На войне под наполеоновским орлом. Дневник (1812-1814) и мемуары (1828-1829) вюртембергского обер-лейтенанта Генриха фон Фосслера

Глава первая

В начале февраля месяца 1812 года пришел с таким нетерпением ожидавшийся приказ о призыве из отпусков. Теперь у нас было полно забот, но это было радостное время. Несколько дней отпуска я использовал для того, чтобы попрощаться с моей матерью, братьями и сестрами в Тутлингене.

Прекрасным весенним днем — это было 17 февраля 1812 года — мы покинули наши гарнизоны в Эхингене, Ридлингене и Блаубойрене, и выступили в поход в вюртембергскую низину{308}. Через бывший гарнизон в Цвифальтене марш шел через Штутгарт до Эглосхайма около Людвигсбурга, куда мы прибыли 20 февраля. Через день, в Людвигсбурге генерал-инспектор кавалерии генерал фон Диллен{309} проводил смотр, после этого был смотр короля{310}, но полковник{311}, не бывший в большом фаворе, не удостоился со своим полком особой милости ни в глазах первого, ни в глазах второго. 23-го мы снова выступили в поход и 24-го прибыли в местность около Хайльбронна.

Здесь был сборный пункт для вюртембергского армейского корпуса, а луг около Хайльбронна — место, на котором король в последний раз видел 14/15 своих прекрасных войск.

Здесь, в прекраснейшей части отечества, каждый по возможности еще наслаждался жизнью. После 15-дневного пребывания, в течение которого муштре и смотрам не было конца, армейский корпус под верховным командованием кронпринца выступил 4 колоннами — егерский герцога Луиса одним из последних — и через Хайльбронн, Нойштадт, Эринген и Кюнцельзау направился в Вайкерсхайм{312}. На марше через Вюртемберг никто не был избавлен от известного беспокойства перед представлявшимся все еще возможным возвращением в гарнизон, так как определенность войны не была подтверждена ни командующим генералом, ни непосредственно ему подчиненным генералом фон Шелером. Ни в одной газете также не упоминалось о грядущем начале войны. Уже когда пришел приказ о возврате из отпусков, мы ожидали войны с Россией, а направление нашего марша подтверждало это мнение, но мы все еще сомневались в определенности войны.

Однако когда мы пересекли границу отечества, сомнения отпали, никто уже больше не опасался возвращения, тяжесть свалилась с души, и солдаты пели: «Мы идем в Россию, братья». Были нетерпеливые ожидания: хотя мы и не ждали в России золотых гор, но полагали все же, что найдем в изобилии красивейших и лучших лошадей (самое горячее желание кавалериста) и пропитание.

Никто не думал о русской зиме, никто не мог составить себе о ней представление. Хотя некоторые [из нас] и говорили осмотрительно: Ну подождите!, они натыкались на глухую стену. Да и что толку, если бы у нас отняли ослеплявшие нас химеры? Не лучше ли, когда солдат радостно идет в бой, чем когда он в предвидении ужасных мук и лишений лишь нехотя следует своему ремеслу? Так, на подъеме, мы и шли, вполне довольные тем, что для отдыха был определен лишь каждый 6-й день. В Вюрцбургской земле мы нашли не столь хорошие квартиры, как в Вюртемберге, хотя эта местность превосходит последний по плодородию и зажиточности. Самой прекрасной части долины Майна мы не видели. Наш путь проходил, как это обыкновенно случается при больших передвижениях войск с легко вооруженными, не всегда по шоссе. По крайней мере, в Вюрцбурге и в саксонских герцогствах искусственно построенные дороги вообще есть лишь в небольшом количестве. В Хильдбургхаузене я имел честь докладывать герцогу{313} о проходе нашего полка. Там и в Шлойзингене мы уже могли найти подтверждение истинности пословицы о саксонских девушках{314}.

23 марта последняя колонна шла через Тюрингский лес. Мне очень понравились эти горы, и не случайно. Недалеко от Фрауэнвальде, самой высокой точки на этой дороге, есть пункт, откуда взгляду представляются в богатом разнообразии самые красивые части этой прекрасной гряды, устремленные к небесам лесистые горы с глубокими приветливыми долинами. Живописные руины знаменитых замков — Гляйхен- бург, Ильменбург, где обитал бравый Гаспер-а-Спада{315}, и другие — напоминают о золотом веке немецкого могущества. По ту сторону гор лежит милый городок Ильменау. Местность все еще остается гористой до Рудольштадта, куда нам посчастливилось идти по очень романтичной долине и по которой течет, а иногда бушует, Шварцах, мимо почтенного Шварцбурга. Лишь отсюда открывалась собственно Саксония. Практически обойдя красивую долину Заале, мы шли через несколько незначительных саксонских городков, таких как Рода, Айзенберг и Кроссен, и через более крупный Цайц. В последний день марта прибыли в окрестности Лейпцига, где нам дали некоторое время для отдыха.

Около Лейпцига мы в первый раз встретились с французами. Уже до того нам настоятельно рекомендовали избегать всяческих конфликтов с ними, но в первый же день человек 20 конскриптов, которые своим неподобающим поведением хотели, очевидно, проверить немецкое терпение, могли бы устроить серьезную сцену, если бы храбрый вахмистр Бек вел себя менее твердо.

До сих пор наши ожидания не только не были обмануты, но, наоборот, еще и подогреты. Уже в отечестве у нас были хорошие квартиры и в избытке изумительного вина одиннадцатого года (Eilferwein){316}. В Вюрцбургской земле квартиры с точки зрения еды были, правда, менее хороши, но за великолепным майнским о скудной пище быстро забывалось. В Тюрингии нас принимали уже по саксонскому обычаю, и чем ближе мы приближались к Лейпцигу, тем больше нам нравилось у наших хозяев. Прекрасная Саксония тогда по большей части отдохнула от тягот войны 1806 года{317}, а хорошие урожаи вновь принесли поселянину большее благосостояние.

