На лесных тропинках

РУСАЛКИНА КОСА

Возвращаясь из далекого Слободского лесного кряжа, я немного сплутал, на торную дорогу не вышел, а попал на Колючий мыс реки Снежницы. На конце мыса лежала поваленная ветром береза, она разделяла омут пополам. Между березой и берегом шумел водопад, а на берегу сидела седая бабушка и вылавливала из шумящей воды белорыбицу-корбеницу.

В моем вещевом мешке был маленький урезок хлеба, щепотка соли, а время подвигалось к вечеру. Тут у реки я решил переждать ночь и наловить на уху рыбы.

— Здравствуй, бабуся, — вежливо проговорил я. Бабушка не спеша приложила ладонь к уху:

— Мила-ай, что вымолвил-то?

— С вами поздоровался.

— Добро, коль так-то, а путь-то далече ли правишь?

— Шел к Андоме, а вышел к Снежнице.

— Далековато махнул-то, мила-ай, — бабушка покачала головой и спросила: — По обличью-то ты как будто вытегорский?

— Да, — ответил я, — там работаю да по лесу хожу и кой-что примечаю.

— А чего примечаешь-то?

— Все, чего еще не примечено.

— Складно. — Бабушка выловила рыбину, положила ее в пестерик, спросила: — А ночевать-то где будешь? Ведь все равно тебе до Андомы не добраться, дорога-то не скатертью шита, не вешками утыкана, кое-как проторена, на ней и знатоку-то грузно ступается. Садись подле меня, сможет, ушицы желаешь?

— Я сам попробую взять из воды на уху рыбы. — Ответил я бабушке, снял вещевой мешок, достал лески, наживил червяка и стал закидывать туда, откуда бабушка беспрестанно вылавливала рыбу. Но как я ни бился, поклева у меня не было.

— Н-не клюет что-то, брат, у тебя, — сквозь беззубье улыбнулась бабушка, спросила: — На каку наживу ты ловишь?

— На красного дождевого червя.

Бабушка покачала головой, вздохнула:

— Хариуса туточка, мила-ай, нет. Он выше, за Спелой полянкой, и ниже, за Пеньковой горушкой. Туточки одна корбеница, а она сейчас на червяка не клюет, ее надо ловить на русалкину косу.

Я посмотрел на бабушку и подумал, что она надо мною смеется. Мне показалось как-то чудно́, что до сих пор в народе жива легенда о водяной русалке, а спросить об этом бабушку постеснялся. Она уловила мою рассеянность, пояснила:

— Прогуляйся, мила-ай, вон к тому перебору, — она сухонькой рукой указала в то место, где река вырвалась из омута и между берегов побежала вдаль, а в камнях звенела. — Там увидишь в воде серые камни. Сплошь обросли голубенькой длинной вьющейся травой. Это и есть русалкина коса. Нарви ее и с богом насаживай на крючок, рыбка будет.

Послушавшись бабушку, я скоро нашел водяную траву «русалкину косу», нарвал ее и, вернувшись к бабушке, стал ловить. Просидел я подле нее около часа и выловил десятка три корбениц, каждая величиной со столовую ложку. Бабушка от удовольствия, что мне повезло, занимала меня своими присказками.

— В моей младости я видывала всякие сладости, — говорила она. — От одних во рту скусно, от других грезы, а в глазах слезы.

Она оказалась доброй и словоохотливой. Из ее рассказов, коротких и сжатых, я узнал, что живет она в деревне Куфтыри, которая ласточкиным гнездом приткнулась к высокому берегу у Чертова грота. Двое ее сыновей-близнецов, Петька и Никита, погибли в Отечественную войну, а старый дед утонул в озере. Сейчас бабушка на колхозной пенсии и частенько приходит к реке Снежница, садится на бережок и получает полное удовольствие и отдых.