Москва в улицах и лицах

В Москве советской обезглавленный храм взывал к людской милости, превращенный в бесформенный склад. Его возродили и вернули церкви в 1990 году с двумя принадлежавшими прежде зданиями.

Сретенка в целом сохранила облик второй половины ХIX века. На ней всего один доходный дом. Все остальные - двух-трехэтажные "дома с лавками". В каждом - на первом этаже торговали или занимались ремеслом.

"Гостиниц и меблированных комнат здесь чрезвычайно мало, но зато великое обилие всяких трактиров и кабаков средней и низшей пробы с органами и развеселыми девицами. Приезжему, собственно, здесь делать нечего, но если с целью купить что-нибудь недорого вы уже забрели сюда, то прижмите карманы покрепче". Так наставлял приезжих путеводитель по Москве 1884 года.

Пушкину и Лермонтову здесь делать было нечего. Они вряд ли вообще бывали когда-либо на Сретенке и в ее переулках. В "Памятных местах Москвы" Борис Сергеевич Земенков лишь раз упомиает Сретенку, где в доме 17 проживал автор памятника Ивану Федорову скульптор Волнухин. В этом же доме одно время квартировал Николай Рубинштейн и помещались музыкальные классы, кочевавшие по Москве, пока не появилась на Большой Никитской консерватория. Другие великие люди пока здесь не выявлены москвоведами.

Из больших поэтов косвенно помянул Сретенку Владимир Маяковский в одном из ранних стихотворений "Из улицы в улицу", где фигурирует Сухарева башня. Под ней юный футурист проезжал на трамвае мимо церквей и колоколен:

Лебеди шей колокольных,

Гнитесь в силках проводов!

В небе жирафий рисунок готов

Выпестрить ржавые чубы.

Пестр, как форель, сын безузорной пашни.

Фокусник рельсы тянет из пасти трамвая,

Скрыт циферблатами башни.

В поэме "Маяковский начинается" его друг Николай Асеев нарисовал картину дореволюционной улицы:

На Сретенке были дешевые лавки

Готовой одежды. Надень и носи.

Что длинно, то здесь же возьмут на булавки.

Что коротко - вытянут на оси.

Хотя лавки Сретенки не шли ни в никакое сравнение с лавками Кузнецкого моста или Петровки, сами здания, где они помещались, выглядели (и выглядят сегодня) столь же капитально, одетые по архитектурной моде, которая здесь как везде в городе, менялась. На каменных фасадах, появившихся в XVIII веке и позже - видны черты классицизма, эклектики.

Сретенские переулки не чета арбатским, пользовались они дурной славой. Из классиков в студенческие бедные годы познал этот район Чехов, родители которого снимали дом на Трубной улице, где проживали мелкие торговцы, ремесленики, чиновники. Завернув в Большой Головин переулок, студент-медик увидел запомнившуюся ему навсегда картину дна жизни, описанную в рассказе "Припадок". Жили Чеховы и в Малом Головином переулке, куда к начинающему писателю нашел дорогу классик - Николай Лесков, подаривший будущему классику свои книги.

На Сретенке, 4, в 1913 году зажглись огни кинотеатра "Гранд-Электрон", он же позднее "Фантомас", в советские годы "Хроника". На Сретенке, 19, до 31 января 1977 года был популярный кинотеатр "Уран", пока на месте сломанного здания теперь театр.

После революции Главполитпросвет занял здание на Сретенке, 8. Этим советским комитетом руководила жена Ленина, Надежда Крупская. Ведал он политическим просвещением народа и членов партии. Занимался комитет не только ликвидацией неграмотности взрослых. Отсюда по библиотекам СССР рассылались списки с названиями книг, которые библиотекари обязаны были снять с полок. В этих списках фигурировала вся церковная, религиозная, историческая, философская литература, если она не была марксисткая. В макулатуру отправлялись сочинения Достоевского и других классиков, признанных реакционными, изымались книги Бунина, писателей-эмигрантов. Под запретом с 1929 года оказался Сергей Есенин...

Рядом с Главполитпросветом в доме 10 помещался Союз воинствующих безбожников. Можно лишь удивляться, как Емельян Ярославский и другие вожаки этой "массовой атеистической организации", терпели напротив своего штаба купола и колокольню Успения в Печатниках. "Советская историческая энциклопедия" в 16 томах не поминает о ней ни слова, как будто этой многомиллионной армии не существовало. Но следы незаживающих ран, нанесенных маньяками-разрушителями, долго еще будут проступать на теле города.

Напротив Троицы в Листах Сретенка завершалась универсальным магазином, державшим рекорд по товарообороту. Универмаг "Щербаковский" сломали, после того как в день открытия Московского фестиваля 1957 года рухнула крыша, не выдержавшая тяжести облепивших ее москвичей. Они забрались повыше, чтобы увидеть проезд на платформах открытых грузовых машин делегаций многих стран мира, следовавших из района Выставки в Лужники. Одетые в национальные одежды красивые и молодые девушки и юноши играли, пели и танцевали, превратив платформы в сцены на колесах. Тогда впервые железный занавес на границах СССР был приподнят волею Никиты Хрущева, и в Москву впервые с 1917 года хлынул поток иностранцев.

После принятия Генерального плана 1971 года МГК партии и Моссовет приняли решение, обязывавшее архитекторов и строителей срочно, за несколько лет, обновить Сретенку и ее переулки, самый трущобный район советской Москвы. Но эта задача оказалась невыполнимой для города при социализме.

Сегодня там, где Чехов встречался с "отбросами общества" предстают старые возрожденные дома и новые здания дорогих квартир. Вновь появились уютные дворы, где играют дети. Значит, у древней Сретенки появилось будущее.

Глава восемнадцатая

Мясницкая

Дорога в Юрьев-Польский. - Храмы улицы.

Где родился Лермонтов. - Красные ворота.

Госторг. - Шедевр Корбюзье. - Тайная экспедиция. - Гохран. - Меншикова башня. - "Орлов". - "Дом

Юшкова". - Усадьбы. - Почта и банк. - "Дорожные жалобы" Пушкина. "Домик малый". - Измена

Долгорукого. - Библиотека Черткова.

"Миллионщик Карташев". - "Горе от ума".

Московский Медичи. - Фон Мекк и роман в письмах. - Училище живописи. Путь к вокзалам.

Строительный бум. - "Голубая роза". - Технические конторы и вывески. Металл всей Европы.

Духовная консистория. - Ночной визит Ильича.

"Свободные мастерские". - Квартира профессора

Пастернака. - "Комнатенка-лодочка". - Каганович и Хрущев строят метро. - Новокировский

проспект. - Наркомат авиапромышленности.

Штаб ПВО. - Ставка Сталина. - Полковник

Высоцкий и его сын. - Президенты Келдыш и

Александров. - Коллекция Лангового. - Академия

живописи Ильи Глазунова.

Длина Мясницкой достигает полутора километров. Она возникла на Стромынской дороге, что вела в Юрьев-Польский, основанный в полях Юрием Долгоруким после Москвы. На этой дороге великий князь Иван III перед походом на Новгород заложил церковь Успения на бору. Стояла она, как видно из название, у соснового бора.

У церкви Иван III поселил после удачного похода влиятельных новгородских бояр и купцов. Они были первыми жителями улицы. Во времена Ивана Грозного заселили ее мясники, тяготевшие к рынку у городских ворот, где торговали скотом, который пригоняли в Москву на продажу.

Иван Грозный Успенский храм перестроил в камне и преподнес ему чудотворную икону Гребневской Матери. История ее такая: подарили икону Дмитрию Донскому жители города Гребня. Святыню взял с собой в поход на Новгород его правнук Иван III и, вернувшись с победой, в знак признательности за дарованную удачу украсил икону серебром и драгоценными камнями. С этой иконой москвичи сражались в поляками и литовцами в 1612 году.

Она сгорела в огне пожара XVII века, а церковь Гребневской Божьей Матери простояла до 1935 года, привлекая внимание искусствоведов шатровой колокольней, резным иконостасом и образами семнадцатого века, бронзовым литым паникадилом.

В храме погребли Никиту Зотова, учителя Петра, ставшего, когда царь вырос, собутыльником в разгульных пирах, "всешутейным патриархом"; Леонтия Магницкого, автора первой русской арифметики; поэта Василия Тредиаковского, реформатора российского стиха... Это его слова: "Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй", - взял эпиграфом к свой многострадальной книге "Путешествие из Петербурга в Москву" Александр Радищев.

Маленькая Гребневская церковь начинала строй домов на четной стороне улицы. Долго здесь зиял пустырь, на его месте выстроен многоэтажный Вычислительный центр госбезопасности. Беспощадная власть при Сталине уничтожила все храмы Мясницкой улицы. Их было пять! Следом за Гребневской церковью возвышалась с 1471 года церковь святого архидиакона Евпла. Она стояла на первом изгибе улицы. Ее за размеры называли "Евпл великий" и улица звалась на этом участке одно время Евпловской. В середине XVIII века на месте обветшавшей церкви возвели новую, с колокольней. В первом ярусе находилась церковь Евпла. (Священномученик архидиакон Евпл жил в области Катанья, в Сицилии, при императоре Диоклетиане, подвергавшем христиан жестоким гонениям. Евпл хранил священные книги, читал язычникам в хижине Евангелие, обращая в христианство. С Евангелием в руках привели его к судье, который услышал от обвиняемого слова из священного писания. Евпла мучили голодом, жаждой, склоняя к отречению от Бога. Евпл был тверд в вере. Меч оборвал его жизнь. Память о Евпле отмечалась 11 августа, именно в этот день (до Куликовской битвы) на речке Воже русские полки одержали первую победу над татарами, уверовав, что их можно обращать в бегство. В память о той победе поставили в Москве храм, не пощаженный большевиками.)

Стены Евпла прорезывались арками с плоской крышей, служившей площадкой для расположенной на втором ярусе церкви Троицы. Сюда можно было подняться по лестнице с улицы. Третьим ярусом возвышалась шестигранная башня с окнами. Над ней на каменном барабане поднимался маленький купол. Такой же четырехчастной формы была колокольня.

На плоской крыше Евпла в толпе стоял однажды десятилетний Саша Пушкин с дядькой, ожидая появления Александра Первого, проезжавшего по Мясницкой. Этот либеральный царь сослал через несколько лет поэта на юг России за вольнолюбивые стихи.

"В 1810 году в первый раз увидел я государя, - оставил запись поэт. Я стоял с народом на высоком крыльце Николы на Мясницкой. Народ, наполнивший все улицы, по которым должен он был проезжать, ожидал его нетерпеливо..." В этой записи, как установили пушкинисты, две неточности. Александр Первый приезжал в первопрестольную в 1809 году, высокое крыльцо с площадкой было не у Николы, а у церкви Евпла...

Евпла снесли в 1926 году, чтобы возвести на его месте некий дворец трестов. До сих пор что-то строят...

Третий храм Фрола и Лавра украшал улицу у Мясницких ворот. В камне церковь возвели в 1657 году вместо деревянной, упоминавшейся в известии о пожаре 1547 года. (Родные братья каменотесы, Флор и Лавр, жили во втором веке в Иллирии у Адриатического моря, где уверовали во Христа. По заданию гегемона отправились строить языческий храм. Когда закончили работу, несколько сот язычников, обращенных Флором и Лавром в христиан, решили поставить в храме крест и принялись крушить идолов, которым прежде поклонялись. Власти предали их суду. Связанных Флора и Лавра казнили, бросив умирать в безводный колодец, засыпав его землей. День памяти Флора и Лавра отмечается 18 августа. В России священномученики считались покровителями скота, лошадей, которых так много было в Москве.)

Ежегодно на Мясницкой отмечался веселый праздник. Каждый уважавший себя ямщик, каждый хозяин считал за долг приехать в день Флора и Лавра к воротам церкви. Одетый в красные ризы священник окроплял лошадей святой водой.

Шатровую колокольню и пятиглавый храм построили на деньги мясников. В храме хранились иконы XVII века. По обеим сторонам алтаря в условной манере изображены были со свитками в руках античные философы Платон, Аристотель и Солон, один из "семи мудрецов" древней Греции.

Четвертый храм Николы Чудотворца в Мясниках, помянутый Пушкиным, располагался в середине улицы и хорошо обозревался от бульваров и Садового кольца. Одноглавую Никольскую церковь построили в XVI веке новгородские мастера, ориентируясь на вкус заказчиков-земляков. Крещатый свод вызывал пристальное внимание искусствоведов, восхищавшихся его выразительностью и великолепной сохранностью. Рядом с Никольской стоял придел Cошествия Святого Духа с высокой колокольней. Считается, этот храм выстроен был по плану Петра Первого, увлекавшегося архитектурой.

Наконец, пятый храм Трех святителей завершал Мясницкую там, где сейчас сквер и вестибюль станции метро "Красные ворота". Изумительных Красных ворот и храма нет с 1927 года. Тогда, в год десятилетия советской власти, большевики рьяно вырубали в "Красной Москве" все, что казалось им белым, напоминало о царской власти, религии.

Храм Трех Святителей с приделом Иоанна Богослова возвели у ворот Земляного города в 1699 году. Спустя полвека выросла колокольня. В ХIX веке к ансамблю пристроили простороную трапезную с приделом святого Харлампия, казненного в 113 лет в 202 году римлянами.

Христиане почитают Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста как церковных писателей. Первый прославился "Шестидневом", толкованием библейского рассказа о сотворении мира. Вместе с Григорием Богословом Василий написал "Любомудрие", одно из самых популярных произведений у русских христиан. Поэтические перлы Григория служат церковными песнопениями.

Иоанн Златоуст, обучавшийся ораторскому искусству у греческого ритора, поражал современнников даром слова, проповедями, обличавшими пороки духовенства и власть имущих, отправивших его в ссылку на Черное море, где он умер, оставив сочинения, чтимые поколениями верующих на Руси.