Радушие и добросердечность, с которой саксонский бюргер повсюду снабжал нас тем, что давали коровы и телята, приводили нас в изумление; наоборот, саксонский дворянин не всегда мог похвастаться тем же. Последняя война, возможно, оставила у некоторых из них глубокие раны, но мне казалось, что там и сям семьи разорятся или уже разорились из-за чрезвычайно выросшей роскоши. Это, и резкий контраст между некоторыми помещичьими и коронными деревнями в сей благословенной стране говорили не в пользу саксонского дворянства, и легко можно было увидеть, что в своем сословии оно не было исключением из правил. Но все же отдельные исключения мне встретились, — например, граф фон Хоэнталь{318}, во дворце которого, Кнаутхайн под Лейпцигом, я провел несколько дней, и некоторые другие из высшего дворянства. В целом же и везде жалобы на притеснения помещиков очевидно относились только на счет мелких дворян. На всем протяжении похода до сих пор мы постоянно жили очень весело. Разные забавные случаи, которые приключались с тем или иным из нас на квартирах, рассказывались на остановках или за добрым завтраком собравшегося офицерского корпуса. Не проходило дня, чтобы не случилось чего-нибудь в этом роде, и если анекдоты, возможно, не всегда были правдивы до буквальности, зато занимательны. Особенно веселил добродушный бравый Х-н{319} со своими однодневными интрижками и наивными идеями. Приятного собеседника я, расквартированный обычно с полуэскадроном по деревням, нашел в лице лейтенанта К.{320}, который наряду с его научной образованностью был мне очень дорог и из-за своего певческого дарования.

На пути из Хайльбронна до окрестностей Лейпцига мы проходили через разные красивые местности, видели много милых городков и состоятельных деревень и стояли у разных хозяев. Одна из моих самых приятных квартир была у окружного писаря Гайссе в Мариенбургхаузене у Хасфурта. Прямота этого человека и заботливые хлопоты [его] жены очень расположили меня к этой семье. Обязан я благодарностью и некоторым другим хозяевам — в Фрёштокхайме в Вюрцбургской земле, в Мартинроде у Ильменау, в Кумбахе у Рудольштадта и в Унтер-Шведнице под Цайцем — за их заботу и внимание, оказанное нам как немцам. Во дворце графа Хоэнталя в Кнаутхайне меня приняли с замечательным гостеприимством, а в его хорошо подобранной библиотеке я нашел превосходное развлечение. По случаю смотра, устроенного нашим кронпринцем, я осмотрел город Лейпциг, Плейссенбург и прекрасный филиал магазина Мейсенского фарфора. Осмотреть и многие другие достопримечательности не позволил недостаток времени. Да и в Кнаутхайне мне было так хорошо, что я не хотел надолго отлучаться оттуда.

Но прекрасное время там длилось только с 1 по 6 апреля включительно. Приказ французского императора отзывал нас из великолепных окрестностей Лейпцига во Франкфурт-на-Одере. Мы догадывались, что нам еще долго теперь не будет так хорошо, потому что Саксония по ту сторону [Эльбы] не обещала столь же приятного времяпрепровождения, а от Бранденбурга мы ожидали еще меньше, потому что после 1806 и 1807 годов вюртембержцы были известны тамошним жителям не с лучшей стороны{321}.

Глава вторая

7 апреля мы покинули наши постоянные квартиры, прошли парадным шагом по Лейпцигу, 9-го краем миновали поле битвы под Торгау, которое я с удовольствием осмотрел бы поближе, видели еще только строящуюся крепость и в тот же день перешли через Эльбу.

В Торгау знатоки восхищались выправкой и состоянием нашего полка. 10-го через приятный городок Херцберг мы добрались до Франкенхайна, где священник очень мило развлекал нас анекдотами, из которых мне особенно понравился один об экзамене кандидата богословия (Nescio; Nestis? Nescit!){322}. На следующий день на квартирах в Бесдау конно-егерский полк герцога Луиса был извещен, что по непосредственному приказанию императора Наполеона он будет отделен от вюртембергского корпуса и поступает далее под командование бригадного генерала Орнано и дивизионного генерала Ватье-де-Сент-Альфонса вместе с силезскими уланами и 6-м польским гусарским полком. С этой целью ему надлежит незамедлительно и без дальнейших указаний двинуться во Франкфурт[-на-Одере] и соединиться там с корпусом этих генералов{323}. После многочасового марша через Лаузиц, где вендский язык крестьян был причиной многих недоразумений, у Коссенблатта мы вошли в Бранденбургскую марку. В Мюльрозе кронпринц в последний раз делал нам смотр, в тот же день мы достигли Франкфурта-на-Одере, где и произошло наше окончательное разделение с вюртембергским корпусом.

Разумеется, было большой наградой, что наш полк особо определен императором Наполеоном для соединения с дивизией генерала Ватье, которая предназначалась для авангарда большой армии. Мы это чувствовали и хорошо сознавали, что перед нами открывается широкое поле для стяжания славы и чести. В этом отношении мы были довольны распоряжением французского императора; но, с другой стороны, было и то, что говорило против объединения с французами. Последние привыкли тогда смотреть сверху вниз с известным гонором на рейнские союзные войска, а если те попускали, то и издеваться над ними. Они могли причинить нам разные неприятности, от которых свой полк не всегда мог защитить даже самый решительный полковник. В любом случае, даже если мы хорошо поставили себя с французами, мы не могли рассчитывать на их поддержку, которую могли бы потребовать и получить в нашем армейском корпусе, по крайней мере, насколько это позволяло время и обстоятельства. Кроме того, это отдаление внушало нам справедливые опасения относительно лечения в будущем наших больных и раненых, поскольку нам было слишком хорошо известно пренебрежение, а иногда и жестокость, с которыми французские врачи имели обыкновение обращаться со своими больными и ранеными. Было также неясно, сможем ли мы ужиться с силезскими уланами — обстоятельство, которое могло оказать большое влияние на нашу собственную судьбу{324}. При взвешивании всех этих обстоятельств нам вполне можно было умерить радость от оказанной нам чести, и если бы мы могли выбирать, мы остались бы вместе с нашими соотечественниками и охотно делили бы с ними радости и горести{325}.

