха в Константинополе. Вместо благословения получил от святейшего суровое предостережение:

- Если женишься вторично, то будешь иметь злое чадо: царство твое наполнится ужаса и печали, кровь польется рекою, падут главы вельмож, грады запылают...

Даже это пророчество не остановило князя, воспылавшего желанием заиметь потомство подобно всем сущим тварям на земле.

В молитвах, сохранившихся на страницах летописей, он обращался к Богу:

- Люте мне! Кому уподоблюся? Аз не уподобихся ни птицам небесным, яко птицы небеснии плодовити суть; ни зверем земным, яко звери земнии плодовити суть; ни водам, яко плодовити суть: волны бо их утешающе, и рыбы их глумящеся.

Несчастную княгиню насильно привезли в обитель, где после рукоприкладства остригли и выслали в один из суздальских монастырей под именем старицы Софьи.

Драма в семье князя породила в народе устойчивый слух, что якобы беременная Соломония после пострижения родила в неволе сына, ставшего разбойником Кудеяром.

В действительности после второго брака с Еленой Глинской у Василия III на свет появился долгожданный наследник, будущий царь Иван Васильевич, он же Иван IV, он же Иван Грозный. Как видим, пророчество патриарха сбылось, кровь полилась рекой и Москва наполнилась ужасом и печалью. По летописи, в момент рождения наследника великого князя вспыхнула ослепительная молния и раздались раскаты оглушительного грома. В народе же родилась легенда о Кудеяре. По одному из мифов именно он привел к Москве войска хана, наделавшего много бед. Об атамане Кудеяре Шаляпин поет так, что мурашки бегут по коже:

Жило двенадцать разбойников,

Жил Кудеяр-атаман,

Много разбойником пролито

Крови честных христиан.

При Иване III возвели в монастыре каменный храм Рождества на месте сгоревшего деревянного. В прошлом веке пристроили к нему два придела Сошествия Святого Духа и Дмитрия Ростовского. Под этим именем вошел в историю Даниил Саввич Тупталло (1651-1709). Родился на Украине, умер митрополитом Ростовским. Прославился как просветитель, церковный деятель и религиозный писатель. Автор многотомного свода житий святых "Четьи-Минеи", проповедей, драм, составлял летопись о происхождении славян. Основал большую школу, где учили русский, греческий, латынь. За свои деяния причислен к лику святых.

В XVII веке у церкви Рождества построили усыпальницу князей Лобановых-Ростовских. Этот княжеский род ведет происхождение от Рюрика. Его потомка в ХIX колене Ивана Ростовского прозвали Лобаном, от него пошла ветвь Лобановых-Ростовских, давших России воевод, бояр, генералов, сенаторов, министров...

В XVII веке монастырь обнесли каменной стеной с башенками на деньги княгини Фотинии Ивановны Лобановой-Ростовской. Ее же усилиями взамен деревянной соорудили каменную церковь в честь Иоанна Златоуста, жившего в IV веке нашей эры. Этот епископ Константинополя в Византии и на Руси считался идеалом проповедника и обличителя. Он служил примером протопопу Аввакуму, не страшившемуся царя и патриарха. Пятиглавый храм тогда же расписали. К нему позднее пристроили приделы Николая Чудотворца и Филарета Милостивого. (Филарет - родом из Пафлагонии, области в Малой Азии, раздавал богатство бедным).

Монастырь пережил грозу 1812 года. Его сокровища спрятали в трех тайниках: трапезной, усыпальнице Лобановых-Ростовских и под колокольней. Ворвавшиеся в ворота обители французы ничего не выведали о тайниках. Им даже не удалось украсть серебряную ризу с иконы Казанской Божьей Матери, которую в дни оккупации каждый день с молитвами обносили вокруг стен. Сдиравший оклад грабитель поранил себя так сильно, что солдаты поспешили ретироваться от греха подальше.

Вместо старинной колокольни, разрушенной молнией, в ХIX веке воздвигли новую - и под ней - церковь Евгения Херсонского. (Греческий монах-богослов, вынужденный покинуть родину. По рекомендации Фридриха Великого Екатерина II назначила Евгения придворным библиотерем, позднее - епископом Словенским и Херсонским.) Церковь постролили на деньги тайной советницы Штерич в память о ее умершем сыне Евгении.

В стенах монастыря строительство продолжалось и в начале ХХ века, тогда встал над горой большой храм Казанской Божьей Матери. Того же времени трехэтажные кельи с классами церковноприходской школы.