Придел церкви был назван в честь Иоанна Богослова, сына еврейского рыбака Заведея и матери Саломии, любимого ученика Христа. После ареста Христа проявил твердость духа в то время, когда другие апостолы предались отчаянию. Умирая, Иисус завещал ему заботу о матери - деве Марии. Иоанн жил до ее смерти в Иерусалиме. Его подвергали гонениям, отправили в ссылку в пустыню, где он написал Евангелие от Иоанна и Апокалипсис или Откровение от Иоанна.

В церкви хранилась метрическая книга, где одна из записей документально подтверждала: в ночь со 2 на 3 октября 1814 года в России родился великий поэт:

"В доме покойного господина генерал-майора и кавалера Федора Николаевича Толя, у живущего корпуса капитана Юрия Петровича Лермонтова родился сын Михаил... Крещен того же октября 11-го дня".

Дом, где жили родители новорожденного, стоял вблизи церкви на площади Красных ворот. И его сломали, чтобы построить высотное здание.

Толпы народа осаждали церковь Трех Святителей утром 28 июня 1882 года. Тогда в ней отпевали героя, любимого народом генерала Михаила Дмитриевча Скобелева, скоропостижно скончавшегося в московской гостинице в 39 лет в обьятьях иностранки. Генерал был холостяк. Предполагают, что эта дама была подослана, чтобы умертвить русского военачальника. Во всем славянском мире чтили его как выдающегося полководца. Войска под командованием Скобелева дошли до Стамбула-Константинополя... Популярности "белого генерала", появлявшегося на поле боя на белом коне в белом кителе и под такого же цвета папахой, мог позавидовать император. Генерал принес свободу от многовекового турецкого ига болгарам.

За год до разрушения Трех Святителей не стало триумфальных Красных ворот. Они возвышались посреди площади, куда выходила Мясницкая. Обычай сооружать триумфальные арки ввел Петр Первый после взятия Азова, где русский флот заявил о себе миру. Тогда московские купцы соорудили недолговечные триумфальные ворота с портретом императора и статуями, символизирующими триумф победы. Через эти ворота дорога от Мясницкой вела к Красному селу и Красному пруду, возможно, за это, а также за красоту их уже тогда назвали Красными. На этом месте строились временные триумфальные ворота по случаю коронации Екатерины I. Потом появились триумфальные ворота по случаю коронации Елизаветы Петровны. Они были деревянными и через несколько лет сгорели.

Сенат решил это место в Москве отметить капитальными каменными воротами. Поручили их создать молодому архитектору, двадцатилетнему князю Дмитрию Ухтомскому, что он и сделал, доложив: "Триумфальные Красные ворота каменною работою совсем во окончание приведены". Украшенные позолоченными скульптурами, резными картушами они радовали поколения москвичей с 1757 года.

Многие протестовали, узнав, что Красные ворота приговорены к смерти под предлогом "упорядочения уличного движения", которому они тогда в городе, где насчитывалось мало машин, не мешали.

Красные ворота "являются единственными в своем роде не только во всесоюзном, но и мировом масштабе", - выступал против варварской акции Народный комиссариат просвещения, как и другие государственные и общественные организации. Но была сила посильнее Наркомпроса, она исходила из стен Кремля. Ее выразил в статье в советском официозе "Известия" Герострат по фамилии Коробкин:

"Что же касается художественной красоты Красных ворот, то едва ли кто решится отстаивать ценность этого тяжеловесного замоскворецкого барокко, не характерного ни для настоящего французского барокко, ни для русских построек XVIII века".

Все "замоскворецкое" считалось тогда чуждым и враждебным, как вся "купеческая" Москва, которую большевики стремились сделать "пролетарской", убирая с глаз долой триумфальные арки, храмы и монастыри...

Так злая косная сила уничтожила великий памятник, оплакиваемый искусствоведами и москвоведами.

Как много замечательных творений, высших проявлений духа и мастерства, называемых "памятниками истории и культуры", создано было на одной этой улице. Они невидимыми нитями связывали живущих с предками, идеалами христианства, православия. Идя по Мясницкой, москвич осенял себя крестным знаменем, глядя на кресты церквей Гребневской Божьей Матери, архидиакона Евпла, Николы Мясницкого, Флора и Лавра, Трех Святителей, Каждый житель города и его гость попадал в поле нравственного тяготения почитаемых святых, некогда живших на земле людей. Войдя с улицы под своды храма, верующий оказывался один на один с образом Божьей Матери, написанном в Византии, во втором Риме, передавшем Третьему Риму - Москве веру и культуру.

Весь этот музей под открытым небом, этот мир, возвышавший людей, наполнявший их сердца гордостью и любовью с родной стране, первому ее городу, был за несколько лет уничтожен злой волей большевиков. Не стало и названия Мясницкой.

После революции ее переименовали в Первомайскую. С 1935 года назвали именем Кирова, Кострикова Сергея Мироновича. Никогда этот соратник Сталина, который ревностно помог ему вместе с другими членами ЦК взобраться на вершину власти, в Москве не жил и не служил. Именно Киров в декабре 1922 года на первом Съезде Советов СССР предложил построить в Москве невиданных масштабов дворец, символ победы коммунизма над капитализмом. Во исполнение этой утопии уничтожен был храм Христа.

Кирова застрелил в коридоре Смольного террорист. Сталин возложил вину за убийство на политических противников, Льва Каменева, Григория Зиновьева, многих, кто работал под их руководством в Москве и Ленинграде. Хрущев переложил ответственность за преступление на самого вождя и органы госбезопасности, поплатившихся головами сотен чекистов за смерть Кирова. Теперь известно, во всем виноват ревнивец Николаев, отомстивший любимцу партии и любовнику жены, за поруганную честь.

Доставленный с почестями из Ленинграда гроб с телом Кирова от вокзала провезли по Мясницкой. После чего переименовали улицу, невзирая на то, что на ней мало что было советского. На пути траурного кортежа тянулись доходные дома, особняки, где в прошлом жили аристократы, богатые купцы...

В этом строю резко выделялись объемами плоских застекленных стен два современных здания. То были первые ласточки конструктивизма, прилетевшие из-за моря в 1925 году. Тогда в разгар нэпа на Мясницкой, 47, начали строить "Госторг", противостоявший частному капиталу. Шесть симметричных плоских семиэтажных железобетонных корпусов объединялись в одно целое, над которым предполагалось поднять первый советский небоскреб в 14 этажей. О таких домах для пролетариев грезили футуристы. Самый голосистый из них, Владимир Маяковский, в сторону новостройки, запустил такую поэтическую стрелу:

А теперь задираю голову мою

На Запад и на Восток

На Север и на Юг,

Солнцами сияет Госторг,

- Ваня и Вася,

Иди, одевайся!

После "Госторга" во времена социализма здесь помещались наркомат, министерство торговли РСФСР, тщетно пытавшееся заполнить товарами прилавки магазинов...

Поблизости от "Госторга" на Мясницкой, 39, другой богатый тогда заказчик Центросоюз (Центральный союз потребительских обществ СССР) пожелал построить административное здание. Что и было сделано. Для главного офиса этой кооперативной организации возвели супер-современный дом, шедевр конструктивизма. Ничего подобного древняя русская столица не видала. Проект исполнил французский архитектор Ле Корбюзье. В конце двадцатых годов мировая архитектура жила под влиянием идей и практики этого зодчего, прославившегося своими постройками и теорией "пуризма", возносящей очищенную от деталей лаконичную геометрическую форму плоских строений. Что мы и видим в натуре на Мясницкой.

Ле Корбюзье выиграл международный конкурс, предложив воздвигнуть на Мясницкой огромный дом сложной конфигурации. Его не смутила малоэтажная старая Москва, над которой доминировали купола и колокольни, сложившаяся в веках структура, куда он вторгался гигантским домом, как слон в посудную лавку. Для реализации проекта сломали Николу Мясницкого и прилегающие к нему строения. Не смутила эта необходимость уничтожения старины потому, что как теоретик архитектуры Ле Корбюзье считал радиально-кольцевую планировку и архитектуру Москвы не соответствующими образу города будущего. Он участовал в разработке нового генплана и рекомендовал сохранить только Кремль и несколько примыкающих к нему ансамблей, всю же остальную Москву предлагал сломать. Ради чего? Чтобы вырос на ее месте город-сад с высящимися над зеленым морем небоскребами.

Хотя в концепции сталинского Генплана 1935 года такая идея официально отвергалась, именно она оказала злое влияние на практику нескольких десятилетий.

На Мясницкой Ле Корбюзье (его проект претворял в жизнь московский архитектор Николай Колли) впервые получил возможность явить миру все свои пять принципов, "пять отправных точек современной архитектуры". Вот они, эти точки: столбы-опоры для всего здания, плоская крыша-сад, свободная внутренняя планировка, ленточное застекление окон, ненесущая фасадная стена, то есть не несущая нагрузки на здание.

На Мясницкую потянулись паломники из разных стран, чтобы увидеть наяву многоэтажную стену, представлявшуюся с улицы одним громадным окном, в то время как на торце дома, облицованного фиолетово-розовым туфом, нет ни одного даже самого маленького окошка. Такая же, как стена, плоская крыша. Здание опирается на столбы, между ними можно было пройти и выйти на противоположную сторону, где задумывался проспект будущего города-сада.

Пространство между столбами застроено, к печали поклонников Ле Корбюзье. Не удалось соорудить северное крыло здания. Но и обезображенный, незавершенный, лишившийся нескольких отличительных черт дом, описывается всеми путеводителями Москвы, восхищающимися новаторством архитектуры.

"Его масса не давит, дом легок и пропорционален, простота его линий, чуждая монотонности, и благородство фактуры радуют глаз, - читаем в одной из таких книг. - Какая графическая четкость очертаний, строгих без сухости, как все уравновешено и целесообразно!"

Москва рисковала стать сплошь застроенной такой "простотой", но, к счастью, этого не случилось.

История Мясницкой делится на несколько периодов. Первый соотносится со временем, когда ее заселяли новгородцы, жившие рядом с Гребневской Божьей матерью и Николой. Все связанное с новгродцами, кроме названий проездов, утрачено. Второй период связан с жизнью мясников. От их домов и церквей также ничего не осталось. Лишь возрожденное название Мясницкой улицы и площади Мясницких ворот, Мясницкого проезда, напомниает о средневековой слободе рубщиков мяса.

(В разгар перестройки идеологический отдел ЦК КПСС попросил написать справку о возможности возврата старинным московским улицам прежних названий. "Давайте ваши предложения!" - сказали мне по телефону и дали адрес, куда явиться. Бумагу принес на Старую площадь. Когда при состоявшемся доброжелательном обсуждении дошла очередь до Мясницкой, товарищи закачали головами. Мясницкая?! Название неблагозвучное... Да и мяса-то в магазинах нет!)

Третий период на Мясницкой представляют владения бояр и церкви. В начале улицы появилось Рязанское подворье, резиденция Рязанского владыки. Подобные владения принадлежали Вятскому, Псковскому, Коломенскому подворьям. Каждое из них состояло из палат с церквями, они сохранялись до конца XVIII века. Позднее строения подворий служили как доходные дома, сдавались под торговые и другие нужды.

Палаты Рязанского подворья Петр Первый передал Тайной канцелярии, где добывали истину кнутом. Таким образом великий реформатор начал у Лубянки историю пыточных дел, с таким размахом продолженных в ХХ веке наследниками лютого князя Федора Ромодановского. Где находилось лихое подворье? В истоке Мясницкой, где сейчас клинышком зеленеет скверик, должен был бы стоять дом номер 1. Подвалы сломанных сводчатых палат, возможно, находятся здесь, засыпанные грунтом, где растет трава на земле, обильно политой кровью.

До ХХ века сохранялся старый дом, заселенный чиновниками. Квартиры помещались в низких сводчатых комнатах, из толстых стен которых торчали ржавые крючья и железные кольца. Их видел Владимир Гиляровский, оставивший подробное описание "дома ужасов". Ниша в стене, служившая шкафом, в прошлом использовалась как "каменный мешок", куда помещали обреченных. Их подвешивали на крючьях за ребра...

При Екатерине II в подвалах зверствовал другой кат - Стапан Иванович Шешковский. Одно его имя наводило на современников страх и ужас. Шеф Тайной экспедиции повесил в застенке иконы, пытал заключенных, напевая акафисты.

Пушкин записал анекдот, диалог светлейшего князя Григория Потемкина с обер-палачом:

- Что, Степан Иванович, кнутобойничаешь?

- Помаленьку, ваша светлость, - с поклоном ответил Шешковский.

На этом месте допрашивали с пристрастием Емельяна Пугачева. Сюда привозили Салтычиху. Побывал в палатах издатель Николай Новиков, заподозренный императрицей Екатериной II в государственных преступлениях. Ее сын, Павел Первый, пытки запретил. (ЦК партии их узаконил в ХХ веке.)

Когда "дом ужасов" ломали, то откопали двухъярусную тюрьму с каменными мешками, дубовыми, обшитыми железом, дверями и прикованным к стене скелетом.

Таким образом нечетная сторона Мясницкой начинается с небольшого сквера, похожего на пустырь. Но функция, определяемая словом тайная, закрепилась твердо. На четной стороне под номером 2 возвышается многоэтажное здание с табличкой, сообщающей прохожим, что это Вычислительный центр, построенный архитекторами Глебом Макаревичем и Борисом Палуем. Что там вычисляют, подсчиты- вают, какие сводят баланасы, никто не знает. Да и знать не хочется.

