На лесных тропинках

ОСИНОВОЕ КОРЫТО

От муравейника мы спустились к спаду бойкого ручья и по подошве ярко-зеленого берега шли до соснового бора. Здесь великаны-сосны не толпились в беспорядке, а, будто рассаженные человеческими руками, медленно и довольно ровным строем поднимались по сопке, опоясывая ее терпко-голубым кушаком. Напоенные солнечным напитком, теплым и влажным, бронзовые стволы сосен чуть заметно шелушились, издавая легкий шорох и кидая длинные тени на черничники.

Тропинка часто меняла свое направление. То она спускалась в спад, то поднималась в крутизну, то зигзагом бежала по подошве сопки, боясь на нее залезать. Но и такая дорога не мучила нас, а подбадривала, звала вперед. Сухая подошва, чистая от сучков и валежин, колобком катилась в дали дальние, часто огибала множество каменных глыб, убегала от них под откос, в лощинку. Смолистый запашок, самый здоровый и ядреный, был нашим спутником, а птичьи песни — забавой.

Спустившись из соснового бора в лощину, мы сразу же встали на утоптанную тропинку, пролегающую через покосную полянку. Полянку разрезала речка Дёма. Ее опрятные берега украшала шелковистая трава. Кое-где в извилинах речонки росли кусты смородинника да черемушника. Махонькие ольшанины сгрудились вокруг полянки, сжались от жары их листочки и, будто испугавшись звенящих речных разговоров, хотели спрятаться, но осинник не пускал: он загородил им путь, стеной встал.

Но вот речка повернула вправо и мы увидели на ее высоком сухом берегу три сосны. Под кронами их Максим решил сделать привал. Прежде чем снять рюкзак, он повернулся ко мне и спросил:

— Как, соловушка? Еще ноги твои не прохудились?

— Пока все в порядке, — ответил я.

— То-то! — улыбнулся Чеботарев, слизывая кончиком языка с усов капельки пота. — Сейчас разведем огонек, сварим чаек, просушим портянки и малость закусим тем, что имеем.

Максим снял рюкзак с плеч, бережно его положил на траву подле сосен и, взяв в руки чайник с котелком, направился к ручью. У ручья он не остановился, а повернул вправо к осиновой райке, за старые стожары. Отойдя от них метров десять, остановился, постоял минуты две, сделал еще несколько шагов вперед и сел за густые кусты вересняка. Потом медленно, с большой опаской повернулся в мою сторону и, заметив, что я за ним наблюдаю, рукой поманил меня к себе. Сначала я не понял, зачем я понадобился Максиму, но пошел без всякого опасения. Чеботарев взмахом руки остановил мой шаг и показал, как к нему нужно идти, и как избежать шума и шороха. Я понял условные сигналы и, встав на четвереньки, двинулся к нему. Меня разобрало любопытство.

Перед кустом вереска я уже пополз по-пластунски, боясь создать ненужные шорохи. Наблюдая за мной, Максим то улыбался, то качал головой, то гладил свою опрятную лысину. Когда я поравнялся с ним, он легонько раздвинул ветки вереска. Метрах в пятнадцати от нас, у широкой и глубокой осиновой колоды стоял большой бурый медведь. По тому, как он жадно пил воду, было ясно, что не любопытство, а жажда привела его к колоде. Но ведь рядом с колодой протекал ручей! Почему он не залез в речную воду и там не утолял свою жажду?

Медведь пил, не торопился. Досыта напившись, он залез в колоду, лег в нее, как в ванну, и передними лапами стал поливать себя водой. При этом он больше выливал воды из колоды на землю, чем на себя.

— Вот какой прохвост, — с раздражением тихо проговорил Чеботарев. — Нашел чем себя забавлять. Так-то он всех заонежских лосей может отсюда выгнать. Водопой-то тут не медвежий, а построен специально для лосей. Речонка-то по летам высыхает. — С этими словами Максим поднялся, вышел из-за кустов и крикнул так, что медведь испугался, рявкнул, будто выругался, вывалился из колоды и побежал в густую лиственную поросль. Пробегая покосной полянкой, он раза два повернул голову в нашу сторону и опять рявкнул с обидой.

Мы подошли к колоде. Она была вытесана из толстой осины и вмещала в себя не меньше трех десятков ведер воды. Бока колоды сплошь обросли мшаниной, а торцы подернулись лишаями. На ее дне была чистая вода. В край колоды, который упирался в крутобьющий ключ, ввернут металлический штырь, а к нему приделан щит с надписью:

Чеботарев подал мне чайник, а себе оставил котелок, сказав:

— Пополним запасы, соловушка. Я буду брать воду из ключа, а ты из ручейка.

От теплых лучей полуденного солнца из речной воды тончайшей кисеей поднималась испарина, легкая, что дыхание новорожденного. Над покосной полянкой, высоко в густых сливках неба, кружилась черная птица, беспрестанно повторяя одно и то же:

— Пи-и-ить… пи и-и-и-ть…