Если от французов монахи спасли ризницу с сокровищами, то от большевиков золото и серебро, дорогую церковную утварь уберечь не удалось. Колокола сбросили на переплавку. Монастырь, где проживало около 800 человек, закрыли. Некоторым монашкам разрешили доживать век в образовавшихся на месте келий коммуналках.

Но кое-что из ризницы чекисты не увезли. Одна из манахинь -Варвара, казначей монастыря, дожила до 1978 года. Быть может, здравствовала бы еще, если бы ее не задушил алчный сосед, позарившийся на иконы старухи. Кроме них она хранила ценности, упрятанные покойной настоятельницей. Из рук банды награбленное попало заграничным охотникам за русскими шедеврами. На границе таможне удалось их спасти.

Если Петровский монастырь служил усыпальницей Нарышкиных, породнившихся с царями, то Рождественский - хоронил Лобановых-Ростовских. Историки выделяют двух князей Лобановых-Ростовских. Один из них, Алексей Борисович, живший в 1824-96 годах, служил послом, министром иностранных дел. Известен как историк, инициатор Русского генеалогического общества, издатель, составитель "Русской родословной книги". Он коллекционировал картины, рукописи, монеты, книги. Его как ученого интересовал XVIII век, судьбы людей загадочной, трагической судьбы.

Другой Лобанов-Ростовский, Александр Яковлевич, даты его жизни 1788-1866, генерал-майор, собирал полевые карты и книги по военному искусству, переданные Главному штабу. Коллекция портретов Петра I перешла в Публичную библиотеку. Изображений шотландской королевы Марии Стюарт в его коллекции насчитывалось 800! Он опубликовал три тома ее писем, конечно, на свои средства. Князь собирал в архивах сведения, относящиеся к русской княжне Анне Ярославне, жене французского короля Генриха I.

Веками в монастыре хоронили Лобановых-Ростовских. Их могилы затоптаны. Сохранились чудом три надгробные плиты князей Долгоруких... При всем при том хочу с радостью сообщить, что в отличие от других московских монастырей полностью или частично разрушенных большевиками, Рождественский - сохранил все церкви! Втиснутая в монастырский двор коробка школы стоит, оказывается, не на месте храма, а на земле вырубленного сада. В ограбленных церквях и кельях возрождается утраченное.

Еще об одной достопримечательности Рождественки напоминает название церкви "Софии у Пушечного двора". Она стоит в объятиях новых многоэтажных корпусов госбезопасности на Пушечной, бывшей Софийке. (София и три ее дочери Вера, Надежда и Любовь жили в древнем Риме и пострадали за веру в 137 году при мператоре Адриане.)

Пушечного двора давно нет. Иван III пригласил в Москву строить Кремль Аристотеля Фиораванти, великого зодчего и литейщика. Этот кудесник и его соотечественники научили русских лить не только большие колокола, но и лучшие по тем временам пушки. Пушечный двор запечатлен на известной акварели художника и историка древней Москвы Аполлинария Васнецова, нарисованной на основе Сигизмундова плана 1610 года. На рисунке огороженный корпусами кузниц и забором двор между Неглинкой и Рождественкой напоминает крепость с громадной башней. Над ее конусом-крышей вьется густой дым. В башне клокотала доменно-плавильная печь.

На Пушечном дворе работали литейщики и кузнецы. Самый прославленный из них, Андрей Чохов, отлил здесь Царь-пушку, весом 2400 пудов, одно из чудес Московского Кремля. Она не только грозная, но и красивая, с портретом царя Федора Иоановича и всадника на коне. С Пушечного двора в Кремль перевезли самые ценные пушки, не польстились предки на металл... У каждой такой пушки есть имя, предстающее в образе "Троила", царя Трои; "Аспида", злого духа крокодила; "Единорога", лошади с рогом... А какие на орудиях надписи, некогда грозные, теперь умиляющие детской простотой, как, например, на "Единороге":

"Еинорог яблоко держит. Пушка ядро пусти. Яблоко ядром умертви и Ирода супостата победи".

Тяжелые орудия, украшенные орлами, коронами, выставлены у стен кремлевского Арсенала. Они напоминают об исчезнувшем Пушечном дворе с кузницами, приказами и избами... Долговечнее всех оказалось Артиллерийское депо, где помещалась канцелярия и склад. Корпус депо тянулся вдоль Рождественки и простоял до 1812 года. При переустройстве сгоревшей Москвы на месте двора появились жилые дома с лавками. Стены депо, как полагают, вобрал в себя громадный доходный дом, выстроенный вдоль трех улиц: Рождественки, Пушечной и Кузнецкого моста.