Напротив, за сквером, стоит дом № 3. В годы СССР - дом без вывески. Стало быть и здесь тайна. Что там, за дверью? Михаил Кольцов когда-то писал, что каждый приезжавший в Москву иностранный журналист желал бы увидеть подвалы Лубянки и Гохрана. Я тоже этого пожелал, когда начал работать в "МП". В подвалы Лубянки мне не хотелось. Но Гохран увидел после недолгих поисков. Они привели как раз в дом без вывески. На стук дверь открыли, и я оказался в кабинете начальника Гохрана Николая Яковлевича Баулина. Встретил меня тепло, угостил чаем, возможно из любопытства: журналистов здесь никогда не видели. Вынул из сейфа пистолет и, шутки ради, направил ствол в меня. Потом дал подержать в руках. Ходил он по Москве без охраны и оружия. "Я богаче Ротшильда", - шутил Баулин.. Да, в его руках были колоссальные ценности, драгоценные камни, в том числе знаменитые "Орлов", "Шах", все семь исторических камней России, царские регалии, усыпанные бриллиантами. Их увидел я до того, как в Кремле открылась в 1967 году выставка "Алмазного фонда СССР". Горы бриллиантов увидел не там, куда постучал в дверь, а в Филях, подземном хранилище. Еще одну сокровищницу современных алмазов, добываемых на Урале и в Сибири, показал Баулин в Настасьинском переулке, где при Николе II построили Казначейство.

К тому времени, когда в Кремле подростал Петр, будущий преобразователь России, относится запись голландского посла, побывавшего в Москве:

"Улицы просторны и широки, но осенью и в дождь очень топки и грязны: устланы они деревянными бревнами. Мясницкая же, где часто ездит его величество, поверх бревен устлана еще досками."

Как видим, уже в 1675 году, к которому относится запись, Мясницкая выделялась среди всех прочих в городе. Тогда она была главной в силу той роли, которую играла, будучи путем между Кремлем и резиденцией царя в Преображенском. Эта роль возросла, когда при Петре возвысилась Немецкая слобода, появилось Лефортово, новая резиденция молодого царя.

Средневековый пейзаж улицы с палатами, стоявшими в глубине дворов, где на передний край, к проезжей части, выступали хозяйственные постройки, начал меняться при Петре Первом. Он внедрял европейскую планировку. Фасады один лучше другого начали украшать Мясницкую, познавшую и барокко, и классицизм.

Первым взялся за преобразования Александр Меншиков, решивший в родном городе обзавестись усадьбой. К тому времени он был сержантом Преображенского полка, стал через год после новоселья поручиком. Но уже тогда был правой рукой Петра, ближайшим соратником и другом. Великие дела на берегах Балтики не оставляли ему времени, чтобы пожить в Москве. Сын конюха, торговавший в детстве пирожками с лотка, так и не научившийся грамоте, приглянулся Петру, когда служил бомбардиром Преображенского полка. Он храбро воевал с турками и шведами. Любил строить, как Петр, который поручил ему возвести Петропавловскую крепость и Кронштадт. В пушкинской "Полтаве" Меншиков предстает в числе героев:

В трудах державства и войны

Его товарищи, сыны:

И Шереметев благородный,

И Брюс, и Боур, и Репнин,

И, счастья баловень безродный

Полудержавный властелин.

В Москве имя "полудержавного властелина" увековечено в названии Меншиковой башни, построенной по велению князя в его мясницкой усадьбе. Эта башня относится к числу самых замечательных достопримечательностей, таких как сломанная Сухарева башня и неколебимый Иван Великий. С кремлевским исполином, будучи в зените славы, Александр Данилович решил посостязаться, задумав соорудить самую высокую колокольню Москвы и России.

К башне прислонилась церковь, известная с 1520 года, как центр Гаврииловской патриаршей слободы. Сохранившийся до наших дней каменный храм появился в 1679 году в честь архангела Гавриила.

Гавриил в переводе с еврейского означает "человек божий", "сила божья". Это один из старших ангелов, архангел, вестник и толкователь видений и божественных событий в трех религиях - иудаистической, христианской и мусульманской. Он предсказывает рождение Иоанна Крестителя, извещает Деву Марию о рождении Христа и велит назвать его Иисусом. Гавриил, по верованию христиан, возглавляет стражей, охраняющих рай.

Этим Гавриил особенно близок был Александру Меншикову, возглавлявшему при Петре военную коллегию. По его заказу Иван Зарудный, крупнейший архитектор и подрядчик петровских времен, приступил к возведению башни, которая должна была подняться выше Ивана Великого. В этом деле Зарудному помогали иностранцы, архитекторы и скульпторы. Кирпичную кладку выполняли каменщики из Костромы и Ярославля. Над Москвой поднялось шесть ярусов башни, завершавшейся шпилем, увенчанным фигурой выкованного из меди золоченого архангела Гавриила.

От удара молнии, попавшей, как в громоотвод, в эту фигуру, начался пожар. Рухнули пятьдесят колоколов и часовой заморский механизм, проломив своды, разрушив почти отделанный храм.

Так после вмешательства небесных сил остался нереализованным честолюбивый проект Александра Меншикова. Но ему удалось Поганый пруд, загаженный мясниками, очистить. С тех пор появились Чистые пруды. Храм Гавриила Великого, что у Поганого пруда теперь называют церковью Архангела Гавриила. Она же Меншикова башня.

После пожара башню достроили, но без верхнего деревянного сгоревшего яруса. И в этом виде столп поражает высотой и красотой, не похожей на все другие московские колокольни. Потому что завершили Меншикову башню по заказу жившего поблизости от башни масона Гавриила Измайлова, богатого домовладельца. В приходе храма жил главный московский масон, основатель ложи, профессор Московского университета Шварц, крупнейший издатель Новиков, масон, и другие члены этого сообщества единомышленников. "Вольные каменщики" собирались в сводах башни на тайные собрания. Интерьер церкви украшали аллегорические фигуры и знаки масонской символики. Летел к солнцу орел, надпись по-латыни под ним гласила "По доблести отцов", круг сопровождался изречением "Без конца" и так далее... Все эти надписи и изображения уничтожены в середине ХIX века по требованию митрополита Филарета. Но и без масонских символов фасад и интерьеры башни-храма выделяются рельефами, изображающими архангелов Гавриила и Михаила, сцену "Входа в Иерусалим"... Внутри храм поражает обилием скульптуры, живописи.

Иконостас перенесен сюда из уничтоженного в 60-е годы нашего века храма Петра и Павла у Преображенской площади.

...Когда золотили шпиль Меншиковой башни, я узнал от реставраторов, что высота ее 79 метров, всего на два метра ниже Ивана Великого. В каменной толще храма на земле есть небольшая узкая дверь. Через нее попал в каменный колодец. Прижимаясь к стене, поднялся в первом четырехграннике, четверике, потом во втором. Шел, плечами касаясь кладки. Отсюда вошел в восьмигранник, сначала в один, потом в другой.... Над ними навис купол, служащий голубятней. В пустых стенах висели когда-то колокола, переплавленные на трактора и пушки. На самом верху взбирался по деревянной лестнице, столь же крутой. Идти было трудно, ведь подняться на 79 метров, все равно, что взойти на 25 этажей. Несколько временных лестниц опоясывали шпиль. Над ним увидел крест, укрепленный растяжками. Взялся рукой за растяжку и площадка реставраторов вместе с крестом ушла из под ног. Ветер крест раскачивал как мачту корабля.

...От высоты и красоты Москвы с птичьего полета кружится голова, кажется, не стоишь на башне, летишь над городом...

В усадьбе на Мясницкой ( N 26) Меншикову не пришлось доживать свой век, он погиб в ссылке в Березове. После его падения дворец на Мясницкой переходил из рук в руки. Им обладал Александр Борисович Куракин, друг Павла I, которому в день коронации император пожаловал четыре тысячи крепостных. Куракин служил вице-канцлером и при Павле, и при его сыне Александре I, был одним из тех, кто заключил Тильзитский мир. Служил послом России в Париже перед войной с Наполеоном. За пристрастие к драгоценным камням звали этого Креза "бриллиантовым князем", а за страсть к ярким нарядам - "павлином". Во время пожара, случившегося на балу, он лишился бриллиантов, сильно обгорел, но спасся благодаря тяжелому как панцирь камзолу, окованному золотом. Прославился холостяк Куракин эпикурейством, любовными романами с женщинами, родившими ему 70 внебрачных детей.

Из рук "бриллиантового князя" усадьба перешла к эмигрировавшему из мусульманской Персии Лазарю Назаровичу Лазаряну, носившему в России фамилию Лазарева. Ему и его детям, четырем сыновьям, Екатерина II пожаловала потомственное дворянство. Москва обязана замечательной армянской семье Лазаревским институтом, крупнейшим центром востоковедения, чья библиотека и коллекиции были гордостью города.

Глава семьи купил княжеский дом на Мясницкой, 26. С именем Лазаревых связана история самого крупного алмаза Российской империи. Фаворит императрицы граф Григорий Орлов за 400 000 рублей приобрел у обслуживавшего царский двор Ивана Лазарева драгоценный камень весом в 189,62 карата. (Его взвесили случайно в 1914 году, когда бриллиант выпал из оправы скипетра.)

Камень называли в средневековой Индии, откуда он родом, "Великим Моголом". Потом переименовали источавший сияние бриллиант в "Море света". Под этим именем камень попал в сейфы амстердамского банка. Там его выкупил Иван Лазарев. От него перешел он в руки графа Орлову, который преподнес камень вместо букета в день рождения императрице. Это случилось в 1773 году. С тех пор называют бриллиант "Орловым". (Увидеть одно из семи чудес Алмазного фонда России можно в Кремле...)

При Петре Первом продолжилось возвышение Мясницкой. Юный царь по ней мчался в Преображенское, где квартировал Преображенский полк, в Немецкую слободу, к любимой Анне Монс, в Лефортово на ассамблеи, в построенные любимцами царя дворцы на Яузе, сохранившиеся до наших дней.

На Мясницкой помимо Меншикова владел домом, стоявшим неподалеку от церкви Флора и Лавра, во владении № 15, еще один "птенец гнезда Петрова", генерал-фельдмаршал, крупнейший ученый своего времени Яков Вилимович Брюс. Знатный шотландец верой и правдой служил русскому царю, приблизившему его к себе короче, чем многих родовитых бояр. В Полтавской битве Брюс блестяще командовал артиллерией, он подписал победоносный Ништадский мир, давший России Балтику. После смерти Петра вышел в отставку, посвятил себя науке астрономии, математике, физике. Известен также много раз переиздававшимся "Брюсовым календарем", настольной книгой его современников.

За стеной Белого города, на Мясницкой, 40, находился дом третьего сподвижника Петра - Феофана Прокоповича. До того как возвыситься в Москве и Петербурге он был ректором украинской Киево-Могилянской академии. В России стал вице-президентом Синода, архиепископом Новгородским. Прославился как проповедник деяний Петра, которого назвал Великим. Известен не только как иерарх русской православной церкви, но и как ученый, историк, литератор, поэт, драматург. Он автор "Истории императора Петра Великого от рождения его до Полтавской баталии", повлиявшей на исследования поздних авторов.

Вдоль улицы по обеим ее сторонам в XVIII веке выросли палаты и дворцы Долгоруких, Глебовых-Стрешневых, Лобановых-Ростовских, Дмитриевых-Мамоновых, Одоевских, знатных и богатых фамилий, которые заполнили страницы отечественной истории. В XVIII веке на улице насчитывалось 42 владения, принадлежавших главным образом аристократам, четырем монастырям, двум духовным лицам, трем иностранным подданным, одному именитому гражданину и всего трем купцам. Ни мещан, ни крестьян нет. Почти столько же насчитывается владений и сейчас, но домов значительно больше, так как некогда привольные усадьбы с садами, прудами застраивались новыми владельцами, стремившимися получить максимальный доход от аренды строений.

При Екатерине II Мясницкую украшают лучшие архитекторы. Напротив бывшей усадьбы Меншикова генерал-поручик Иван Юшков построил на Мясницкой, 21, четырехэтажный дом-дворец. В нем много света, комнат, вестибюлей, лестниц, колоннад. Генерал состоял в масонской ложе, собиравшейся на тайные заседания в этом доме. Его полукруглая ротонда хорошо просматривается от Мясницких ворот. Дворец всем в Москве знаком. Кто его автор? Академик Игорь Грабарь приписал по косвенным доказательствам "дом Юшкова" Василию Баженову.

Сын генерала-масона Петр Юшков, унаследовал от отца страсть к приемам, балам, безудержному гостеприимству. Однажды закатил на загородной даче у Новодевичьего монастыря прием, длившийся три недели! Все это время гремела музыка, пели и плясали цыгане, небо по ночам озаряли огни фейерверка. Шумное веселье нарушило работу близлежавших фабрик, рабочие по ночам толпились у забора усадьбы, а монашки поднимались на стены монастыря, чтобы посмотреть невиданный разгул.

Рядом с масоном Юшковым в собственном доме жил другой известный масон майор М. Д. Измайлов. Выкупившие позднее это владение (№ 17-19) богатые купцы Кусовниковы получили вместе с домом обитую черным сукном комнату, где белел человеческий скелет, служивший масонам неким символом во время ритуальных собраний. Кусовниковы, муж и жена, жили отшельниками, никого не принимали, спали днем, ночью ездили по Москве. Страшась ограбления, возили в карете собственные капиталы. Спрятанные на даче в печи деньги охвачены были однажды огнем, когда непосвященный в тайну дворник решил летом протопить дом...

Еще один дворец украсил Мясницкую, 43, в конце царствования Екатериы II. Как считают, знаменитый итальянский архитектор Кампорези перестроил старо-русские палаты Лобановых-Ростовских в европейском стиле дворец для наследников графа Петра Ивановича Панина. Это шедевр классицизма. В отличие от других подобных московских дворцов главный вход венчает не портик с колоннадой, а арка, опирающаяся на две спаренные полуколонны.