От Лейпцига до сих пор наш марш проходил по менее хорошей местности. Деревни и квартиры у вендов позволяли составить не самое лучшее мнение об их зажиточности, внутренность их домов была отмечена бедностью и нечистотой. В Бранденбурге мы чувствовали себя совершенно непрошеными гостями, очень часто бывали жалобы на плохие квартиры, которые, однако, нельзя приписать только недостатку добрых намерений у жителей, но отчасти и матери-природе. Она обошлась с окрестностями Франкфурта[-на-Одере] как мачеха, снабдив их огромным количеством песка — кое-где в том числе наносного песка. Ненависть франкфуртцев против нас была особой причиной нескольких неприятных инцидентов.

Один из красивых маленьких городков между Лейпцигом и Франкфуртом — Люббен, насчитывающий около 6000 душ. Франкфурт относится уже к числу больших городов — по крайней мере по господствующему там тону. Город лежит непосредственно рядом с Одером и отлично подходит для торговли и судоходства, так как реку здесь отличает очень значительная ширина и глубина. В мирные времена в этом городе, должно быть, немалое оживление. Здесь у меня было больше свободного времени, чтобы осмотреться, по сравнению с Лейпцигом, и я его использовал по назначению. Никаких диковинок я, правда, не увидел, но я их не искал. Тем более меня занимали жизнь и занятия жителей этого города, ибо как значительна разница между климатом Бранденбургской марки и южной Германии, так и жители этих двух местностей заметно отличаются друг от друга по их обычаям и образу жизни. Северный немец{326} отличается от южного большим лоском и искусством в общении, тогда как южный немец более прямой, открытый, честный. Отличительная особенность характера южных немцев — добродушие, тогда как у северного немца собственное Я затмевает все остальное.

Хотя и говорят, что мораль у нас падает все ниже, ей, однако, еще долго придется опускаться, чтобы оказаться на той же ступени, что отличает по крайней мере большие города Северной Германии. Возмущает, когда слышишь на каждом шагу от уличных мальчишек 6—8 лет, «Не прикажете ли хорошеньких мамзелек?» Я полагаю, если у черни падение нравов настолько глубоко, то и у среднего класса оно должно быть не меньшим, поскольку я слышал, как подобным образом окликали не только военных, но и хорошо одетых штатских, про которых уличные мальчишки не могли знать, чужаки они или местные. И это касается не только Франкфурта, но и более или менее всех больших городов Северной Германии{327} — главным образом, однако, тех, где долгое время стояли пришлые солдаты, особенно французы.

Жители Франкфурта не уставали сообщать нам очень невыгодное представление о Польше, которую мы теперь частично должны были пересечь, — или, вернее, хотели сообщить, потому что мы ни секунды не сомневались в преимуществе польских квартир перед бранденбургскими. Впоследствии, однако, мы узнали, что пруссаки были правы и их невеселые картины нельзя было приписать только их настрою против нас.

Глава третья

16 апреля новый бригадный генерал Орнано делал смотр, выразил удовлетворение нашей выправкой и пожелал нам удачной дороги в Польшу. После перехода через Одер мы направились по дороге в Познань. Еще в тот же день мы проходили мимо поля битвы при Кунерсдорфе, но не имели возможности осмотреть его поближе. Начиная от Франкфурта местность становится все более печальной, пустынной, земля — все более песчаной, но в течение 2 1/2 дней мы все еще были на немецкой земле, пока 18 апреля не вошли в великое герцогство Варшавское. Первое польское местечко, городок Чермайсель, как мы полагали, должен был быть одним из самых дурных в Польше, но второй был хуже, третий еще более убогий и так далее. Хотя в этот день мне еще посчастливилось найти пристанище в бенедиктинском монастыре Парадиз. Внешность и внутренность свидетельствовали о достатке, но относящаяся к монастырю деревня и ее жители были совершенно нищие. Маленький ручей образует здесь границу между Польшей и Силезией, и с силезской стороны на нем также стоит деревенька. Ее не сравнить ни с одной из наших деревень, и тем не менее она представляла собой резкий контраст с польской, вероятно потому, что здесь не хозяйничали попы.

Попы, очевидно, везде одинаковы и похожи, сказал я себе, но все же злился. Меня угощали хорошо и поили польским вином, которое как таковое я должен был признать неплохим. Мои солдаты ели у баварцев кислую капусту и картофель и пили сивуху, [которая была] хуже, чем в других польских местечках без монастыря. Большая часть жителей тут все еще знает немецкий. На следующий день поход шел через большие равнины, которым редкие деревни, построенные как наши свинарники, сообщают еще более грустный вид. Когда после 8-часового марша я был деташирован с двумя взводами в деревню Ловин, я спросил сопровождающего о расстоянии до нее. Упертый поляк понимал меня не более, чем я его. Я хмуро последовал за ним и не нашел в этом местечке ни одного человека, который понимал по-немецки. Еще никогда я не чувствовал себя так неприятно, никто не понимал меня, нечистота людей была мне не менее отвратительна, чем нечистота их жилищ. Ненастная погода вынудила меня остаться в хлеву, который в Польше называют домом и комнатой. Когда я сравнивал мою квартиру в Кнаутхайне с этой, я готов был оплакивать свое положение и этих людей. Но я утешал себя, размышляя, что я не один в таком положении, но что и весь мой полк расквартирован примерно так же и испытывает такие же мучения из-за грязи, как и я. Это очень в природе человека — ощущать свои собственные неприятности менее глубоко или даже утешаться, когда знаешь, что твои собратья находятся в том же положении. Этот и 2 следующих дня, когда у меня были похожие квартиры, были мне очень тягостны, и я полагал, что хуже, наверное, мне быть уже не может. Как же я был бы счастлив, если бы это действительно было так!