Его мы видим на месте, хотя время не пощадило задуманный автором образ, пострадавший от множества ремонтов и переделок. Кто не знает этот дом? С Рождественки в толще стены здания прорублены арки для входа на станцию "Кузнецкий мост".

Все началось с того, что разбогатевший подрядчик коммерции советник Александр Логинович Терлецкий купил три каменные строения, стоявшие на трех упомянутых улицах, в том числе Артиллерийское депо. Купил с правом сломать и на их месте построить дом с квартирами и лавками. Что и было сделано с редким размахом для 60-х годов ХIX века.

Как полагают москвоведы, проект заказали Константину Тону. По его рисункам и чертежам возведены самые значительные здания Москвы ХIX века: Большой Кремлевский дворец, храм Христа и вокзал Николаевской железной дороги на Каланчевке. Почерк, ярко выраженный мастером в этих строениях, просматривается и на фасадах здания с тремя адресами. По Рождественке это владение номер 6, по Пушечной - 9, по Кузнецком мосту - 20. Последнее владение нам известно: в его здании находились помянутые ранее книжный магазин Готье, музыкальный магазин Циммермана и гостиница "Захарьевка"...

Не только архитектор Тон, но и заказчик Терлецкий был известным человеком в империи. Ему и некоему господину Синебрюхову царское правительство дало колоссальный подряд на поставку леса для строящейся железной дороги Москва- Санкт-Петербург. Подряд измерялся суммой свыше миллиона рублей...

Напомню строчки, с детства знакомые до боли, возникающей при воспоминании о домашнем задании - заучить наизусть протяженную "Железную дорогу" Николая Некрасова:

В синем кафтане - почтенный лабазник,

Толстый, присадистый, красный как медь,

Едет подрядчик по линии в праздник,

Едет работы смотреть...

Праздный народ расступается чинно...

Пот отирает купчина с лица

И говорит, подбоченясь картинно:

"Ладно.. нешто... молодца!.. молодца!

С Богом, теперь по домам, - поздравляю!

(Шапки долой, коли я говорю!)

Бочку рабочим вина выставляю

И недоимку дарю!

Если все так было, не исключено, что бочку вина под криики "ура!" выкатили на радостях по команде Терлецкого, Александра Логиновича. Он сказочно разбогател на подряде, ставшем могилой для "русских косточек", оплаканных поэтом и поколениями русских гимназистов и советских школьников. Ну а "купчина", коммерции советник, вложил заработанное в доходный дом на Рождественке, сдав его жильцам, в том чсле Анатолию Федоровичу Черенину.

Кто такой? Когда-то эту фигуру хорошо в Москве знали либералы и демократы, и не только они... Рядом с квартирой этого господина на углу Рождественки и Софийки дверь вела в книжный магазин, библиотеку и читальный зал. На вывеске значилась фамилия - Черенин. Его дело считалось поставленным на "лучшую ногу", либеральные газеты писали о нем с придыханием: выбор книг характеризовал хозяина как разночинца, человека передовых взглядов. Таковыми считались взгляды социалистические, материалистические.

Поэтому если кого интересовали сочинения Чернышевского, Прудона, Дарвина, писателей-демократов, свежие номера журналов "Современник" и "Русское слово", будораживших умы интеллигенции, того прямая дорога вела сюда, к гостеприимному хозяину. Он издавал библиографический журнал "Книжник", рекламировавший публикации тех, кто, обходя "препоны и рогатки цензуры", звал народ грудью проложить дорогу в светлое будущее, звал к топору. В читальный зал поступало около 40 русских и пять зарубежных газет.

Сюда повадились ходить молодые люди, студенты Московского университета и Петровской сельскохозяйственной академии, поглощенные вечными русскими вопросами: "Кто виноват?" и "Что делать?".

На оба эти вопроса они формулировали свои ответы, встречаясь среди новых книг и свежих либеральных журналов и газет. Во главе сообщества правдоискателей возвышался сын почетного потомственного гражданина волжанин Николай Ишутин. В детстве воспитываля в дворянской семье двоюродного брата Дмитрия Каракозова, в Саратовской губернии, откуда родом Чернышевский, звавший Русь к топору.

Сегодня террактами никого не удивишь, они случаются каждый день, если не в Москве, так в другом городе. Кровавое дело начиналось в прошлом веке и связано с именами студентов Университета Сергея Нечаева и Николая Ишутина. Первый известен тем, что создал тайную "Народную расправу" и убил товарища. Второй возглавил подпольную "Организацию", но не успел сам никого убить, поэтому менее известен.