Граф в молодости отличился в сражениях с Пруссией, был одним из генералов, бравших Берлин. Он же взял Бендеры. Самой большой наградой императрицы - мечом с алмазами, орденом Андрея Первозванного - удостоен за подавление восстания Пугачева. Донской казак выдавал себя за царя Петра III. Этот лже-царь убивал попавших в его руки дворян. Панин его взял в плен и доставил для допросов и казни в Москву.

Соседями князей и графов оказались потомки кузнеца, богатейшие горнозаводчики Демидовы, владевшие одно время палатами на Мясницкой, 38. (Более известны демидовские дворцы в Гороховском переулке и в Большом Толмачевском переулке, но они построены во второй половине XVIII века.) На старинных стенах некогда купеческого дома висит мемориальная доска в память о забытом профсоюзе почтово-телеграфных служащих, в числе первых заварившем крутую кашу революции 1905 года. Надо бы помянуть в камне и Демидовых, сыгравших важную роль в истории Москвы. Им обязан многим Воспитательный дом, Московский университет, восполнивший погибшие в 1812 году коллекции демидовскими, умело собранными.

На Мясницкой, 34, владела домом княгиня Евгения Сергеевна Долгорукая.. Ее отца казнил Емельян Пугачев, на руках у вдовы осталось шестеро детей. Екатерина II помогла всем получить образование. Княгиня закончила Смольный институт, играла на сцене, где прославилась в главной роли пьесы "Нина, или Безумная от любви". В обществе поэтому ее звали Ниной. Вышла Екатерина-Нина замуж за князя Ивана Долгорукого, коренного москвича, поэта и драматурга. Князь без устали воспевал любимую жену в стихах, а после ранней смерти от чахотки посвятил покойной сборник "Сумерки моей жизни". Этот князь как поэт заслужил добрые слова Белинского. Потрясенный пожаром 1812 года он сочинил вдохновенный "Плач над Москвой":

У матушки-Москвы есть множество детей,

Которые твердят по новому пристрастью,

Что прах ее не есть беда России всей...

Утешит ли кого сия молва народна?

Отечества я сын, и здесь сказать дерзну:

"Россия! ты колосс, - когда Москва свободна;

Россия! ты раба, когда Москва в плену.

Такие люди владели домами на Мясницкой в блистательном XVIII веке до того, как город сгорел. В том же веке улица начала служить городу как центр деловой жизни. Это началось с того времени, когда бывший дом Демидовых перешел в руки казны и в нем открылся в 1742 году московский почтамт, с тех пор постоянно прописавшийся на Мясницкой. Отсюда почта доставлялась в самые отдаленные уголки империи. От почтамта начинали путь в разные города почтовые кареты.

Рядом с бывшей усадьбой Меншикова, ближе к центру, между двумя переулками, на Мясницкой, 24, выделялось большое каменное здание с двумя флигелями, пред которым разбит был пруд с каналами. Такой эта роскошная усадьба стала стараниями графа Андрея Шувалова, воспитанного в "чисто французском духе академиком Le Roy", как сказано о нем одним из биографов. Писавший изящные французские стихи, редактировавший написанные по-французски письма Екатерины II, этот гуманитарий разбирался в рыночных отношениях, состоял в Комиссии для рассмотрения коммерции. Императрица назначила его первым директором Петербургского и Московского ассигнационных банков в 1768 году. По этой причине в его владении (перешедшем позднее барону Строганову) на следующий год открылся Ассигнационный банк "для вымену государственных ассигнаций", преобразованный в Московскую контору Государственного ассигнационного банка. Память о нем хранит название крошечного Банковского переулка Мясницкой.

Почта и банк начали процесс, который с каждым годом набирал силу, превращая частные владения в общественные, учебные, коммерческие, деловые и торговые.

Почтамт в 1792 году купил за казенные деньги самую видную усадьбу Меншикова-Куракина-Лазарева. Сад усадьбы превратился в служебный двор, огражденный с улицы забором и воротами. При почтамте жил почт-директор Иван Пестель, будущий сибирский губернатор. В этом доме родился и провел детство его сын Павел, казненный после неудавшегося в 1825 году восстания декабристов. Полковника, командира Вятского полка, главу Южного общества Павла Ивановича Пестеля советские историки считали основателем республиканских традиций в русском освободительном движении. Первый республиканец не только сочинил Конституцию, но и строил конкретные кровавые планы, предусматривающие после свержения монархии самые крайние меры, казнь царя и его семьи. Эту меру он испытал на себе, будучи повешенным по приказу Николая I в числе пятерых главных заговорщиков, начавших расшатывать трон Романовых, расстрелянных летом 1918 года в подвале доме уральского губернского города.

(Патриархальный вид усадьба почтамта с обширным двором сохраняла до 1912 года, когда на ее месте выстроено было по проекту петербургского архитектора Оскара Мунца современное здание Московского почтамта с операционным залом под стеклянной крышей, сооруженной по проекту инженера Владимира Шухова. Залитый светом некогда операционный зал почтамта служит ныне для торгов биржи.)

Мясницкая уступила на рубеже XVIII-ХIX веков роль главной улицы Тверской, сохранив за собой роль второй главной улицы. После пожара 1812 года она быстро восстановилась. На ней известно пять адресов, связанных с жизнью Пушкина. В наши дни на Мясницкой, 44, возрожден в стиле барокко одноэтажный особняк, построенный, как считают историки, в 1740 году. Поэт мог видеть его стены в другой одежде, ампирной, бывая здесь в гостях у тайного советника сенатора Александра Александровича Арсеньева. С ним Александр Сергеевич был "коротко" знаком. Сенатор состоял членом Комиссии строений, восстанавливавшей город после пожара 1812 года, и много сил приложил к тому, чтобы речку Неглинку, которая текла у стен Кремля, упрятали под землю и на ней разбили три сада, известные нам под одним именем Александровского. В дни войны 1812 года сенатор был московским уездным предводителем дворянства и знал многое, что интересовало поэта-историка.

Дом сенатора принимал Ференца Листа, когда тот жил в Москве, будучи на гастролях, происходивших с триумфом в 1843 году. По словам композитора Верстовского: "Лист Москву свел с ума, играет везде и для всех. В публичных и приватных концертах". Происходили они на Мясницкой, 44, у сенатора, с которым, как свидетельствует очевидец, Лист "ежедневно виделся...и всегда с готовнностью садился за рояль".

Другой пушкинский адрес на Мясницкой, 43, связан с известным уже нам домом-дворцом, построенным для графа Панина, с ним соотносятся многократно-цитируемые стихи, написанные далеко от Москвы в пути. В "Дорожных жалобах", датируемых 1830 годом, есть такие хрестоматийные строчки:

То ли дело быть на месте,

По Мясницкой разъезжать,

О деревне, о невесте

На досуге размышлять.

То ли дело рюмка рома,

Ночью сон, поутру чай;

То ли дело, братцы, дома!..

Ну, пошел же, погоняй!..

О какой невесте упоминает Александр Сергеевич? О Наталье Гончаровой. Ассоциировалась она в его мечтах с этой улицей потому, что по делам свадьбы бывал жених не раз на Мясницкой, 43. Его принимали в доме Алексея Федоровича и Анны Петровны Малиновских. Она участвовала в его сватовстве, вела переговоры с будущей тещей, была посаженой матерью невесты на свадьбе, состоявшейся в том же году в Москве.

Малиновский служил управляющим Московским архивом Коллегии иностранных дел. Под его началом состояли в должности переводчиков блестяще-образованные молодые аристократы, знакомые поэта. Их он увековечил в "Евгении Онегине" словами, ставшими крылатыми.

Архивны юноши толпою

На Таню чопорно глядят

И про нее между собою

Неблагосклонно говорят.

С управляющим архива, которого поэт называл "одним из истинно" ученых людей, Пушкину было о чем поговорить, хотя многие считали его недобрым и черствым человеком, получившим прозвища "наш сахар Малиновский", "кисло-сладкого, как прозвание его". При этом мало кто из современников знал, что этот человек был крупным знатоком прошлого Москвы, что он написал один из лучших путеводителей столицы своего времени. Этот научный труд до недавних лет хранился в архиве и впервые издан под названием "Обозрение Москвы" в 1992 году! Малиновский переводил и редактировал первое издание "Слова о полку Игореве", был одним из тех, кто видел подлинную рукопись гениального творения, которое многие считали мистификацией. Пушкин был одним из немногих истинных поэтов, который любил и умел рыться в архивах, вдохновляться страницами документов, хранившихся в архивной пыли.

Весной 1830 года перед свадьбой Пушкин часто приезжал на Мясницкую еще и потому, что дочь Малиновского, Екатерина, была близкой подругой его невесты.

На самой улице поэт, приезжая в Москву, не останавливался, но бывал у многих знакомых и друзей, обитавших на Мясницкой и в ее переулках. В Кривоколенном, 4, сохранился особняк, где жил гениально-одаренный Дмитрий Веневитинов, один из "архивных юношей". Природа наделила его талантом поэта, художника, музыканта, философа и критика. Будучи вольнослушателем, сдал экзамены в Московском университете и поступил на престижную службу в архив. Синеоокий, красивый как античный бог, Веневитинов поражал современников глубиной мысли и образованностью.

О муза! Я познал твое очарованье!

Я видел молний блеск, свирепость ярых волн;

Я слышал треск громов и бурей завыванье;

Но что сравнить с певцом, когда он страсти полн?

Прости! питомец твой тобою погибает

И погибающий, тебя благославляет.

Это лишь одно из пророчеств Веневитинова, написанное за год до смерти, в 1825 году. Безнадежно влюбленный в красавицу княгиню Зинаиду Волконскую, он получил в утешение из ее рук бронзовый античный перстень. Его откопали в развалинах засыпанного пеплом при извержении вулкана города Геркуланума. Внезапно умершего после простуды в холодном Петербурге 22-летнего поэта друзья похоронили в Москве с перстнем. Он успел и в его адрес написать пророчество, сбывшееся в ХХ веке:

Века промчатся, и быть может,

Что кто-нибудь мой дух встревожит

И в нем тебя откроет вновь.

Так и случилось, когда могилу Веневитинова потревожили большевики, разрушившие Симонов монастырь и кладбище, где покоился прах поэта. Перстень вынули из гроба и передали в Литературный музей...

В узком семейном кругу Веневитиновых Пушкин читал "Бориса Годунова". Дмитрий был в восторге, о чем поведал историку Михаилу Погодину, и они решили устроить в Кривоколенном еще одно публичное чтение трагедии. Примерно сорок гостей внимали каждому слову Александра Пушкина, хорошо понимая, кто явился перед ними.

Погодин оставил нам картину того, что произошло тогда в доме Веневитинова:

"В 12 часов он является. Какое действие произвело на всех нас это чтение, передать невозможно... Кровь приходит в движение при одном воспоминании. Надо припомнить, - мы собрались слушать Пушкина, воспитанные на стихах Ломоносова, Державина, Хераскова, Озерова, которых все мы знали наизусть... Наконец, надо представить себе самую фигуру Пушкина. Ожиданный нами величавый жрец высокого искусства, - это был среднего роста, почти низенький человек, с длинными несколько курчавыми по концам волосами, без всяких притязаний с живыми, быстрыми глазами, с тихим, приятным голосом, в черном сюртуке, в небрежно-повязанном галстуке. Вместо высокопарного языка богов мы услышали простую, ясную, обыкновенную и вместе с тем пиитическую, увлекательную речь! ... Кончилось чтение, мы смотрели друг на друга долго и потом бросились к Пушкину, начались обьятия, поднялся шум, раздался смех, полились слезы, поздравления. ...Явилось шампанское, и Пушкин одушивился, видя такое действие на избранную молодежь".

Автор этих воспоминаний, плакавший при вести об убийстве поэта, поселился на Мясницкой, 8, на углу с Большим Златоустовским переулком, в двухэтажном доме с мезонином, типичном для послепожарной Москвы. Сюда пришел Пушкин, написавший после этого посещения стихотворение "Новоселье":

Благославляю новоселье,

Когда домашний свой кумир

Ты перенес - а с ним веселье,

Свободный труд и сладкий мир.

Ты счастлив: ты свой домик малый,

Обычай мудрости храня,

От злых забот и лени вялой

Застроховал, как от огня.

"Домик малый" на столь видном и прибыльном месте конечно не сохранился. Но стоявший напротив на Мясницкой, 7, особняк, называемый краеведами "домом Черткова", устоял, сейчас в строительных лесах. И в нем побывал поэт, и в нем читал стихи, незадолго до дуэли, всем известные, слова из которых высечены на пьедестале пушкинского монумента. Они называются "Памятник".

Другой великий писатель читал здесь "Мертвые души". Пушкин и Гоголь приезжали сюда, когда хозяином особняка был Александр Дмитриевич Чертков, превративший свой дом в центр притяжения самых образованных и умных людей, попадавших в нем в атмосферу высокой культуры, в залы и комнаты, заполненные книгами, картинами, древними монетами, вазами...

Однако рассказ об этом уникуме Мясницкой надо начинать не с Черткова. Каменные палаты на этом месте появились в конце XVII века, когда в них доживал свой век бездетный потомок ханов Золотой Орды, татарский царевич с русским именем Ивана Васильевича. После царевича домом завладел потомок Рюриковичей, основателя Москвы князь Алексей Григорьевич Долгорукий, жизнь которого подтверждает мысль, что зло непременно наказуемо.

Князь Александр Меншиков считал его верным другом и доверил ему воспитание подраставшего внука покойного Петра, обрученного с дочерью "полудержавного властелина". После смерти Петра фактически Меншиков правил страной. Но князь Долгорукий подло обманул друга. По его наущению взошедший на престол малолетний Петр II сурово покарал Меншикова, лишив власти и несметных богатств, сослал в Березов умирать вместе с дочерью, несостоявшейся императрицей, своей невестой. Долгорукий расстроил брак императора с княгиней Меншиковой и повторно обручил Петра II. Со своей дочерью. Божий суд наступил в день бракосочетания. Петр II внезапно умер от черной оспы. Вслед затем в тот же Березов ссылается со всей семьей и несостоявшейся императрицей Долгорукий, где погибает. Сына его подвергают пыткам и страшной казни - колесуют. Дом на Мясницкой пустеет, долго остается без хозяина.