В последующие дни монотонность нашего пути не способствовала тому, чтобы привести меня в лучшее настроение, но я постепенно привыкал к своему новому положению и вскоре стал находить его более удовлетворительным, так как уже выучил самые необходимые польские слова. 22 апреля пополудни мы достигли местности в окрестностях Познани и, к моей великой радости, были направлены для дневки в деревни немецких колонистов. Лучшее обустройство этих деревень и чистота жителей привела меня в восторг; казалось, я снова в Германии. Я считал своим долгом сначала спросить поселян, как долго они здесь и как им тут нравится. Привязанность этих добрых людей к своему бывшему отечеству, которое они сами никогда не видели, но о котором говорили с восторгом и обстоятельностью, так, как будто бы они жили там долгие годы, порадовала меня. Но уверения, что исконные жители их ненавидят, а также притесняют их и что поэтому они не могут быть благодарны своим предкам за перемену отечества, были огорчительны. Лишь немногие из них говорят на местном языке, хотя и родились здесь. Может быть, это также способствует тому, что они вынуждены испытывать от исконных поляков ненависть и давление. На дневке у меня было время дополнить свой дневник и еще раз обдумать марш в Польше. При этом тяжестью на сердце легли уверения нескольких образованных поляков, что за Познанью местность еще хуже. Пока у меня в общем было всего 3 совсем плохих квартиры, где я ночевал с моими хозяевами в одной комнате вместе со всем их уважаемым семейством — свиньями, козами, телятами, гусями, утками и курами. В Хельмо у Пинне я был во дворце графа Станицкого. Хотя сам он отсутствовал, но на основании разностороннего образования его молодых сыновей мы могли составить благоприятное впечатление об интеллектуальном уровне отца. Как обстояло дело с его нравственным образованием, я не знаю, но его деревня и крестьяне были совершенно нищие.

На следующий день при посредничестве командира моего эскадрона я был приглашен вечером к графу Пружимскому. Граф был малообразованный и вздорный, но с шляхетским гонором, графиня — чопорная матрона и, очевидно, еще более гордая. Дочь красива и хорошо сложена, талантливая, но очень заносчивая. Хорошенькая племянница, молодая вдова, похоже, не находила удовольствия в своем вдовстве и одобрительно смотрела на то, что расквартированный у графа плотно сбитый лейтенант любил с ней побеседовать. Угощение у старого графа было аристократично, но скудно; изысканные блюда, но их не хватало и для половины гостей; напиток, сравнимый скорее с уксусом, чем с пивом; на десерт — наперсток кислого венгерского. Перед ужином молодая графиня продемонстрировала свои музыкальные таланты, действительно заслуживавшие похвалы, а от исполненного ею вместе с младшей сестрой казачьего танца все были в восторге. Мы не могли оторвать глаз, и ничто не могло быть менее своевременным, чем известие, что в столовой накрыто. Несмотря на скудный ужин, я остался очень довольным, пока очарование не улетучилось по дороге на квартиру при виде жалких хлевов для людей.

24 апреля я с сожалением расстался с добрыми немцами, пожелал им счастья, которое они, впрочем, вряд ли нашли и до сего дня, и отправился в Познань. У Демзена, другой деревни немецких колонистов, полк соединился вместе и оттуда парадным строем прошел через Познань. Огромное число ветряных мельниц, окружающих на небольшом расстоянии город и которых особенно много при въезде в Познань с этой стороны, удивило нас так же сильно, как и напугало наших лошадей. В городе много добротно выстроенных, возникших при прусской власти улиц{328}, и он отличается в лучшую сторону от большинства польских городов.

На другом конце города мы перешли через Варту и направились в Гнезно. Мой эскадронный командир был в этот день в деревне, которая, если я правильно услышал, называется Кошалковикорски, на квартире у шляхтича, 2 дочери которого были помолвлены с польскими офицерами-уланами. При прощании со своими возлюбленными они якобы дали клятву, что не проронят ни звука с чужими мужчинами. Не знаю, как долго они соблюдали ее, но знаю только, что во время пребывания вюртембержцев они своей клятвы не нарушили, а управляющий шляхтича рассказал, что со времени данного обещания не прошло еще 14 дней. Мы же принимали этих дам за немых, и неоднократные уверения откровенного управляющего так и не смогли нас убедить в обратном и в истинности его рассказа.

На следующий день мы достигли Гнезно. Это довольно большой, но плохо выстроенный город, резиденция архиепископа, широко известный благодаря многолюдному конскому рынку. На моей квартире в Чечнигролевски у меня был очень любопытный хозяин, у которого как раз был в гостях еще более любопытный сельский священник. Оба очень настойчиво расспрашивали обо всех землях, которые мы уже прошли, и особенно о нашем отечестве, о его климате, культуре и устройстве. Никто из обоих господ не был за пределами Польши, и оба знали о своем отечестве не более того, что они живут в лучшей части Польши и что их страна, очевидно, уступает южным краям в климате и, возможно, в культуре. Мои рассказы не могли поэтому вызвать ничего, кроме удивления, и после того, как несколько часов подряд я рассказывал им о Вюртемберге, о мягком климате, о культуре страны, о жителях и их образе жизни и, наконец, о благословенном 1811 годе, они превозносили до небес южную Германию, были полностью убеждены, что это истинный рай, и смотрели на меня другими — я бы даже сказал, завистливыми глазами. Моему графу так понравилось, что он ничего не жалел, чтобы показать, какой я дорогой гость, а я сам совершенно погрузился в приятные воспоминания. Этот день был одним из лучших, проведенных мною в Польше.