Оба террориста исповедовали принцип: "Цель оправдывает средства", оба принадлежали к поколению первых русских революционеров-террористов, которые ради "счастья народного" готовы были на топор, пулю и бомбу.

Николай Ишутин, числясь вольнослушателем Московского университета, организовал переплетную и швейную мастерские, ватную фабрику. Более того собирался открыть железоделательный завод. Не только для прибыли, но и пропаганды, вербовки единомышленников, готовых пойти за ним для захвата власти. Под его началом возникла не только "Организация", имевшая филиалы в Петербурге и других городах, но еще более секретная группа "Ад".

Почему "Ад"? На Трубной площади, куда впадает Рождественка, в угловом сломанном не так давно трехэтажном строении находился воровской трактир "Ад". (На месте того здания - МГК партии возвел Дом политпросвещения.)

Подобно аду трактир помещался в преисподней, в подвале, куда не наведывалась полиция, где делили и сбывали награбленное, проигрывали добычу в карты, бились смертным боем и пили, пили, пили... Знали в "Ад" дорогу не только уголовники.

"Заходили иногда сюда косматые студенты, пели "Дубинушку" в зале, шумели, пользуясь уважением бродяг и даже вышибал, отводивших их в каморки", - свидетельствует Владимир Гиляровский, описавший трактир на Трубе, хорошо ему известный как репортеру криминальной хроники. - Вот по имени этого притона группа ишутинцев и назвала себя "Ад".

Каморки назывались "адскими кузницами". В них уединялись члены "Ада", называвшие себя "смертниками", задумывая лихие дела, за которые грозила петля.

Таких радикалов Федор Достоевский окрестил именем "бесы", представив на страницах гениального романа с таким же названием.

Артель, именовавшаяся "Ад", переплетала книги господина Черенина. Коммуна наборщиц набирала издания господина Черенина. А 26-летний вольнослушатель Ишутин и его двоюродный брат Каракозов с единомышленниками общались в библиотеке и читальном зале господина Черенина, вдохновляясь идеями революционных демократов, выпускавших толстые журналы. Они читали их запоем. Встречались до тех пор, пока один из ишутинцев не взял в руки вместо топора пистолет и вместе с ним отправился в Петербург. У решетки Летнего сада, где любил прогуливаться Александр II среди своего народа, Каракозов выстрелил в императора. Но, к счастью, промахнулся.

На этом "терракте" оборвалась жизнь повешенного Каракозова, прекратилась "оргработа" его двоюродного брата Ишутина и деятельность книготорговца Черенина. Поскольку жандармы установили связь между столь непохожими лицами.

На запрос из Петербурга относительно библиотеки Черенина штабс-офицер Воейков доносил, что она "обращала и до сего времени на себя внимание тем, что представители оной, в лице составляющие как бы отдельную корпорацию, равным образом посетители и подписчики этой библиотеки, навлекают какое-то сомнение в отношении политической благонадежности, чему служит лучшим доказательством то, что большая часть арестованных лиц... были постоянными посетителями и подписчиками в библиотеке Черенина".

Ишутинцев судили, главаря приговорили к пожизненной каторге, где он сошел с ума. Магазин и библиотеку на Рождественке закрыли. Черенина ненадолго выслали из Москвы, куда он вернулся хлопотать об открытии своего дела.

"Надеюсь, что оно ему не будет разрешено", - наложил резолюцию император на запросе жандармов.

С мнением Александра II не посчитались. Книжник формально передал магазин родственникам. В его доме произвели обыск после того, как сюда прислал прокламации и письма главный "бес", убийца Сергей Нечаев, скрывавшийся от русской полиции в Швейцарии.

В 1879 году Черенин официально взял дело в свои руки. Еще через два года Александра II убили последователи Каракозова...

Дом Терлецкого столь большой, что в его стенах со стороны Софийки оборудовали зрительный зал на несколько сот мест. Сюда в октябре 1860 года пришвартовался колесившийся по Москве Немецкий клуб.

То был один из старейших московских клубов, которых всего в первой половине ХIX века насчитывалось пять - Английский и Дворянский, Купеческий, Охотничий и Немецкий. Последний основали в 1819 году иностранцы, среди которых в городе преобладали немцы.