Без малого век строение после Долгорукого принадлежало роду Салтыковых. Жена штабс-ротмистра лейб-гвардии конного полка А. С. Салтыкова продала каменный двухэтажный дом с двумя флигелями, оцененный в 150 тысяч рублей, полковнику в отставке московскому губернскому предводителю дворянства Александру Дмитриевичу Черткову.

Это случилось в 1831 году, когда новому хозяину пошел пятый десяток и за его плечами была служба в армии, война с Наполеоном, битвы под разными городами, двухлетнее путешествие по странам Европы... Образованнейший дворянин владел французским, немецким, латинским и итальянским языками. Но как ученый интересовался всецело русской историей, превратив дом на Мясницкой в хранилище книг и рукописей, карт, планов и видов городов, портретов и эстампов, посвященных России. Десятки лет разрабатывал Чертков одну тему, определяемую термином Rossika. На Мясницкую поступали по почте из разных стран тяжелые ящики с книгами для постоянно пополняемой библиотеки.

Чертков написал и издал описание своего собрания, в котором насчитывалось двадцать тысяч книг, под названием "Всеобщая библиотека России или Каталог книг для изучения нашего отечества во всех отношениях и подробностях".

До него такой библиотеки не было. Чертков мечтал сделать свое собрание доступным не только для избранных, друзей и знакомых. Для этого требовалось построить здание библиотеки. Его мечту реализовал сын, Григорий Александрович Чертков. Он пристроил со стороны Фуркасовского переулка трехэтажное здание с железными колоннами и мозаичными полами, чугунными дверями, противостоящими возможному пожару. Коллекцию монет, археологичские находки, особо ценные книги хранились наверху. В шести залах установили шкафы с литературой.

Заведовал Чертковской библиотекой нам известный Петр Иванович Бартенев, человек с гениальной памятью, выдающийся историк, библиограф, издатель. Он разместил и описал в каталогах, алфавитном и систематическом, книги по принципу, разработанному библиотекой Британского музея, считавшейся лучшей в мире.

На Мясницкой, 7, начал издаваться "Русский архив", редактором которого, позднее собственником, стал хранитель Чертковской библиотеки. Полвека выходил журнал, на полках лучших библиотек хранятся 598 его томов, вобравших бесчисленное множество фактов, эпизодов, воспоминаний, посвященных одной теме - России и русским.

Помощником Бартенева служил другой человек с такой же гениальной памятью, которого современники называли "изумительным философом" и "идеальным библиотекарем". Николай Федоров был из тех, кто всю жизнь спешил делать добро. О нем помнил основатель космонавтики Константин Циолковский, написавший, что ни у кого в жизни не видел такого доброго лица. Чертковская библиотека была университетом гения, который в юности стеснялся ходить на публичные лекции из-за глухоты. Федоров стал профессором Циолковского, направлял его самообразование, подбирал литературу, поощрял интерес к межпланетным путешествиям, ко всему, что теперь называют одним словом космонавтика.

"Он же давал мне запрещенные книги. Потом оказалось, что это известный аскет Федоров - друг Толстого и изумительный философ и скромник. Он раздавал все крохотное свое жалование беднякам. Теперь я вижу, что он и меня хотел сделать своим пенсионером, но это ему не удалось; я чересчур дичился".

Книги Черткова были завещаны Москве. Их перевезли в библиотеку Румянцевского музея, не смешивая с другими бывшими частными собраниями. Осюда они перешли в Историческую библиотеку, созданную в 1938 году, послужив ее основой.

Родственица Чертковых, княгиня Наталья Гагарина, став хозяйкой владения, пристроила к дому со стороны Милютинского переулка здание, где открылся магазин семян и растений Эрнста Иммера, ученого садовода, к которому хаживал Чехов и все, кто серьезно занимался садоводством. Из рук княгини дом в 1890 году переходит "московской 1 гильдии купчихе" Клавдии Николаевне Обидиной, заплатившей за него 722 тысяч рублей серебром, не считая пошлин. Откуда такие деньги? И это история, достойная памяти. Незадолго до совершения купчей умирает известный всей Москве "миллионщик" Григорий Никонович Карташев. Клейменный золотыми перьями классиков презренный Шейлок снял бы шляпу пред этим ростовщиком, не знавшим в жизни никакой другой привязанности кроме страсти к деньгам. Сделки он совершал в захудалом трактире, где доедал вчерашнюю кашу с чаем. Ходил в рванине, но давал в долг только большие суммы и под бешеные проценты. Сорок миллионов хранил не в банке, в железных сундуках, в подвальном тайнике за печкой. После его смерти в квартире одинокого миллионщика нашли пустые сундуки и разбросанные на полу и в отдушинах печи деньги, всего миллион рублей. Раньше полиции и журналистов в квартире побывала сестра покойного, она-то и оставила один миллион, с которого заплатила налог на наследство.

На эти карташевские деньги куплен был "Дом Черткова", который хозяйка сдавала в аренду в хорошие руки - Московскому архитектурному обществу, Артистическому кружку... Значит, стены особняка, Большой, Дубовый и прочие именные залы видали и слышали до 1917 года цвет русской интеллигенции.

После "залпа Авроры" этот дворец разделил судьбу Москвы. Его разграбили, выломали полы, даже кирпич стен понадобился для кладки печей, которые не давали людям замерзнуть в "Красной Москве". При нэпе дом отремонтировали и передали Деловому клубу, директором которого стал управляющий делами ВСНХ, Высшего совета народного хозяйства, Виктор Таратута. Именно этот деловой хозяйственник, до революции член ленинского ЦК, по заданию большевиков ухаживал за одной из сестер Николая Шмита, завещавшего деньги большевикам. По словам Ильича, он "зубами вырывал" эти деньги.

Еще один клуб в стенах особняка организовали "красные директора". Позднее их объединили в Клуб работников народного хозяйства, которому присвоили имя покойного Феликса Дзержинского. Главный чекист по совместительству с тайными делами ведал промышленностью страны победившего социализма. Главой клуба стал его заместитель, Мартын Лацис, прославившийся репрессиями в годы массового террора. По-видимому, и в клубе Лацис не забывал о своих прямых обязанностях, да и его подчиненные вслушивались, о чем говорят расслабившиеся спецы.

Имя Дзержинского до недавних дней носил Дом научно-технической пропаганды, фактически клуб инженеров. На одном из вечеров поведал о "современных проблемах науки и техники" докладчик, которого представили под псевдонимом. Скрывался под ним инженер, ставший академиком и главным конструктором ракет, Сергей Павлович Королев. Как мы помним, прошедший через Лубянку и лагеря.

(Книжку "Земная трасса ракеты" о первых секретных запусках под Москвой маленьких "изделий", где о Королеве я в 1965 году писал как о безымянном "начальнике ГИРДа", Сергей Павлович с благодарностью принял с автографом. Сказал, что любит получать подарки, какие не купишь в магазине. Но на предложение - написать о нем книгу, заказанную Политиздатом, ответил: "Рано еще, по решению ЦК я "закрытый ученый", подождите..." Через полгода после этого разговора по телефону правительственной связи Королева с воинскими почестями похоронили на Красной площади.)

Мясницкая каким-то чудом сохранила не только этот дом, чья история укладывается в триста лет, но и несколько усадеб XVIII века. Все они предстают за бульварным кольцом, где видны ограды бывших роскошных дворцов, о которых нельзя не рассказать, когда речь идет о Мясницкой.. Под номером 42 значится "Дом Бегичева". Во-первых, его построил Матвей Казаков. Он включил в структуру особняка сводчатые средневековые палаты, но придал и фасаду и залам классический вид, украсив главный вход колоннадой. Уцелели частично интерьеры времен Казакова.

Одно время домом владел Степан Бегичев, сослуживец по армии и ближайший друг Александра Грибоедова. Здесь, а не в родном гнезде на Новинском бульваре, поселился прибывший в Москву в отпуск с Кавказа автор двух актов "Горе уму. Комедии в стихах". Вскоре все узнают это сочинение под несколько другим названием. Нигде не появляясь в свете, на балах, в театрах, Грибоедов сочиняет день и ночь в предоставленном ему кабинете, где свет горит до утра. Одиночество вдруг сменяется бурной светской жизнью, посещением гостиных друзей и знакомых, где гремит музыка, танцуют, играют в карты, пьют и едят всю ночь до утра, когда в замоскворецких домах купцы встают...

- Что с тобой сталось? - спрашивал Степан Бегичев, пораженный столь крутой переменой в образе жизни друга.

- Степан, мои старания не пропадут даром!

Желание окунуться в водоворот бурной московской светской жизни вызвалось творческой потребностью, стремлением пообщаться с теми, кто вскоре заговорит на всю Россию словами Чацкого, Фамусова, Скалозуба... Все они, как бы к ним не относился автор, выражаются крылатыми словами, вошедшими в русский язык. Они звучат сегодня, когда угас обличительный пыл главного героя, как гимн Москве и москвичам:

Возьмите вы от головы до пяток,

На всех московских есть особый отпечаток.

В Москве ведь нет невестам перевода;

Чего? Плодятся год от года;

А, батюшка, признайтесь, что едва

Где сыщется столица как Москва.

По моему сужденью,

Пожар способствовал ей много к украшенью.

Старания надворного советника завершились явлением комедии "Горе от ума", вызвавшей восторг современников и вечную признательность потомков. Никто до Грибоедова не писал столь реалистично и образно о современной жизни древней русской столицы. О ней мы хорошо знаем благодаря "Грибоедовской Москве". Задолго до выхода в свет стихи стали общеизвестными, комедию переписывали от руки и размножили таким способом тиражом, которого не имели печатные книги.

В доме на Мясницкой всесторонне одаренный Грибоедов сочиняет вальс, блестяще играет на рояле. Необычайная музыкальность притягивала к нему московских композиторов. Один из них, "весельчак" Алексей Верстовский, пел в доме Бегичева сочиненный им романс "Черная шаль", аккомпанировал ему автор "Горе от ума".

В особняке на Мясницкой Грибоедов читал отрывки из незавершенной пьесы другу, который высказывал настолько серьезные замечания, что после них автор сжег многие страницы рукописи и написал некоторые сцены заново. В стенах этого красивого и гостеприимного дома пролетели лучшие дни жизни писателя в Москве. Перед дальней дорогой, получив назначение в далекую страну, уезжая навстречу гибели от рук озверевшей толпы фанатиков-мусульман, Грибоедов сказал:

- Прощай, брат Семен, вряд ли мы более с тобой увидимся, предчувствую, что живой из Персии не вернусь... Вблизи "дома Бегичева", на площади Мясницких ворот установлен памятник творцу комедии, прославившей Москву.

Напротив "дома Бегичева" за оградой между домами на Мясницкой, 37, притаился особняк, перестроенный из палат Осипом Бове в стиле ампир. Еще раз дом модернизировался в середине ХIX века. Последнюю переделку выполнили по заказу Козьмы Терентьевича Солдатенкова. Он прожил здесь почти полвека с 1857 года по 1901 год. Одним словом его не охарактеризуешь. Текстильный король, выгодно вкладывавший капиталы в удачные дела. Это крупная фигура купеческой Москвы ХIX века. Солдатенкова избирали членом разных комитетов, он заседал в суде, ему доверяли важные общественные поручения. На его деньги построена на Ходынском поле больница, получившая название Солдатенковской, одна из лучших в городе. Ее врачам Ленин доверил извлечь пулю, застрявшую в теле после выстрела Каплан. Советская власть переименовала больницу, мы знаем ее как Боткинскую.

Солдатенков первый опубликовал сказки и легенды, собранные А. Н. Афанасьевым, первый издал "Отцы и дети" Ивана Тургенева, он выпускал книги русских и зарубежных классиков, труды историков, с которыми тесно общался: Грановского, Забелина, Ключевского... Все нераспроданные книги своего издательства, права на них завещал Москве. В доме на Мясницкой библиотека насчитывала восемь тысяч книг и пятнадцать тысяч томов журналов. Собирал Солдатенков картины русских художников.

Его отец, купец-старообрядец не дал сыну образования. Простояв молодость за прилавком, Козьма наверстал упущенное в зрелые годы, прослушав курс лекций по древней русской истории, который читал в Московском университете Грановский.

За несметные богатства и хороший вкус его звали московским Медичи. По желанию Солдатенкова залам дома придали неповторимый образ, декорировали в мавританском, византийском, античном стиле. Стены и потолок гостиной облицевали резным деревом в стиле эпохи Возрождения. В таком же стиле была мебель. Краснодеревщики сделали редкой красоты монументальный буфет, у его стойки угощались многие знаменитости минувшего века от аксаковских до чеховских времен.

В этом дворце хозяин открыто жил гражданским браком с любимой женщиной, непохожей на девушку из старообрядческой семьи, которую бы желал видеть невесткой батюшка. Была избранницей француженка Клеманс, с ней Солдатенков совершал путешествия по Европе, возвращаясь из дальних стран на Мясницкую, где общался с Богом в старообрадяческой молельной.

Стены особняка украшали скульптуры и картины крупных мастеров. Первую работу собиратель приобрел лично у Карла Брюлова. Восемь картин купил у Александра Иванова, консультировавшего коллекционера. Всего собрал 269 холстов, музей! Шкафы заполняли редкие книги.