На следующий день наш путь лежал через несколько мелких скверных городков, в одном из которых — Радчееве — проживало много вюртембержцев. При виде соотечественников они очень обрадовались и живо расспрашивали о своих родных местах и знакомых, живописуя при этом свое печальное положение в Польше так, что сердце разрывалось.

30 апреля на больших баржах мы пересекли Вислу, 3 мая вышли из великого герцогства Варшавского, у Илиенбурга (Иллово) вступили в Восточную Пруссию и 6-го заняли кантонир-квартиры у Найденбурга.

Радость от выхода из Польши и вступления в Восточную Пруссию была всеобщей и неописуемой. Если раньше из-за неприветливости бранденбуржцев и плохих квартир мы пеняли на всю Пруссию, то теперь благодарили Бога, что Он снова позволил нам быть среди людей. Впрочем, чтобы не быть несправедливым к полякам, я хочу сделать здесь несколько замечаний, которые бросаются в глаза каждому путешественнику при въезде в Польшу, и в подтверждение моих сведений привести несколько анекдотов. Перед этим я лишь должен заметить, что благосостояние и скромность, к которым я привык по своему воспитанию, законность и обыкновенное гражданское сознание, которыми я обязан моим добрым родителям, заставили меня чувствовать некоторые острые углы в Польше более болезненно, чем их, возможно, воспринял бы кто-нибудь другой.

В Польше нацию составляет лишь шляхта. Главная черта в характере дворянства — гордость, следствие бывшего порядка, при котором каждый шляхтич не только имел право голоса при выборе короля, но и сам мог выдвинуть свою кандидатуру. Обычно шляхтич — тиран по отношению к своим подданным, но раболепствует перед высшими; он подозрителен, злобен и вероломен по отношению к своим соотечественникам. Даже общие интересы не всегда способны объединить его с другим; его собственный интерес стоит выше интересов отечества либо же он объявляет первое вторым. Польша всегда была разделена на партии. Могущественные люди примыкали к той или иной, но ни один из них не был способен дать своему отечеству покой, несвойственный для выборной державы. Излишества и любовь к роскоши ввергли некоторые семьи в нищету, другие заставили предать отечество и в конце концов уничтожили нацию. Косчинско{329} и другие бравые люди не могли остановить всеобщего разложения, напрасно они пытались спасти страну. Она была разорвана [на части], но способ, каким это произошло, не благоприятствовал тому, чтобы завоевать сердца нации или, вернее, дворянства в пользу нового отечества. Хотя в своей части Пруссия делала все возможное для подъема страны и на следы ее владычества до сих пор смотрят с одобрением, но дворянство видело в ней только своего угнетателя и не замечало хорошего. Благосостояние дворянства снова выросло, но это его не радовало, потому что оно ничем не хотело быть обязанным своему врагу.

Когда Наполеон пообещал снова возродить Польшу к жизни, дворянство охотно взялось за оружие; оно не жалело ничего и охотно жертвовало деньгами, имуществом и кровью. Наполеон, вестник свободы, был обожествлен. Но он не восстановил польскую державу, а создал герцогство Варшавское и своими высокими налогами и раздутой военной мощью довел страну до изнеможения. Однако поляк видел в этом лишь временное явление и выносил все терпеливо. Новая война с Россией, надеялся он, снова вернет Польшу самой себе. В этом были его желания и стремления, отсюда проистекала его любовь к Наполеону. В герцогстве Варшавском, при верховной власти Саксонии, с польским дворянством считались мало; в Польском королевстве оно надеялось снова вернуть потерянные привилегии, улетучившееся благосостояние и высокий престиж. Дворянство гордилось своими прошлыми привилегиями и теми, кто возвещал им восстановление державы.

В Южной Пруссии дворянство стало зажиточным, в герцогстве Варшавском оно было бедным, но память о былом благосостоянии еще жила в нем. Частью из-за природной склонности к роскоши, которую еще усилило воспитание, частью потому, что оно не видело в этом необходимости, дворянство не привыкло к разумной экономии. Неизбежными последствиями этого стали обнищание и скудость. Некоторые примеры могут подтвердить эти последние характеристики. В Корнове, в 2 днях похода от Гнезно, я встретил шляхтича, который обильно оклеил окна своей комнаты бумагой, который не мог достать достаточно дров для отопления залы, черты которого были отмечены печатью голода, но чьи дочери, несмотря на все это, были одеты в шелка и за ними ухаживала одетая в муслин горничная. Схожий случай был с другим офицером моего полка — только там роскошь была еще большей, а домашнее благосостояние пало еще ниже, потому что вся дворянская семья пользовалась, на патриархальный манер, одним бокалом и одной вилкой, не имея скатерти. А расквартированному офицеру из-за отсутствия помещения в доме была предоставлена постель рядом с дочерьми дома на голой соломе.

