На лесных тропинках

СТАРИК И ОЗЕРО

Было это давно, лет двадцать пять тому назад. В озерное устье реки Андома мы изладились вдвоем, я и старик из Сорочьего поля, Митрофан Прокопович. Рыбацкая изба, которая по праву принадлежала ему, стояла в шаровой березовой рощице и была поистине местом отдыха. Двумя небольшими оконцами она глядела на возвышающуюся над озером Онего деревню Андомская Гора. Казалось, что эта деревенька раскинулась над озером прямо на отвесных скалах его берегов и обмывается с трех сторон. Гора, будто маяк, далеко видна из лесной проседи и с озера. В деревне всегда сухо. Ни слякоть, ни дождь не растворяли песок в грязь, и только на ветру над деревней поднимался песок, застилая собою крыши домов, утоптанные дорожки, палисадники с худенькими черемушками. Когда выглянет солнышко, деревня оживает, дарит и людям и озеру ненаписанную красоту, от которой порой трудно отвести глаза.

Другие два окна смотрелись на Бесов мыс. Об этом мыске, небольшом, будто всунутом в воды Онего, рассказано много легенд, поверий, сказаний, а самое примечательное в нем то, что до нашего времени дошли изображения на каменных плитах одиннадцатого столетия. Когда проходишь мимо этих глыб, не можешь не видеть красивых лошадок, рыцарей с копьями, маленьких человечков в панцирях, щиты спартанцев и разную письменность, и пока никто еще не мог разгадать тайны этой письменности и рисунков. А ведь не природа же их нарисовала! Нарисовали их люди, заселявшие эти места Бесова мыса. Может быть, по причудам, созданным здесь из каменных глыб, наши предки и назвали этот маленький мирок: Бесов мыс? Может быть. Интересно было бы произвести тут раскопки, посмотреть, что лежит на глубине мыска. Мне кажется, что все сказания об этом чудном месте, все каменные плиты — живые наследники прошлого, рассказывающие о том, когда и кто пришел впервые в эти места и создал первое поселение.

В избе у рыбака было опрятно. Тесовый пол покрыт мешковиной, на нарах постланы тюфяки. Чашки, ложки, судки и прочая кухонная утварь сложена в небольшой самодельный шкафчик. Один стол в избе был добротный, из карельской березы, резной. На нем белая скатерть с петухами. Рядом с ним стоял другой — небольшой, грубовато сколоченный. Рыбаки, по-видимому, редко садились за круглый стол, а предпочитали чай пить или обедать за дощатым столом.

Над дверями избы, на доске написано:

Далее следовали правила, указывающие, как надо пользоваться рыбацким и охотничьим домом: все держать в исправности, беречь имущество, осторожнее обращаться с огнем и т. д.

Митрофан Прокопович не был похож на древнего старичка, хотя ему уже перевалило за восемьдесят. На его лице не заметно ни одной морщинки. Может быть, волосы и борода скрывали их? Глаза у него острые, большие, под полукруглыми дугами седых бровей. Зубы белы, что турнепс. Подружился я с ним лет десять тому назад, и еще тогда он рассказал мне историю этой избы.

— В конце четырнадцатого года меня вызвали в Петрозаводск, к воинскому начальнику. Направили к докторам здоровье проверить. Ну, прошел я всех медиков и думаю, что меня в артиллерию запихают, пушки подкатывать, потому как был здоров и силен. Но ошибся. Воинский начальник такой щуплый старичок был, а полковничьи погоны носил. Сидит за столом, щурит на меня подслеповатые глаза да и говорит: «Ты, Митрофан Тулупов, призван в армию защищать царя, веру и отечество». — «Так точно», — отвечаю я ему. А он улыбается: «Тебя, солдат Тулупов, я назначаю младшим унтер-офицером»… Я тогда ужимаю плечи, говорю ему: «Ваше высокоблагородие, да какой из меня унтер? Я и в строю-то еще не бывал, поучиться надо». А он, шельма, опять-таки глядит на меня и говорит сердито: «Не ваше дело разбираться в назначениях, а мое». «Как изволите, — опять нее отвечаю я. — Куды пошлете, туда и пойду». А он: «Поедете с десятью солдатами в Озерное Устье, там построите для себя барак, будете ловить форель и поставлять ее во дворец Его императорского высочества Николая Второго. Это есть высочайший указ и выполнять оный возлагаю на вас». «Слушаюсь, ваше высокоблагородие!» — ответил я, и на этом мы расстались.