Автор известных мемуаров "Из прошлого" адвокат Н. В. Давыдов, вспоминая о Москве 50-60-х годов ХIX столетия, писал:

"Немецкий или "шустер-клуб", как его называли в насмешку, мало посещавшийся, но знаменитый скандалами, которые учинялись на его балах и маскарадах не его члены, а гости из русских, которых затем обязательно выводили".

Шустер по-немецки - сапожник, основал Немецкий клуб ремесленник Мартин Шварц, он же Матвей Андреевич Шварц. Членами клуба состояли не только ремесленники, но и музыканты, коммерсанты, врачи, аптекари, чьи имена значились на вывесках московских фабрик и мастерских, лечебниц и аптек.

Спустя полвека со дня основания в Немецкий клуб начали принимать не только иностранцев, но и русских. На его танцевальных вечерах играл популярный оркестр Максимилиана Сакса, пели под его аккомпанемент цыгане, вызывая у публики взрывы восторга.

"Горячая страстность их пения жгла кровь, огонь пробегал по жилам, слушая их пение, хотелось жить во всю ширь..." - пишет литератор и певец Павел Богатырев в "Московской старине", упоминая об оркестре Сакса. Как полагают, им дирижировал родственник Адольфа Сакса, изобретателя духового музыкального инструмента, названного в его честь саксофоном.

В залах Немецкого клуба весной 1883 года состоялся вернисаж художника-баталиста Николая Верещагина, очевидца русско-турецкой войны на Балканах. По вечерам картины освещались электрическим светом, вызывавшим интерес у публики не меньший, чем живопись. Желая сделать выставку общедоступной, автор брал за вход всего пять копеек. Дешево! Губернатор, узнав об этом, в знак протеста решил не удостаивать выставку вниманием. Возможно, то был предлог, поскольку картины Верещагина не понравились императору Александру III. В его царствование русские добились триумфальной победы над турками, едва не войдя в желанный Константинополь.

Славился Немецкий клуб не только скандалами, карточной игрой, приносившей большой доход правлению, балами, маскарадами, вернисажами, но и театральными представлениями. На сцене играли любители и ожидавшие ангажемента провинциальные актеры.

Обо всем этом, возможно, не вспоминали, если бы не вмешался в описываемый мною сюжет его величество случай. Пожар, происшедший в Охотничьем клубе, срывал премьеру новой пьесы Льва Толстого "Власть тьмы". Великий автор доверил впервые исполнить пьесу никому не известной новой профессиональной труппе. Пришлось артистам (их возглавил представитель богатейшей купеческой фамилии Константин Сергеевич Алексеев) перенести репетиции на сцену Немецкого клуба, хотя это им не хотелось.

Режиссер долго мучал актеров, добиваясь абсолютной невиданной прежде в Москве сценической правды, что ему удалось сделать к восторгу публики и театральных рецензентов. Премьера состоялась 8 февраля 1891 года. Эта дата стала вехой в истории русского театра. В Немецком клубе побывал мечтавший о своем театре Владимир Иванович Немирович-Данченко, решивший объединиться с состоятельным купцом, поразившим его не только замечательной игрой, но и режиссурой. В спектакле дебютировала в плеяде будущих звезд Художественного театра скрывшаяся под псевдонимом - Комина юная актриса, опасавшаяся навредить репутации отца, известного певца Федора Комиссаржевского. Кто его помнит? Дочь его, Вера Комиссаржевская, не забыта. Ее имя носит театр в Санкт-Петербурге, где она прославилась как великая драматическая актриса.

На стенах бывшего дома Терлецкого-Захарьина на Пушечной, 9, укреплены две мемориальные доски. Одна с образом Станиславского-Алексеева, начавшего здесь путь к мировой славе, своему театру и методу, возлюбленному не только демократической публикой, но и вождями Октябрьской революции Лениным и Сталиным...

Другая мраморная доска с образом Ильича. Ленин побывал по этому адресу спустя несколько лет после революции, о чем вскоре пойдет речь.

Задолго до Октября воспетый Некрасовым в "Железной дороге" подрядчик продал за 650 тысяч громадный дом на трех улицах известному нам доктору Григорию Антоновичу Захарьину. Но это обстоятельство никак не отразилось на судьбе Немецкого клуба.

После начала войны с Германией Немецкий клуб переименовали из патриотических чувств в...Московский славянский клуб. Но после захвата власти большевиками в 1917 году плохо пришлось и наследникам великого доктора, лишившимся домовладения, и членам правления, потерявшим обустроенный клуб, просуществовавший без малого сто лет. Его помещение взял в руки новый хозяин, победивший буржуазию пролетариат.