Оба собрания, и книги, и картины, завещал Москве, продолжив традицию истинных сынов отечества. Они пополнили сокровищницу Румянцевского музея, состоявшего в прошлом из картинной галереи, библиотеки и этнографической выставки. До революции картины Солдатенкова можно было, согласно его завещанию, увидеть в отдельных залах, теперь они растворились в залах Третьяковской галереи. И в Русском музее, далеко от Москвы...

Иконы ушли в Покровский собор старообрядческого Рогожского кладбища. Где они сейчас?

Напротив Солдатенкова в бывшем доме сенатора Аресеньева, где бывал Пушкин, на Мясницкой, 44, жила Надежда Филаретовна фон Мекк. Столь же состоятельная, как сосед, Московский Медичи, поскольку была женой Карла Федоровича Мекка, инженера путей сообщения, строителя Московско-Рязанской дороги, концессионера железных дорог, миллионера. Она любила и знала музыку. В доме фон Мекк постоянно жили музыканты, служил учителем детей молодой француз Клод Дебюсси, ставший основоположником импрессионизма в музыке. Он сопровождал Надежду Филаретовну в путешествии по Европе, дважды гастролировал в Москве и Петербурге.

Но кумиром этой дамы был другой творец, Петр Ильич Чайковский. Его музыка приводила ее в экстаз. Каждый год фон Мекк переводила на имя композитора шесть тысяч рублей, была не только меценатом, но и другом. Издательство "Аcademia" издало в 1934-36 годах три тома переписки Надежды Филаретовны с Петром Ильичом. Письма предстают памятником редкой в истории платонической любви. Фон Мекк восторженно почитала гениального творца, она завязала переписку вдовой, будучи матерью одиннадцати детей, бабушкой, обремененной заботами по управлению домами и имениями. Но сердце и душа ее были полны Чайковским:

- В Вашей музыке я сливаюсь с Вами воедино, и в этом никто не может соперничать со мною. Здесь я владею и люблю...

- Если бы знали, как я люблю Вас. Это не только любовь, это обожание, боготворение, поклонение...

В ответ он писал:

- Нужно ли мне говорить Вам, что Вы тот человек, которого я люблю всеми силами души, потому что я не встречал в жизни еще ни одной души, которая бы так, как Ваша, была мне близка, родственна, которая бы так чутко отзывалась на всякую мою мысль, всякое биение моего сердца...

Они жили в одних городах, имениях близко друг от друга, но никогда не общались, даже среди людей. Лишь однажды на лесной дороге, на повороте, встретились взглядами и тотчас разъехались по сторонам. Разошлись, как в море корабли.

Роман в письмах длился четырнадцать лет. Чайковский жил и творил в роскошном дворце фон Мекк на Рождественском бульваре, где ему отвели 3 комнаты из 52. Жил на Мясницкой в особняке зимой 1886 года с братом Модестом. То были напряженные дни перед премьерой в Большом театре оперы "Черевички", где Петр Ильич впервые дирижировал оркестром. Но как всегда гостил, когда хозяйки не было дома...

Чем обьяснить эти уникальные отношения? Дело не в том, что обремененная семьей, детьми, будучи дамой высшего света фон Мекк не спешила сблизиться с музыкантом, поначалу нуждавшемся в ее финансовой поддеркже. Причина в другом. Чайковскому природа отпустила редчайший по силе дар творца, но лишила простой способности, присущей большинству мужчин - любить женщин. Донжуанского списка у "Пушкина в музыке" быть не могло, влюбляться как Ленский, как все герои сочинений Чайковского, автору гениалных опер и балетов, симфоний и романсов было не дано, как ни печально об этом писать. По этой причине, приносившей страдания Чайковскому, как мы знаем распался скоротечный брак Петра Ильича. По этой же причине не желал композитор видеть ближайшего друга, Надежду Филаретовну.

Переписка, ставшая частью жизни двух замечательных людей, прекратилась неожиданно по воле фон Мекк, решившей не только больше не субсидировать Петра Ильича, но и оборвать роман в письмах. О тайной страсти друга она узнала позже многих. И простить Чайковскому умолчание не смогла.

Чайковский к тому времени не нуждался в деньгах, но он страдал от внезапного разрыва, случившегося за три года до смерти. И, конечно, догадывался, какая причина оборвала казалось бы вечную духовную связь до гробовой доски. Имя фон Мекк было последним, которое умиравший в муках от холеры композитор с проклятием называл в предсмертном бреду.

И такая бывает любовь...

На Мясницкой началась история не только почтамта и банка, но и двух главных художественных школ Москвы. Во дворце Кампорези на Мясницкой, 43, проходили занятия основанной в 1825 году и финансируемой первые годы графом Сергеем Строгановым "Школы рисования в отношении к искусствам и ремеслам". В нее первоначально принимались дети, обучавшиеся шесть лет. Эта школа позднее получает государственный статус, в 1860 году преобразуется в училище технического рисования, а еще позже получает имя основателя и название художественно-промышленного. Оно прочно и казалось бы навсегда укореняется на Мясницкой, 24, во владении, некогда принадлежавшем графу Шувалову и барону Строганову...

Училище, чтобы укрепить финансовое положение, строит в начале ХХ века по проекту Федора Шехтеля комплекс жилых доходных зданий, сдавая нижние этажи под магазины и конторы, верхние под жилье. Поэтому сегодня между Банковским и Кривоколенным переулками мы видим городок пятиэтажных корпусов, выстроенных в стиле "модерн", украшенных майликовыми панно. Они исполнены в мастерских Строгановского училища по рисункам архитектора. Вот только художникам этот квартал не принадлежит с 1917 года...

Другая художественная школа обосновалась в "доме Юшкова" в 1844 году на Мясницкой, 21, когда владение перешло Московскому художественому обществу. И здесь история повторилась. Сначала образовался маленький кружок любителей живописи, собиравшийся рисовать по вечерам то в одной, то в другой квартире. И у этого кружка нашелся идейный вдохновитель и меценат, ровня графу Строганову. Имя его, граф Михаил Федорович Орлов, с ним мы встречались на Пречистенке, на Малой Дмитровке, знаем о его прошлом, связанном с декабристами. К сказаннному хочу добавить, что генерал отличался либерализмом, отменил в дивизии, которой командовал, телесные наказания, обучал солдат в школах... Но дисциплина в дивизии упала от либерализма, пришлось командиру выйти в отставку.

Князь Петр Вяземский дал ему характеристику в трех словах: "Рыцарь любви и чести". Более развернутую характеристку оставил в "Былом и думах" Александр Герцен, наблюдавший за графом со стороны:

"Бедный Орлов был похож на льва в клетке. Везде стукался он в решетку, нигде не было ему простора, ни дела, а жажда деятельности его снедала.... Пробовал он и хрустальную фабрику заводить, на которой делались средневековые стекла с картинами, обходившие ему дороже, чем он их продавал, и книгу принимался писать "о кредите", - нет, не туда рвалось сердце, но другого выхода не было. Лев был осужден праздно бродить между Арбатом и Басманной, не смея даже дать волю своему языку".

Герцен сгустил краски, не знал, что кое-что опальному графу сделать удалось. Он стал одним из директоров-учредителей "публичного художественного класса". (Двумя другими директорами-учредителями были известный нам предводитель дворянства А.Д. Чертков и адъютант военного генерал-губернатора Ф. Я. Скарятин.) Орлов привлек к преподаванию художника В. А. Тропинина, взял на себя расходы, когда класс остался без средств к существованию. Он составил устав, по которому в школу могли приниматься дети всех сословий, разного вероисповедания. Это предопределило демократический дух, воцарившийся в стенах бывшего дома генерал-поручика. В нем началась славная история Московского училища живописи, ваяния и зодчества.

Наиболее талантливые ученики освобождались от платы за обучение. В число таких пенсионеров приняли мальчика по имении Исаак. Он терпеливо ждал, когда товарищи пообедают и разойдутся, чтобы попросить у доброго старика-буфетчика бутерброд и стакан молока в долг. После занятий незаметно исчезал наверху и оставался, тайком от сторожа, в опустевшем доме, чтобы "один коротать ночь в тепле". Такими словами описал Михаил Нестеров жизнь друга Исаака Левитана, будущего великого русского художника-пейзажиста, профессора училища.

С годами это учебное заведение крепло, его выпускники были уравнены в правах с выпускниками Петербургской академи художеств, училище превратилось в центр высшего художественного образования.

"Живое, просто образцовое училище... Жизнью веяло от этой молодой, простой и своеобразной школы", - восхищался от виденного в Москве Илья Репин.

Своеобразие выражалось в классическом мастерстве, культивируемом в классах, в реалистическом, демократическом направлении, которого придерживались отцы-основатели, профессора училища, вдохновляя учеников писать картины о жизни русского народа, его истории, родной природе.

На фасаде здания установлена мемориальная доска в память о преподававшем здесь художнике Саврасове, авторе пленительного пейзажа "Грачи прилетели". Такими досками можно было бы увешать весь фасад, потому что на Мясницкой сложилась московская школа живописи, прославленная многими именами мастеров ХIX-ХХ веков.

И дом, и вся улица оживлялась, когда проходили ежегодные выставки выпускников, вернисажи Товарищества передвижных выставок. Тогда сюда спешили меценаты, коллекционеры, люди, стремившиеся вложить капиталы в картины. Публика раступалась при появлении Павла Третьякова, Козьмы Солдатенкова, пополнявших свои галереи картинами, созданными реалистами.

За "передвижниками" на авансцену искусства вышли художники других направлений, искавшие новые пути в стороне от "правды жизни", казавшейся им слишком простой. В конце ХIX века возникло объединение "Мир искусства", образовался "Союз русских художников". В начале ХХ века московские художники создали объединения с эпатирующими названиями "Голубая роза", "Бубновый валет" и "Ослиный хвост", такими же эпатирующими были и их картины. Многие живописцы, изменившие реализму, прошли школу в классах на Мясницкой.

Среди них был Казимир Малевич. Имя, гремящее в ХХ веке. Он автор "Черного квадрата", картины-манифеста современного искусства, хранимой в Третьяковской галерее.

И это училище, как строгановское, до революции занималось коммерческой деятельностью. За фасадом "дома Юшкова" в обширном дворе выросли два массивных красно-кирпичных доходных дома. Сдаваемые в них квартиры приносили большую прибыль...

Мясницкая из барской, аристократической, превратилась в капиталистическую, купеческую, в выставку промышленного капитала, в главную деловую улицу Москвы. Это побудило дирекции художественных училищ возвести именно на ней доходные дома.

В хронике улицы переломным, наиважнейшим был 1851 год, когда к Каланчевскому полю прибыл первым рейсом поезд, доставивший из Петербурга гвардию и императора. С вокзала Николай I со свитой проследовал в Кремль по Мясницкой. Если прежде из Петербурга въезжали в город по Тверской, то теперь всех из града Петра принимала Мясницкая. Так определилась новая роль улицы, для многих она стала дорогой к вокзалам, сначала Николаевскому, откуда следовали к берегам Балтики, потом к двум другим, Рязанско-Казанскому и Ярославскому.

Рядом с пассажирскими вокзалами строились товарные станции, откуда начинали путь по всему миру изделия московских мануфактур, фабрик и заводов. К ним потянулись тысячи московских извозчиков, вагоны конки, трамвая, потом машины, с пассажирами и грузами. Где многолюдно, там спешит утвердиться капитал, если не конторой, магазином, витриной, то хотя бы рекламой.

Поэтому Мясницкая как никакая другая улица резко изменила лицо. На рубеже ХIX-ХХ веков на всем протяжении от Лубянской площади до Красных ворот поднялись на месте старинных зданий большие дома, вставшие рядом с Гребневской Божьей Матерью, Евплом, Флором и Лавром, Николой Мясницким... На церкви никто руку не поднимал, но палаты, усадьбы, особняки не щадили.

Улица превратилась в строительную площадку, куда поспешили во главе с Романом Клейном и Федором Шехтелем десятки других архитекторов. Им "купеческая Москва" предоставила простор для творчества.

Свидетель перемен, житель Мясницкой, на глазах которого произошла строительная лихорадка, Борис Пастернак писал:

"С наступлением нового века на моей детской памяти мановением волшебного жезла все преобразилось. Москву охватило деловое неистовство первых мировых столиц. Бурно стали строить высокие доходные дома на предпринимательских началах быстрой прибыли. На всех улицах к небу потянулись незаметно выросшие кирпичные гиганты. Вместе с ними, обгоняя Петербург, Москва дала начало русскому искусству - искусству большого города, молодому, современному, свежему".

На Мясницкой, 8, на месте "домика малого", вдохновившего Пушкина написать "Новоселье", выстроил Федор Шехтель здание с крупными окнами. Не для литератора, для "Товарищества фарфорового и фаянсового производства М.С. Кузнецова".

Для его однофамильцев, братьев Кузнецовых, архитектор Борис Великовский (построивший первый советский небоскреб Госторга на Мясницкой) соорудил крупный шестиэтажный дом (№ 15), украшенный изваяниями львов и Меркурия, бога торговли.

Не всем эти строения пришлись по душе. Скорбила о подминаемых под колесами ХХ века, сметаемых особняках Марина Цветаева, написавшая эллегию:

Домики с знаком породы,

С видом ее сторожей,

Вас заменили уроды

Грузные, в шесть этажей.

Да, это так. И не так, поскольку кроме шести этажей и грузности у новых московских домов была незнакомая прежде красота, гармония и удобства: ванны, паровое отопление, газ, лифты, электрическое освещение, о которых не помышляли в прошлом.

Владельцем строения на месте "домика малого" стал Матвей Сидорович Кузнецов, хозяин заводов стеклянной и фарфоровой посуды. В большом зале магазина выставлялись "кузнецовские" сервизы, чайники, тарелки, чашки, произведенные в Дулеве, Конакове, славившимися фарфором и фаянсом. Фирме потребовалось сто лет, прежде чем она развернулась на всю империю и далеко за ее пределами, обзавелась построенными по последнему слову техники заводами, смогла выстроить фирменный дом. Редкий случай в истории советской Москвы, магазин Кузнецова не "перепрофилировали", здесь и по сей день продают посуду.