Наутро мне привели десять солдат: один вепс, три карела, два финна, ну а остальные русские. Ознакомил я их с указом императора, нагрузились мы провизией, получили солдатское обмундирование и выехали в Озерное. Сначала хотели обосноваться в деревне Андомская Гора, а потом отдумали и начали для себя строить дом, вот этот самый.

Митрофан улыбнулся, посмотрел на избу, продолжил: — Ну вот, за зиму построили. Лес-то рядом, возить не надо. Срубишь сосну — и под дубинушку к месту. Все сладилось. Новоселье справили. Весной стали ловить форель. Много ловили. Сами досыта ели, мужикам деревенским давали и царю посылали. Сами в Питер не ездили, петрозаводский исправник за рыбой нарочного посылал. Ну тот, конечно, парень свой, бывало, что и водочки привезет, так вечером кутили. Хоть и сладко жилось, парень, но тоскливо. Как так, думал я: наш солдат в окопах вшей кормит, умирает за Русь святую, а мы тут как на празднике, кажинный день у нас и свежак, и копченая рыба, и всего в достатке. Не хватало одного — общего языка. Всяк говорил по-своему. Сперва мы чурались друг друга, а через годик свыклись, и зажили одной семьей. Сначала я рапорты воинскому начальству писал, чтоб, значит, меня отсюда убрали, да рапорты остались без ответа.

В гражданскую войну Митрофан воевал за советскую власть. В бою за Благовещенск был ранен, вылечился, вернулся домой, женился и снова стал заниматься рыбной ловлей. Была у него семья: жена, трое сыновей и дочь. Сейчас он живет один. Жена умерла лет пять тому назад, трое сынов погибли в Великую Отечественную войну, дочь Анна утонула в озере, попала в шторм, когда возвращалась с рыбалки, и нашли ее у Насонова: волны выбросили тело на берег. Есть, правда, у старого внучка, живет она сейчас в Деревягино и часто навещает деда.

…Набежал ветерок, и стало немного прохладней. Старик после сытного обеда лежал на сыпучем песке, подставив волосатую грудь лучам теплого солнца. Вода плескалась у его ног.

— Добро стало жить-то? Как думаешь, паря? — спросил Митрофан.

— Может, и добро, кому как, — ответил я.

— Нет, ты, паря говори прямо, без всяких половинок.

— Конечно, — отозвался я, — каждому человеку дано свое, и если это свое он уважает, то и жизнь у него хорошая, а ежели не уважает, то и горе его частенько навещает. А в общем-то жизнь после войны наладилась.

— Вот, вот, наладилась, — он почесал волосатую грудь, чуть приподняв голову от песка: — А кто ее ладил? Мы, старики, ее ладили. А как? Работой ладили, не боялись ни бога, ни черта, ни самого дьявола. Вот как.

Он замолчал, посмотрел на солнце. Оно стояло уже в зените и намеревалось перевалить к западу. В небольшой роще, разросшейся вокруг избы, было единственное спасение от жары, и старик перешел в тень березки, достал из кармана серебряный портсигар, взял сигаретку и прикурил от зажигалки:

— Портсигар этот подарил мне наш летчик в июне сорок второго. Подле Бесова мыса, в малой излучине Андомы-реки, я в ту пору сети осматривал и слышу шум, а потом вижу — кувыркается самолет, и над ним что-то белое висит. Это белое тоже к земле приблизилось — парашют, а под ним — человек. Когда подошел я к нему, он был без сознания, раненный в грудь. Я кое-как остановил кровь, перевязал рану своей нательной рубахой, взвалил его на плечо и шестнадцать километров до больницы нес.

К нему в больницу много раз наведывался. Выжил он, а как стал уезжать, мне вот этот портсигар и подарил. Сказал большое спасибо, расцеловал, а потом мне за него медаль боевую выдали.

Густой дымок от сигареты путался в листьях и рассеивался. Старик закрыл глаза, видно, его одолела дремота, а я взялся за удочки.

Солнце будто от натуги стало алым. Оно скатывалось за широкую зубчатку лесного кряжа. Воздух все еще был теплый и духота одолевала меня. Выудив из озера несколько мелких лещей, я уже собирался выехать на лодке в озерное устье реки, как услышал голос старика. Он подошел ко мне посвежевший после сна:

— Идем-ка, парень, чаевничать да зорьку подтягивать. Может, на вечеринке-то и будет удача.

После чая Митрофан Прокопович сказал:

— Ты, паря, поезжай в самое устье, в бухточку от протоки Ялеги-речки. Становись и лови с богом, сколь тебе надо. Клев будет. А я с блесной поезжу на лодке, может, крупная рыбина позадорится.