Бюргерского сословия в Польше не существует. Итак, еще лишь несколько слов о крестьянах, не могу сказать — «о крестьянском сословии». Они вырастают рабами дворян, точно как скот, они не учатся ни читать, ни писать, и все, чему наставляют их родители, заключается лишь в немногих простых приемах и работах земледелия. У них нет собственности, их имущество принадлежит дворянину, он велит крестьянам обрабатывать большую часть своей земли и оставляет им лишь такой участок, какой им требуется, чтобы прокормить свою семью. Излишки избыточного урожая крестьянин должен уступать шляхтичу, так же как в противоположном случае свое содержание он должен ожидать от милостей шляхтича. Рожденный рабом, рабом воспитанный, крестьянин не знает иных чувств и потребностей, кроме животных. Он терпеливо подчиняется самым варварским прихотям своего господина и почтительно целует ногу, которая только что топтала его. По большей части бесчеловечное обращение делает его бесчувственным и безразличным. Он едва осмеливается дышать в присутствии своего господина. Если милость последнего оставила ему несколько грошей, он одурманивает себя водкой и из получеловека превращается в скотину. Тяга к воровству, которую можно повсеместно встретить у поляка-простолюдина и которой должен опасаться всякий путешественник, коренится не в алчности, но в неудержимой тяге к водке. От рабства проистекает и безграничная нечистота, которую можно встретить почти во всех крестьянских домах без исключения и которая распространилась на весь образ жизни и обычаи жителей. Вообразите комнату, внешние стены которой состоят из практически не обтесанных положенных друг на друга бревен, щели между которыми законопачены мхом, необструганные двери заперты деревянным засовом, три оконных проема в 1 и полтора фута{330}, в одном из которых стекло, а в двух других только деревянные створки, землебитный пол, узкие скамьи у 2 стен, 1 небольшой неструганый стол, 1 круглая печь с деревянным дымоходом сбоку от печки, 2 так называемых нар друг на друге в качестве ложа для людей, а в остальном пространстве комнаты полдюжины гусей, уток, кур, несколько поросят, коза или даже козел, теленок и 1 корова, — вот вам картина комнаты в польском крестьянском доме и наших квартир в Польше.

Глава четвертая

Наше кантонирование при Найденбурге продолжалось всего 3 дня, по истечении которых из-за подхода отставших баварцев нас передвинули на один дневной переход дальше. Мы заново заняли кантонир-квартиры между Пассенхаймом и Вартенбургом. Удача привела меня в дом помещика Фрейтага в Паттаунене, где я провел 12 очень приятных дней. Моя умеренность и забота о сохранении хорошей дис-

циплины очень расположили ко мне семью Фрейтаг, и лишь с большой неохотой они расставались со мной. Но мне не суждено было здесь остаться, и 23 мая, сопровождаемый сердечными пожеланиями этих добрых людей, я выступил, с тем чтобы занять новые кантонир-квартиры у Рёсселя. Через день я был послан с командой в 12 человек для поддержания коммуникации с аванпостами в Голдапе, до которого я добрался 26-го, пройдя мимо красивого древнего монастыря, называемого Святой липой, через Растенбург и Ангербург и увидев по дороге еще много богатых поместий, так называемых амтов, как Попиоллен и Шперлинг. Там [в Голдапе] я сменил прусского гусарского лейтенанта фон Тешена и кроме моей главной [почтовой] станции должен был занять еще 2 вспомогательные. За мое 8-дневное пребывание, в течение которого я стоял на квартире у доброго амтмана Ройтера из Вальдаукаделя, мне стали так дороги мой хозяин, чиновник юстиции округа и бургомистр города, что я с большой неохотой расставался с ними. У жителей Восточной Пруссии я обнаружил больше добросердечия, открытости и приветливости, чем у бранденбуржцев. Та часть Восточной Пруссии, которую я видел до сих пор, в основном очень плодородна; горожанин и селянин живут хотя и не в изобилии, но, как правило, без особых забот о пропитании. Города хорошо выстроены, отдельные дома с большим вкусом. Особенно мне понравились очень большие рыночные площади в городах, так называемые рынки (Ringe), которыми, по-видимому, жители очень дорожат. Деревни свидетельствуют о некоторой бедноватости, не будучи, однако, бедными в полном смысле слова, и обычно содержатся в чистоте.

Глава пятая

До сего дня, за исключением марша через Польшу, я прожил хорошее время, во всей моей предшествующей жизни я мог насчитать немного дней страданий и ни одного — беды. Теперь же мне предстояло не только увидеть, но и прочувствовать самому все мыслимые самые ужасные сцены несчастья, бедствий и нужды. Но пока я совсем не думал об этом. Хотя золотые мечты о России благодаря рассказам поляков и пруссаков улетучились и я протрезвел, но ни я, ни остальные не имели и понятия о том ужасе, который нам предстоял.

С менее легким сердцем я выступил 4 июня к Олецко. Через несколько дней я встретился со своим полком и 14-го во второй раз вступил в герцогство Варшавское. В Вирбаллене нам еще на несколько дней был дарован отдых, который был использован для реквизиции продовольствия в окрестностях. По приказу Наполеона каждый полк обеспечивал себя продовольствием на 23 дня. Усиленные команды рыскали по всей этой части герцогства Варшавского, обыскивали дома, забирали все найденное из продовольствия, оставляя жителям лишь 8-дневный запас. Я тоже был с одной из таких безобразных команд, и меня до сих пор охватывает дрожь при этом воспоминании. Через 8 дней, при переходе через Неман, большая часть награбленного была оставлена — не знаю, по верховному ли приказу или по настоянию французского комиссара, — но точно известно, что они потом продали эти огромные припасы за большую сумму{331}.

18 июня большая армия стала собираться ближе друг к другу, большие массы войск продвигались к берегу Немана. Небольшой прелюдией стал войсковой смотр дивизионным генералом Монбреном примерно 10 000 кавалеристов у Мариамполя. Но еще в тот же день мы полагали, что будем открывать поход, поскольку несколько часов продвигались вперед на резвой рыси. 22 и 23 июня необозримые плотно слитые массы двинулись наконец-то по широким равнинам полным ходом к пограничной реке и ждали лишь сигнала к переходу. Уже на протяжении нескольких дневных переходов французская армия отметила свое продвижение грабежом и опустошением бедной страны — что же должно было быть теперь, в земле неприятеля?

Вечером 23 июня в часе пути выше Ковно были беспрепятственно наведены 2 понтонных моста, и несколько кавалерийских полков стали переправляться на тот берег.

24 июня утром с рассветом начался переход Великой армии через роковую реку. Было великолепное утро; но после обеда горизонт обложила ужасная гроза и пошел ливень. За два дня, включая ночи, в течение которых полки и корпуса все время теснили друг друга, переход был завершен.