Весной 1907 года этот дом превратился в выставочный зал, утопавший в цветах. Дорогая мебель и ковры служили фоном картин шестнадцати московских художников: Павла Кузнецова, Сергея Судейкина, Николая Крымова... Все они вышли из стен училища на Мясницкой, но выставились не в родных стенах, где торжествовали передвижники. Они входили в жизнь под флагом обьединения "Голубая роза". Такого цвета розы нет в природе, но это обстоятельство не смущало новаторов, не стремившихся копировать натуру.

"...Подобного не видали никогда. Благоухала выставка цветами, невидимый оркестр как-то тихо и чувствительно играл, красота нежных мягких красок в картинах, наряднейшая красивая толпа, небольшой размером каталог, на обложке его по рисунку Сапунова голубая роза - нежная блеклая, - все так сгармонировано, чарующе, так цельно, красиво и радостно", - писал очевидец-художник.

Все это пиршество красок в цветах и музыке, выставка в голубом - стали возможны, потому что у современного русского искусства в Москве появился на несколько лет меценат - Николай Павлович Рябушинский, член одной из самых богатых семей купеческой Москвы. Он не походил на Павла Третьякова, как ХIX век на ХХ. Среди шестнадцати живописцев выставлялся и Рябушинский, представавший перед публикой как художник и как издатель роскошного журнала "Золотое Руно". Он покупал картины тех, с кем дружил, о ком писал, с кем выставлялся, особенно любя Павла Кузнецова. В отличие от основателя Третьяковской галереи Николай Рябушинский музея не основал, прожигал жизнь, пировал, кутил, играл в карты и в конце концов проигрался. Из советской Москвы сбежал в Париж. Но "Голубая Роза" и "Золотое Руно" не позволят о нем забыть.

Как считают искусствоведы, вернисаж 17 марта 1907 года был первым праздником "Серебряного века", отдавшего приоритет символам, мистике, фантастике, праздника молодого искусства, с которым Москва вошла в ХХ век с гордо поднятой головой.

В начале ХХ века на Мясницкой первый этаж улицы принадлежал всецело коммерсантам. Они заказывали проекты, вызывавшие всеобщее удивление, такие, как например, "Чайный дом". Это не то трехэтажный доходный дом, не то китайская пагода. Именно таким захотел видеть фасад принадлежавшего ему строения на Мясницкой, 19, московский чаеторговец Сергей Перлов. Ему стало известно, что регент китайского императора, приглашенный в Москву на коронацию Николая II, намерен был остановиться у одного из двух московских чаеторговцев, закупавших товар в Китае. Оба они носили фамилию Перловых. Но кому выпадет честь принять гостя и тем самым повысить престиж фирмы? Чтобы обратить на себя внимание, Сергей Перлов срочно перестроил фасад дома в китайском духе. Эклектика такую возможность давала. Регент в Москву прибыл, но с вокзала отправился на Мещанскую, к другому Перлову. До революции китайский чай, лучшие его сорта, большими партиями прибывали в Москву, где на него был большой спрос.

Не перловский чай, не кузнецовский фарфор были главенствующим товаром на Мясницкой. На ней господствовали магазины, торгующие метизами, металлом, инструментом, машинами, механизмами... Эти изделия высшего качества производились главным образом за границей, поэтому вывески пестрели именами иностранных фирм. Жильцами новых доходных домов были иностранцы, служащие контор, фирм.

Американский инженер Бари, владелец завода "Парострой", содержал техническую контору на Мясницкой, 20, где главным инженером служил Владимир Шухов. Если когда-нибудь Москва начнет устанавливать монументы не только поэтам и маршалам, но ученым и инженерам, то первый такой памятник в центре следовало бы установить ему. Металл, стальные конструкции были подвластны этому инженеру как скульптору - глина. Шухов строил по всей России котлы, клепаные баржи, нефтехранилища. В Москве его стеклянные крыши Верхних торговых рядов, Петровского пассажа, Брянского-Киевского вокзала, Нового здания Московского университета на Моховой...

Венцом творения поднялась над Шаболовкой высочайшая радио-башня, гиперболоид инженера Шухова.

(...На нее я поднялся однажды, когда пришла пора, это случается регулярно раз в семь лет, окрашивать башню по международным правилам в два цвета, белый и оранжевый. Вместе с мачтмейстером Николаем за семнадцать минут вознесся в железной клети, подвешенной за трос, на высоту 165 метров. Шесть гиперболоидов, вписанных один в другой, поднялись на высоту небоскреба в 50 этажей. На металлических фермах я с близкого расстояния увидел массу заклепок и услышал легенду

- Когда инженер Шухов умирал, он завещал башню народу и сказал, что она простоит 50 и 100, и 200 лет, но только если при ремонте ее будут клепать, а не сваривать...

Замерзающая Москва в 1919 году начала строить самую высокую радиобашню в мире, какой не было у Америки!

"Даже в тяжелые моменты, будучи совершенно голодными и плохо одетыми и, невзирая на жертвы, происшедшие при крушении башни, рабочие, воодушевляемые своей коммунистической ячейкой остались на посту", отмечалось в праздничном циркуляре N 25366 наркома почт и телеграфа по случаю завершения строительства в 1922 году. Тогда занесли на Красную доску имя Владимира Шухова, инженера Александра Галанкина, отличившихся рабочих.

Зачем понадобилась голодной республике такая супербашня? В интересах мировой революции, о которой мечтал Ленин в Кремле, чтобы над всем миром звучал гимн "Интернационал" и призыв: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" Вот зачем.

За полвека наклонилась Шухова башня всего на 6 сантиметров. Испытание на прочность выдержала перед войной, когда за трос, связывавший ее с соседней мачтой, зацепился почтовый самолет. Машина рухнула на землю, башня устояла.

Париж с птичьего полета показался мне сизым. Москву я увидел в тот ясный солнечный день розовой.)

В другой технической конторе на Мясницкой, 24, недолго служил отставной подпоручик Александр Куприн, искавший путь в жизни конторщиком, актером, грузчиком, рыбаком, церковным псаломщиком, и нашедший его в литературе.

Буквально в каждом доме, за исключением храмов, размещалась "техническая контора", или "контора технических работ", они арендовали конторские помещения и в доме церкви Гребневской Божьей матери, и в здании Московского училища живописи, ваяния и зодчества, и в доме Духовной консистории. Повсюду втречались учреждения ныне забытые, где инженеры, уполномоченные заводов и фабрик, предлагали моторы, турбины, станки, локомобили, любые технические новинки. Они брались не только эти сложные изделия продать, поставить, но и установить, наладить, ввести в эксплуатацию. По вывескам этих мясницких контор можно судить, что Москва к 1917 году стала центром научно-технического прогресса. Город имел все, что только могла предложить современная индустрия.

Фасады зданий от тротуаров до крыш покрывали вывески, рекламные щиты, с названием товаров, фамилиями производителей и продавцов. Выглядела реклама яркими цветными пятнами, было кому ее исполнить быстро и за умеренную плату, ведь Мясницкую заполняли ученики двух лучших художественных училищ.

Читайте железные книги!

Под флейту золоченой буквы

Полезут копченые сиги

И золоткудрые брюквы.

А если веселостью песьей

Закружат созвездия "Магги"

Бюро похоронных процессий

Свои проведут саркофаги.

Когда же, хмур и плачевен,

Загасит фонарные знаки,

Влюбляйтесь под небом харчевен

В фаянсовых чайников маки!

Краски витрин и вывесок, маки на боках рекламных чайников, вдохновили Маяковского написать "Вывески", зарифмовав в нем название фирмы "Магги". Она изготавливала бульонный экстракт и рекламировала бульонные кубики световой рекламой, дополняя огнями электричества масляные краски рекламных щитов.

Не один громкогласый Маяковский заворожен был московскими вывесками. Эллинист, переводчик древних греков и римлян поэт Сергей Соловьев, не издававшийся все годы советской власти, описал путь по июльской Москве 1913 года от Кузнецкого моста до Мясницкой:

Но дальше, дальше в путь. Как душно и тепло!

Вот и Мясницкая. Здесь каждый дом поэма,

Здесь все мне дорого; и эта надпись "Пло",

И царственный почтамт, и угол у "Эйнема".

Кто такие Пло и Эйнем, помянутые поэтом подобно Яру, о котором думал вдали от Москвы Пушкин?

До революции название фабрики "Эйнем" (по-советски: "Красный Октябрь") знал каждый лакомка, который мог купить везде лучший в мире шоколад, производимый не где-нибудь за морем, на Якиманке. Дело основал Фердинанд Эйнем, выходец из Германии. Он придумал выпускать пиленый сахар, который до него продавался головками, он же первый выбросил на рынок плиточный шоколад. "Товарищество Эйнем" фабриковало десятки сортов шоколада и конфет, они продавались до 1917 год во всем мире и в шестнадцати фирменных магазинах Москвы, в том числе на Мясницкой.

"Л. Ф. Пло. Мясницкая, д. Ермаковых. Телеф. 10-96 и 10-72". Эта реклама из справочной книги "Вся Москва", она же украшала Мясницкую, 17, где находился также магазин и склад изделий, которые выпускал механический завод фирмы на Малой Серпуховской, тогдашней окраине. Торгуя, в частности, слесарным и столярным инструментом, фирма занимала дом, где в советские времена помещался лучший магазин "Инструменты", единственный в этом роде на всю улицу, где до революции стальными изделиями, слесарным, столярным инструментом торговали на каждом углу.

Если в XVIII веке Кузнецкий мост считался французским, где царила мода Парижа, то в ХIX веке Мясницкая стала витриной лучших европейских фирм, германских, французских, английских. Львиная доля технических контор, заполнивших улицу, принадлежала иностранцам.

Так, "Бергер и Ко" предлагали дымовые трубы, железобетонные сооружения. "Вернер и Пфлейдерер" делали деньги на оборудовании для пекарен, бисквитных, колбасных фабрик. "Оскар Гааг" поставлял полный комплект машин для фабрик прядильных, ткацких. "Отто Дейтц" завозил "настоящие упрощенные нефтяные двигатели"...

Иностранцев подпирал отечественый капитал. Контора И. А. Строганова занималась топками, инженер-механик К. М. Груднев - электричеством, водоснабжением и канализацией, на том же специализировался "М. Г. Филимонов и Ко". Но такие имена тонули в море фамилий, оканчивающихся на "ер", "ан", "инг" - "В. Ю. фон Денфер, "К. Гофман и Ко", "Братья Кертинг" и так далее.

Так же много на Мясницкой окопалось строительных контор, где можно было договориться о возведении чего угодно. Они соседствовали с техническими конторами, в тех же зданиях, где выделялся обилием инженеров дом Строгановского училища. Под одним № 24 помещались "Инженерное дело" Шумилина А. И. и Эпштейна М. Н., "Международное технико-промышленное товарищество" и многие другие инженерные бюро. В этой сфере русский капитал преобладал.

Чем объяснить, что концентрация деловой жизни произошла на Мясницкой, где осталось место одной гостинице, нескольким меблированным комнатам, трактирам и чайным, оттесненным на другие улицы?

Металлические товары как магнит притягивали вокзалы и товарные станции. А также почта, телеграф и телефон. Все важнейшие средства связи на одной улице! Первый телеграф заработал в Кремле в 1856 году и обслуживал царскую семью и Николаевскую железную дорогу. Через несколько лет телеграфные аппараты заняли дом на углу Мясницкой и Чистых прудов, рядом с почтамтом. Отсюда провода протянулись до Владивостока, линии уходили за границы империи. На телеграф, работавший круглые сутки, спешили курьеры сотен фирм с депешами, адресуемыми по всему миру. Первые телефонные столбы недолго шагали от Кузнецкого моста, где возникла первая телефонная станция. Вскоре провода потянулись от Мясницкой. В Милютинском переулке, на углу с улицей, возвели башню Центральной телефонной станции, ее первая очередь на 12 тысяч номеров вступила в строй в 1904 году. Перед революцией емкость станции достигла 55 тысяч номеров, без телефона и телеграфа коммерция стала невозможна.

Чтобы взять власть в Москве следовало в первую очередь захватить телеграф, телефон и почту, значит - Мясницкую.

История трех революций прошла по ее камням. В помещении Варваринского акционерного общества, доме N 20, средоточии инженерных контор, собрались 6 декабря 1905 года члены первого Московского Совета, избранные на московских заводах и фабриках. На том заседании, побуждаемые большевиками и социалистами-революционерами делегаты проголосовали за всеобщую политическую забастовку и вооруженное восстание. Оно не заставило себя долго ждать. Об этом событии на доме до 1991 года напоминала мемориальная доска.

Тогда Мясницкую перегородили баррикады. Загремели выстрелы боевиков. В ответ им ударили пушки. Но тогда почту, телеграф и телефон восставшим захватить не удалось.

Спустя двенадцать лет история пошла другим путем. Баррикады не строили. В атаку пошли солдаты 56 пехотного полка и с боями захватили улицу, установили новую власть без помещиков и капиталистов. Всем им пришлось покинуть особняки, доходные и торговые дома, технические конторы...

Чем объяснить, что Москва, столица торгово-промышленного капитала, бурно развивавшийся город, где проживало два миллиона человек, после десяти дней боев сдалась?

Подойдем к истоку Мясницкой, 3-5, где она начинается трехэтажным домом в русском стиле. Этот дом и земля, где сквер, принадлежали до 1917 года Духовной Консистории. Название происходит от латинского слова "consistorium", означающего - совет. То был совет церковный, по управлению Московской епархией.

