Мой сводный Амир. Я тебя укрощу, сестрёнка!

8

Джихан замирает надо мной, его лицо искажается от звериного удивления и ярости.

— Какого хуя?!

Дверь, не выдержав второго удара, срывается с петель и с грохотом падает. В проеме, залитый светом из коридора, стоит он.

Амир.

Он не кричит. Не произносит ни слова. Он просто стоит, и в его позе, в сжатых кулаках, в напряженной челюсти — вся ярость мира. Его глаза, обычно насмешливые, сейчас горят холодным огнем. Он смотрит на Джихана, придавившего меня к кровати, на мое разорванное платье, на мое заплаканное лицо.

— Султанбаев? — Джихан пытается сохранить наглость, но в его голосе пробивается трещина страха. Он медленно отползает от меня, прикрывая свою наготу.

Амир делает шаг вперед. Всего один. Но Джихан отскакивает к стене, как побитая собака.

— Ты что, не понял, что она тебя не хочет? Вставай. Одевайся. И исчезни, — тишину взрывает голос Амира. Он тихий, низкий, но в нем такая сталь, что Джихан, не говоря ни слова, начинает натягивать джинсы, руки у него дрожат.

Амир не смотрит на него. Его взгляд прикован ко мне. Он подходит к кровати, снимает свою кожаную куртку и накидывает ее на мои плечи. Куртка пахнет им — ветром, дорогим табаком, его кожей. Этот знакомый, мучительный запах заставляет новые слезы хлынуть из моих глаз.

— Тихо, — он говорит мягко, совсем не так, как секунду назад. Его пальцы, теплые и уверенные, касаются моего запястья, все еще зажатого в невидимых тисках страха. — Все кончено. Я здесь.

Он помогает мне сесть, закутывает в куртку плотнее. Я не могу говорить. Я могу только смотреть на него, на его лицо, на котором сейчас нет ни капли насмешки или снисхождения. Только боль. И какая-то дикая, первозданная ярость, которую он с трудом сдерживает.

Джихан, уже одетый, крадучись пробирается к двери.

— Султанбаев, я просто… она сама…

Амир поворачивается к нему. Медленно. И снова не говорит ни слова. Просто смотрит.

Этого взгляда хватает, чтобы Джихан, пробормотав что-то невнятное, пулей вылетел в коридор.

Тишина, которая наступает после его ухода, гудит в ушах. Я сижу на краю оскверненной кровати, дрожа мелкой дрожью, в куртке, которая пахнет спасением.

Амир подходит ко мне, присаживается на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной. Его глаза ищут мой взгляд.

— Милана. У тебя что-то болит? Он тебя… Он сделал тебе больно?

Я качаю головой, сжимая края куртки у горла. Нет. Физически — нет. Но внутри все разорвано в клочья.

— Я… я не хотела… — начинаю я, но слова застревают в горле.

— Я знаю, — он перебивает меня, и в его голосе нет осуждения.

Только усталость. Глубокая, беспредельная усталость. — Я все видел. Из окна больницы. Видел, как ты села в его машину.

Я выскочил из палаты и ехал за вами все это время.

Он ехал за нами. Все это время он был рядом. И видел. Видел, как я добровольно пошла на это унижение.

Стыд сжигает меня изнутри жарче, чем любая ярость. Я отворачиваюсь, но он мягко, но неумолимо поворачивает мое лицо к себе.

— Слушай меня, — говорит он, и его пальцы мягко касаются моего подбородка. — Ты совершила глупость. Чудовищную, идиотскую глупость. Но никто не имеет права трогать тебя против твоей воли. Никто. Поняла меня?

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Его близость, его касание, его запах — все это теперь не злит, не раздражает. Это единственное, что удерживает меня от того, чтобы не развалиться на части.

— Вставай, — он поднимается, протягивая мне руку. — Мы едем домой.

Я кладу свою дрожащую ладонь в его. Его пальцы смыкаются вокруг моих, крепко, надежно. Он поднимает меня на ноги, и я едва не падаю — ноги подкашиваются. Он тут же подхватывает меня, обнимает за плечи, принимая мой вес на себя.

Мы идем по грязному коридору, минуя ошеломленного администратора. Амир не выпускает меня из объятий ни на секунду. Он ведет меня к своей тачке, усаживает на пассажирское кресло, пристегивает ремень, как будто я хрустальная ваза.

Он садится за руль, заводит двигатель. И прежде чем тронуться с места, он поворачивается ко мне. Его лицо в свете приборной панели серьезно и невероятно красиво.

— Это больше никогда не повторится, — говорит он. И в его словах нет угрозы. Есть обещание. Железное и бесповоротное. — Никогда.

И я верю ему. Впервые с того дня, как он вошел в наш дом, я верю каждому его слову.

Дорога домой проходит в абсолютной тишине. Она не пугает, а наоборот, обволакивает, как кокон. Я сижу, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрю на мелькающие огни ночного города. Его куртка все еще на мне, и я утопаю в ней, вдыхая запах, который сейчас ассоциируется не с запретом, а со спасением.

Амир не включает музыку. Он не пытается говорить. Он просто ведет машину, и его сосредоточенность на дороге кажется священнодействием. Я ощущаю каждый поворот руля, каждое легкое движение его ноги на педали. Воздух в салоне наэлектризован до предела. Он тяжелый, густой, им трудно дышать. В нем смешались мой страх, его ярость и что-то еще, огромное и невысказанное, что висит между нами тяжелым, сладким грузом.

Мы подъезжаем к дому. Он гасит двигатель, и наступает оглушительная тишина. Нигде не горит свет — мы совсем одни в этом огромном доме.

— Дай я помогу, — его голос хриплый от напряжения. Он выходит, обходит машину и открывает мою дверь, прежде чем я успеваю потянуться к ручке.

Его рука снова на моей. Он не отпускает ее, пока мы не поднимаемся по ступенькам и не оказываемся внутри. В прихожей пахнет дорогим парфюмом мамы и кофе. Обычная жизнь. Которая сейчас кажется такой же далекой, как и тот ублюдок Джихан.

Амир вешает ключи на крючок. Звук кажется невероятно громким.

— Иди в свою комнату. Прими душ. Попробуй уснуть.

Я киваю, не в силах произнести ни слова. Мои ноги сами несут меня по лестнице вверх, в мою спальню. Я чувствую его взгляд — тяжелый, горячий — у себя на спине. Я не оборачиваюсь. Боюсь. Боюсь того, что увижу в его глазах.

Или наоборот, боюсь того, чего не увижу?