Дивизия генерала Ватье де Сент-Альфонса в авангарде армии продвинулась за 2 1/2 дня через Румзишки и Цисмори до Собилишек на полпути к Трокам. Показывавшийся там и сям в незначительных количествах неприятель быстро ретировался, не желая попытать счастья [в сражении] с нами. Вечером 26-го неприятель показался в значительных количествах, но увидев нас, готовых к атаке, вскоре повернул назад. 27-го армия стала концентрироваться для сражения у Вильны с российской армией, но русские лишь сожгли главные магазины в Вильне, разрушили мост через Вилию и позволили Великой армии почти без потерь вступить 29-го в Вильну. Отсюда по двум дорогам Великая армия устремилась вперед со всей возможной быстротой, чтобы догнать бегущих русских, которые отступали к Динабургу. Наша дивизия придерживалась боковой дороги, которая идет через Видзи и Браслав. Легкая кавалерия неприятеля создавала почти ежедневно видимость, что хочет остановиться, и вступала в мелкие стычки с нашей; потери с обеих сторон были незначительными, но русские достигли своей цели — задержать наше продвижение. У Свинцян 4 июля должна была быть дневка, и вот тут русские напали, что лишило нас по меньшей мере половины пользы от дня отдыха.

5 июля очень рано корпус снова выступил и через 1/2 часа нагнал намеренно неспешно отступавшего противника. Атака должна была вскоре начаться, но еще скорее большая часть русского арьергарда отошла, расставив часть своих застрельщиков справа и слева от дороги, насколько это позволяла местность.

При непрерывной перестрелке и с отдельными вылазками со стороны русских через 5 часов, очень вымотанными, мы подошли к высоте рядом с деревней Давгелишки, на которой генерал Витгенштейн и герцог Александр Вюртембергский заняли позицию, представлявшую из-за болотистого ручья перед ней, множества болот и густого кустарника значительные трудности для нападения.

Король неаполитанский, возглавивший 2 дня назад весь кавалерийский корпус, сначала переставил нашу бригаду вперед во главе атаки, под хорошо организованный артиллерийский огонь неприятеля. Но когда он увидел сложности местности, он дал приказ к отступлению, чтобы дать людям и лошадям сначала возможность собраться с силами и для более точной рекогносцировки неприятельской позиции. В течение этого времени партия стрелков сдерживала натиск неприятельских легких войск. Атака была назначена на 4 часа пополудни. В скупых, но убедительных выражениях полковник фон Вальдбург призвал свой полк проявить храбрость, сравнив сегодняшний день с днем Линца{332}, — и ни один человек не сомневался, что русская батарея будет взята. Во главе бригады полк герцога Луиса обогнул болото по непроходимым зарослям, снова вышел на шоссе, на полном галопе под сильнейшим огнем русских по мосту через ручей двинулся к подножию неприятельской высоты и построился к атаке. Русская артиллерия быстро ретировалась, к отражению атаки приготовился драгунский полк. Он не выдержал напора вюртембержцев и был принужден немедленно отступить. То же произошло и с другим полком, но третий выстоял и отбросил наконец бравых кавалеристов, напрасно ожидавших сикурса. Это вынудило отступить и 4-й эскадрон полка (где был я), который, прикрывая правый фланг, прогнал несколько эскадронов казаков. Хотя теперь прибыли, наконец, и 2 других полка из бригады, но было уже поздно. Так что плодами смелой атаки были лишь несколько захваченных солдат и лошадей, при том, что с нашей стороны попал в плен обер-лейтенант принц фон Гогенлоэ. Русские, впрочем, предпочли не ждать второй атаки и быстро ретировались. Полчаса спустя король неаполитанский устроил полку смотр и, объезжая фронт, поздравил его возгласом: Foudre, vous avez bien chargé!{333} Он обещал много наград, которые, однако, не состоялись. В этот и следующий день было очень много перебежчиков, все из русской Польши.

Наши потери в этот день были незначительными — тем более были заметны большие потери у русских в людях и особенно в лошадях. Эта стычка, кстати, снова убедила нас в том, что русские могут держаться, если захотят.

Из-за восстановления нескольких сожженных мостов через день была дневка в Давгелишках, а 8-го у Видзи. Лишь небольшие партии легкой кавалерии можно было отослать для рекогносцировки местности и неприятеля. 10-го мы достигли Браслава, примерно в 1 1/2 дневных маршах от Динабурга.

После еще одной дневки, устроенной, очевидно, из-за неизвестности о силах неприятеля, мы отправились направо к Друе и 13-го вечером прибыли в окрестности этого города и Двины. На следующий день русский кавалерийский корпус, тесня который мы вошли сюда, покинул Друю. Так как было неизвестно, куда он направляется, и еще менее, какова его мощь, дивизия отошла обратно к Икасне, была там усилена 2-й дивизией и через день снова подошла к Двине. До 20 июля включительно делались демонстрации вверх и вниз по Двине, пока большая армия не собралась вместе у Дисны — с целью скорейшего преследования главной армии неприятеля, которая с оставлением шанцев в Динабурге отказалась от своего (действительного или мнимого) плана отступления в Ригу и направилась теперь по дороге в Полоцк, откуда ей еще были открыты пути в Петербург и Москву, и с целью принудить ее, где бы ни представилась возможность, к решающему сражению.

21 июля мы присоединились у Дисны к большой армии, а через день кавалерийский корпус примерно в 18 полков должен был быть переправлен на правый берег Двины. До сих пор русская армия отступала, не ввязываясь в сколько-нибудь значительное сражение. Редкие перестрелки с ней не могли сообщить ходу событий иное направление. Некоторые из желавших драться в нашей армии опасались, что мир будет заключен прежде, нежели русские будут вынуждены принять хотя бы одно сражение.