"Попал черт в невод и в испуге вскрикивал: "Не в Консистории ли я?", такую поговорку привел Владимир Гиляровский в "Москве и москвичах", где подробно описал это учреждение, наводившее страх на людей, вынужденных обращаться сюда по гражданским делам. Не только люди духовного звания шли к этот совет, где без взятки, как правило, ничего не решалось. Компетенции Консистории подлежали все бракоразводные процессы православных.

"Дела такого рода решаются, как вам известно, духовным ведомством; отцы же протопопы в делах такого рода большие охотники до мельчайших подробностей...Письма, без сомнения, могут подтвердить отчасти; но улики должны быть добыты прямым путем, то есть свидетелями", - это цитата из "Анны Карениной". Так говорит адвокат Каренину, пытавшемуся было развестись с изменившей ему женой. По закону требовалось рассказать суду в мельчайших деталях обстоятельства "прелюбодеяния", для этого нанимались лжесвидетели, ради денег готовые на любую выдумку и злонамеренную клевету. Другой герой Льва Толстого, Федя Протасов, предпочел стать "живым трупом", но не участвововать в таком процессе: "Лгать, играть гнусную комедию, давая взятки в консистории, и вся эта гадость невыносима, противна мне..."

Адвокату пришлось нанять двух лжесвидетелей, чтобы они убедили в "неверности" Петра Ильича сбитую с толку его жену, вынуждая таким образом ее обратиться за разводом в консисторию...

Это лишь одна из проблем, которая не решалась Николаем II. Да, в училище живописи приняли двух братьев Левитан, один из них стал великим русским художником. Но ему же пришлось скрываться от полиции, когда по указу Александра III евреев выдворили из Москвы...

В объявлении о приеме в императорский межевой институт в 1917 году открытым текстом сказано: принимаются "только русские подданные христианского происхождения"... Женщинам дорога в Московский университет, как и во многие другие высшие учебные заведения, была закрыта. Еще одна проблема...

За "дом Черткова" купчиха Обидина выложила семьсот тысяч рублей, а у массы прохожих по Мясницкой не было рубля, чтобы пообедать в трактире...

Вот почему, когда измотанная тремя годами окопной войны армия истекала кровью на фронте, не желавшие там воевать солдаты запасного 56 полка взяли почтамт, телеграф и телефонную станцию...

Что произошло после революции с Мясницкой?

Иду. Мясницкая. Ночь глуха.

Скачу трясогузкой с ухаба на ухаб.

Сзади с тележкой баба.

С вещами на Ярославский хлюпает по ухабам.

Сбивают ставшие в хвост на галоши.

То грузовик обдаст, то лошадь.

Балансируя - четырехлетний навык!

Тащусь меж канавищ, канав и канавок.

Это картина бывшей респектабельной, залитой светом, полной деловой жизни улицы. Не стало дворников, закрылись магазины, опустели склады, как грибы после дождя вместо технических контор возникли советские учреждения, занятые распределнием скудных пайков и выдачей талонов на самое необходимое: керосин, дрова, галоши, за которыми надо было еще постоять в хвосте очереди.

На четвертом году революции зимой, за час до полуночи на Мясницкую, 21, приехал с охраной Ленин, чтобы повидать как живет в студенческом общежитии Варвара Арманд. После смерти ее матери, Инессы Федоровны, Ильич опекал осиротевшую девушку.

Жена московского фабриканта, мать пятерых детей бросилась с головой, как в омут, в революцию, став ближайшим соратником Ленина. Но, как мы уже знаем, не только соратником...

Вождю с охраной пришлось пройти по темному двору и подниматься по обледенелой лестнице (лифт и отопление не работали) в кромешной мгле, зажигая спички, чтобы увидеть номер нужной квартиры. Студенты было подумали, что снова приехала машина ЧК брать кого-то из жильцов и обрадовались, что смогут утром поживиться еще в одной опечатанной квартире. В комнате "Первой коммуны", где жили комсомольцы и члены партии, было светло, все лампочки выверули из подъезда и брошенных квартир полупустого жилого дома училища живописи, ваяния и зодчества, преобразованного во Вхутемас, Высшие художественно-технические мастерские. Ночью дом освещался в виде исключения, оказавшись на одной линии с соседями - почтамтом и телефонной станцией.

Студенты забыли про водопровод и канализацию, жили в холоде, на хлебе и крупе, грелись "буржуйкой" и манящими огнями коммунизма. Они со страстью молодости и неофитов боролись со станковой живописью, музеями, стремились связать искусство с политикой. Поэтому расписывали стены своего клуба имени Поля Сезанна "беспредметным динамическим орнаментом". Писали плакаты, сочиняли лозунги типа: "Мы буржуев и попов передавим как клопов". Упивались стихами Маяковского...

Мы разносчики новой веры,

Красоте задающей железный тон.

Чтоб природами хилым и не сквернили скверы,

В небеса шарахаем железобетон.

Все это узнал тогда, приехавший на ночь глядя, высокий гость. "Его интерес к училищу не случаен, - утверждает в очерке о Мясницкой, чтимый мною, Юрий Маркович Нагибин. - Он придавал большое значение монументальной пропаганде, хотел, чтобы столицу украсили памятники великим революционерам, мыслителям, ученым, писателям, художникам, композиторам..."

Все это так и не так, потому что в тот вечер главная цель визита Ленина была не в интересе к "монументальной пропаганде", не в том, чтобы убедить комсомольцев чтить Пушкина, а не Маяковского, реализм, а не футуризм.

В комнату, где жила Варвара Арманд его привела любовь к ее покойной матери Инессе Федоровне Арманд.

"Живым трупом" называла себя перед смертью в дневнике эта 46-летняя все еще очень красивая женщина-француженка, заведующая женским отделом ЦК партии: "Теперь я ко всем равнодушна. А главное - почти со всеми скучаю. Горячее чувство осталось только к детям и к В. И."

Под инициалами В. И. скрывался Владимир Ильич Ленин. "Горячее чувство" было отнюдь не к товарищу по партии. Она умерла от холеры, как голод и холод производной от все той же революции, которую свершил ее возлюбленный с помощью таких как она интеллигентов, руками поверивших в коммунизм рабочих и крестьян.

О посещении Ленина напоминает мемориальная доска на фасаде и по сей день кажущегося большим бывшего общежития Вхутемаса, ныне жилого дома. На нем есть еще одна доска в память о жившем здесь художнике Николае Касаткине. За что такая честь?

В строениях училища проживали его служащие. В царской России так было принято в казенных учреждениях. В данном случае этими служащими были художники. Назову только несколько имен. Жильцом на Мясницкой, 21, был автор одной из самых популярных картин Третьяковской галереи "Неравный брак", он же преподаватель училища Пукирев. Картины другого преподавателя Перова, такие как "Охотники на привале" и "Чаепитие в Мытищах" видел каждый русский, если не в музее, то на репродукциях. Сменивший в классе умершего Перова художник Маковский прославился картиной "Крах в банке", также всем известной. Занимал казенную квартиру друг Перова популярный жанрист Прянишников. И его картины заполняют страницы хрестоматий.

После революции 1917 года в классах на Мясницкой тон задавали гении авангарда, абстракционизма, суперматизма, ниспровергатели основ реализма. В их рядах выступал Василий Кандинский, чье имя вызывает трепет у каждого поклонника современного искусства. В роли преподавателя подвизался бывший студент Казимир Малевич! Преподавали Владимир Татлин и другие авторитеты, картины которых украшают лучшие музеи мира, продаются на самых престижных аукционах за баснословные суммы, миллионы долларов!

Недолго после революции мастерские назывались Свободными, недолго живописцы могли, как в прошлом, объединяться в сообщества, выставляться без оглядки на власть. Вернувшийся после революции из Европы в Россию Кандинский эмигрировал в 1921 году. Россию покинули замечательные художники, которым не стало места на родине: Константин Коровин, Филилипп Малявин (рисовал с натуры Ленина), Наталья Гончарова, Михаил Ларионов, Сергей Судейкин, - все они учились на Мясницкой, любили Москву. Но жить и умирать им пришлось на чужбине. О них не напоминают буквы на мраморе.

За что же Николаю Касаткину такая честь? Он первый из передвижников обратился к теме рабочего класса. Его учеником считал себя Борис Владимирович Иогансон, некогда первое лицо в советском искусстве, президент Академии художеств СССР, глава Союза художников СССР, который прославился картинами "Допрос коммунистов", "На старом уральском заводе". Потому и нашлись у советского гсударства деньги на мемориальную доску.

А многие бывшие соседи Касаткина уехали из России и никогда больше на Мясницкой не показывались. Уехал в Англию с детьми Леонид Пастернак, прожив там остаток жизни. Его сын Борис не эмигрировал, стал жильцом коммунальной квартиры, навсегда запомнив годы, прожитые на Мясницкой. Он описал двадцать лет жизни здесь прозой в "Охранной грамоте", в "Людях и положениях". И в стихах:

Мне четырнадцать лет.

Вхутемас еще школа ваянья.

В том крыле, где рабфак,

Наверху мастерская отца...

Семья профессора училища Леонида Пастернака жила в несохранившемся флигеле, позднее в "доме Юшкова", квартире, оборудованной из классов. На Мясницкой прошло детство и юность поэта, мучительно искавшего собственный путь в музыке, философии и неожданно для всех обретший себя в литературе.

"Солнце вставало из-за почтамта и, соскальзывая по Кисельному, садилось на Неглинке. Вызолотив нашу половину, оно с обеда перебиралось в столовую и кухню. Квартира была казенная с комнатами, переделанными из классов. Я учился в университете..."

До университета была гимназия на Поварской, детство, запомнившееся встречами со Скрябиным и Львом Толстым, приходившим в училище на выставки, в мастерские и в квартиру Пастернаков, чтобы послушать музыку в исполнении матери и ее друзей, профессоров консерватории.

Мясницкую можно назвать улицей Пастернака, которую он любил особенно, когда она состояла "из домиков малых" и церквей, не потревоженной выстрелами, громом пушек, подавивших восстание 1905 года, происходившее на его глазах.

"В девяностых годах Москва еще сохраняла свой старый облик живописного до сказочности захолустья с легендарными чертами третьего Рима или былинного стольного града и всем великолепием своих знаменитых сорока сороков. Были в силе старые обычаи. Осенью в Юшковом переулке, куда выходил двор Училища, во дворе церкви Флора и Лавра, считавшихся покровителями коневодства, производилось освещение лошадей, и ими, вместе с приводившими их на освещение кучерами и конюхами, наводнялся весь переулок до ворот Училища, как в конную ярмарку."

На глазах великого поэта Мясницкая из царской стала ленинской, потом сталинской, советской. Об одном из советских проектов потомки сохранят благодарную память. В доме 20 под руководством Глеба Кржижановского, друга юности Ленина, подкармливаемые усиленными красноармейскими пайками голодные профессора и инженеры-электротехники разработали Государственный план электрификации России, знаменитый план ГОЭЛРО. Ленин назвал его второй программой партии. Этой программе мы обязаны светом и теплом, недостатка в которых Москва не испытывала в самые трудные годы. И сегодня город залит морем огней, зажженных пионерами электрификации. В годы нэпа Мясницкая запестрела вывесками магазинов и складов, частных контор, которым дали возможность возродиться после жутких лет "военного коммунизма". Сохранилась картина улицы, написанная А. Ф. Родиным, известным в прошлом москвоведом.

"Каждая вывеска или витрина являются заголовком страницы, а вся улица - громадной главой книги, повествующей об усилиях и достижениях промышленности СССР. Мясницая - это улица металла, электричества, цемента, леса, стекла. Все это нужно для грандиозного строительства города и деревни, - от гвоздя до двигателя, от бревна и бочки цемента до оборудования электрических станций - все это идет с Мясницкой или через Мясницкую. Громадные магазины-выставки, внушительные конторы хозяйственных центров, колоссальные зеркальные окна, солидные деловые вывески и ... вечно беспокойный поток людей, пролеток, автомобилей, трамваев - вот что составляет облик Мясницкой".

Такой видел улицу Маяковский, постоянный житель Мясницкой, который радовался, что "громоздится лесами почтамт" и "бумагу везут в Главбум". Ему нравился шум машин и свет, ему было не по душе, когда ночью в заснувшем городе "в тишине нет ни гудка, ни шины нет". Тихую Москву сорока-сороков он ненавидел:

Храпит Москва деревнею,

И в небе цвета крем

Глухой старухой древнею

Никчемный черный Кремль.

Если Мясницкая первой трети ХIX века это улица Пушкина, то Мясницкая первой трети ХХ века - Пастернака и Маяковского.

...Красивый и молодой поэт "уплотнил", как водилось тогда, квартиру некоего "буржуя", где ему дали с одним окном "комнатенку-лодочку". В нем он проплыл "три тыщи дней", до смерти, которую приблизил выстрелом в сердце.

Много лет комната была необитаемой, на дверях висели сургучные печати музея Маяковского на Таганке. Рядом с комнатой, где все сохранялось как в 1930 году, жили соседи, слышавшие как Владимир Владимирович покончил с собой. Им показалось, на кухне взорвался примус.

...В этой комнате я побывал, когда она была опечатана. Застал в живых соседку, печатавшую стихи, ставшую машинисткой под воздействием соседа, предложившего размножать его рукописи. На стене увидел фотографию Ленина, с которым, как известно, как с живым, разговаривал Маяковский. И образ Лили Брик, любимой поэта, о которой поминать не рекомендовалось. Мой очерк "Московский рабочий" опубликовать не смог, потому что некто Воронцов, помощник главного идеолога партии Суслова, ненавидел Лилю Брик. В изданном его усилиями сборнике воспоминаний все, связанное с ней, либо очернялось, либо замалчивалось. Благодаря Воронцову и его шефу появился на Мясницкой музей Маяковского, в то время как музей на Таганке закрыли. Почему? Там жила Лиля Брик с мужем и Маяковским в одной квартире.