В сумерках я вернулся к избе без большой удачи. В моей кошевке было несколько крупных окуней, пять ершей и подъязок. Старика еще не было. Он проезжал с дорожкой подле меня раза четыре, что-то мне кричал, но что я не расслышал. Потом он уплыл к Ялегской протоке. Время шло, ночь вступила в свои полномочия, мошкара улеглась на покой, и высоко в небе на синем челноке выплыла полная луна, прокладывая голубую дорожку на озерной глади. Озеро было в это время тихое, и причин для беспокойства о старике, ровно, не было. Я сварил уху, поел, и, выпив крепкого чая, лег и вскоре заснул.

Лучи солнца поутру заглянули в избу, мелкими зайчиками запрыгали на стене. Я проснулся, — старика не было. Я встревожился: где он? Что с ним? Вышел из дому. Вокруг было тихо, озеро гладкое, чистое, мерно покачивало воды в берегах. Солнышко вышло к орбите и лесные поляны ожили, зашушукались листьями. В густых ветвях над моей головой заговорила малиновка, потом запела московка, и, нежно позванивая в воздухе, кружился канюк, прося пить… пить… пить…

Я сразу выехал на поиски старика. Ведь не мог же он, не сказавшись мне, уехать в Сорочье поле! Но и в Андомскую Гору ехать Митрофану тоже незачем, там он ничего не оставил, ничего не забыл. Так где же он? Смутные предположения, куда мог деться Митрофан Прокопович, лезли мне в голову, и от того стало неспокойно. Я вынул из лодки снасти, вычерпал просочившуюся за ночь воду, и на веслах поехал разыскивать старика. Я знавал места, где он подолгу просиживал с удочками. Обогнув Бесов мыс и две прилегающие к нему бухточки, Митрофана но обнаружил. Но ведь он не иголка, которую трудно сыскать в траве. Искать все равно надо. Сначала обследую все закоулки озера, а уж потом поплыву к Ялегской протоке. На поиски его на озере Онего я потратил больше полдня, и надо ж такому случиться: искал все не там, где было надо. Направившись в Ялегскую протоку, я сразу увидел стариковскую лодку, а потом и самого Митрофана. Он лежал без сознания на дне лодки. Рядом с лодкой, запутавшись в густой тресте, вверх брюшком покачивался заливавшийся водой огромный лосось. Я припал к сердцу старика, послушал и убедился в том, что он еще жив. Он запутался в жилке дорожки. Крепкая леса обвилась вокруг его туловища, прошла под левой мышкой и через шею. «Умный рыбак, а как допустил такое?» — я стал освобождать старика от лесы, ножом перерезал ее в нескольких местах. Митрофан пришел в себя, отдышался и тихо проговорил:

— Чуть было из лодки не выпал, но удержался все же. А лосося, паренек, ты себе возьми.

Потом передумал, резонно проговорил:

— Лучше, паря, ты лосося в детдом отдай. Пусть ребятишки едят, да деда вспоминают. — И снова впал в забытье.

Я привязал лесу от лосося к своей лодке, пересел на стариковскую ладью и что было силы стал грести, стремясь быстрее доставить старика к Андомской Горе и сдать там в больницу. Но близок локоть, да не укусишь. Хоть и видна была Андомская Гора, однако до нее еще шесть километров. Я смозолил руки, весь вспотел и стал ослабевать: как никак мне тоже под семьдесят. Через сорок минут я добрался до причала, взвалил старика на плечи, и вскоре был уже в больнице. Осмотрев Митрофана, врач подошел ко мне, тихо сказал:

— Застой крови, видно, леса крепко стянула старика, раз кровоточили те места, где она прошла.

— Выживет? — с волнением спросил я.

— Такие не умирают, — ответил врач. А я крепко пожал ему руку, вышел из больницы и поплыл обратно. Лосось был по-прежнему на месте, вверх брюшком. Я подцепил его багориком за жабры и, надо признаться, с трудом втащил на дно лодки. Он был велик и весил, по всей вероятности, не менее пуда.

В тот же день я отвез лосося в детский дом, а сам уехал в Вытегру. Через неделю я приехал навестить старика. Встретил он меня почтительно, даже расцеловал. Когда я засобирался домой, он из-под подушки вытащил серебряный портсигар и сказал:

— Без худа добра не бывает. Спасибо за все. Я дарю тебе самое дорогое — портсигар летчика, пусть он будет у тебя. Когда станешь закуривать, вспомнишь и меня и летчика.

Я принял этот бесценный сердечный дар, и теперь, когда достаю его из кармана, прикуриваю от зажигалки, вмонтированной в него, всегда вспоминаю доброго, умного старика.