Защита своей части Польши, очевидно, не входила в планы русских, скорее ее опустошение. Везде, куда бы мы ни попадали, они сжигали дома, прогоняли жителей в глубь лесов, не оставляя нам ничего, кроме дымящихся развалин и пожарищ. Вся скотина была или уведена русской армией, или отогнана своими хозяевами, запасы продовольствия для людей и фуража для скотины были или спрятаны, или сожжены, а урожаю этого года было еще далеко до созревания. Только в Вильне можно было еще найти продовольствие, но оно немедленно было определено для довольствия гвардии, которая умеренными маршами следовала за армией.

Эти опустошения, конечно, сильно препятствовали быстрому продвижению большой армии. В то же время очень серьезные преграды на пути представляли собой и природные особенности этих земель. На большей части пути от Немана до Вильны, а оттуда еще примерно 15 часов дальше — в общем, на дистанции примерно в 45 часов пути и на протяжении примерно одного дневного перехода от Дисны в 8—10 часов — почвы были настолько песчаные, а остальной путь от Немана до Дисны был настолько ухабист и, так сказать, лишен твердой опоры, что и при наилучшей погоде для него потребовалось бы много усилий и напряжений. Эти мучения были доведены до высшей степени короткими, но тем более крутыми склонами и прочими узкими местами, к которым только что сказанное относится в еще большей степени.

Но, как будто всего этого было недостаточно, и погода работала по возможности против нас. Перед переходом через Неман нас иссушила долгая угнетающая жара, после перехода началась трехдневная грозовая погода, когда вода лилась с неба потоками, затем светило солнце, а потом снова несколько дней шел дождь и снова невыносимая жара и для охлаждения снова гроза, как будто бы небо захотело вылить всю свою воду.

Если принять во внимание усиленные марши, которых в это время было много, затем ужасные проливные дожди, постоянно сменявшиеся удушающей жарой; если также не забывать о глубоких песчаных и ухабистых болотистых дорогах и крутых склонах; если, далее, принять во внимание, как было сказано выше, что собранные с таким трудом и при стольких злоупотреблениях запасы продовольствия стали на Немане добычей французских комиссаров и в некоторых полках запаса не осталось и на три дня, что он нигде больше не мог быть пополнен при всеобщем опустошении, учиненном русскими, и что, очевидно, у 4/5 армии все питание состояло в плохой говядине из загнанной скотины, по меньшей мере одно стадо которой каждый полк гнал за собой, а питье — не из разбавленной водки или по крайней мере хорошей воды, но вонючей и протухшей воды из цистерн — если все это принять во внимание, то не вызовет удивления, что уже на второй или третий день после перехода через Неман начались разные болезни, сначала у пехоты, а несколько дней спустя они проявились и у кавалеристов. Это были прежде всего диарея, малярия и нервная горячка [сыпной тиф]. Усугублению всех этих несчастий очень способствовал и недостаток в фураже для кавалерийских и обозных лошадей, которые ранее были привычны к самому лучшему корму, теперь же должны были довольствоваться свежескошенными зеленями — и при этом еще преодолевать любую погоду и крайнее напряжение.

Еще перед Вильной сотни из них пали от изнурения, а когда армия достигла берегов Двины, она недосчитывалась уже тысяч лошадей. Все эти обстоятельства, которые вели к ослаблению армии, естественным образом влекли за собой и ослабление порядка, которое, в свою очередь, всегда рано или поздно приводило к полному разложению целых армейских соединений. Вся армия неуклонно приближалась к собственной погибели, но всеобщими были вера и надежда в то, что завоевание столицы — Москвы или Петербурга — должно принести мир и спасти оставшихся от краха. В этом состоянии, с этими надеждами, но потеряв уже 1/15 своего состава, Великая армия сконцентрировалась 22 июля у Десны и в окрестностях Двины{334}.

Я подходил к Неману в напряженном ожидании. Вступление в неприятельские земли будило во мне мрачные предчувствия. Наших соратников было, наверное, сотни тысяч, мужчины в расцвете сил. Они в ликовании переходили роковую реку. На неприятельском берегу их встречала угрюмая тишина. Повсюду темные леса, редко когда брошенное жилище, еще реже опустевшие села, жителей нигде не видно. Судьба этих сотен тысяч, одним из которых был и я, тяжело легла мне на сердце.

При переходе через Неман мне выпала честь отправиться в качестве офицера для поручений к генералу Монбрену — честь, которую я охотно отклонил бы из-за недостаточных навыков во французском языке. Однако это поручение не продлилось более трех дней. Находясь днем в свите генерала или будучи отправленный по поручениям, я загонял своих лошадей и себя до изнеможения, но и ночью равно был лишен покоя. Первую ночь я провел под мощным ливнем у потухающего костра, где, оставленный без еды, сетовал на эгоизм французов, у которых не было в ней недостатка, но которые делились ей неохотно. Следующей ночью я был послан к королю неаполитанскому, где по крайней мере мог порадоваться хорошей трапезе.

26-го я снова прибыл в полк, но уже 29-го выпал мой черед вести обоз. Корпус быстро продвигался вперед, я же с тяжелыми повозками, загнанными лошадьми и под непрерывным дождем плелся сзади. Во многих узких местах повозки и лошади останавливались, загромождали путь, препятствовали продвижению следующих, так что мне не удалось догнать свой полк ни в этот, ни в последующие три дня. Лишь на четвертый день вечером, после бесчисленных трудностей, которые только частично нашли понимание у командира, я снова прибыл в полк и мог считать счастьем, что должен был оставить не более Уз провизии и повозок из-за недостатка в упряжи. Со своими повозками я не мог и не был вправе оставаться в Вильне, да это бы и не принесло мне никакой пользы, потому что от испуганных жителей и за деньги невозможно было получить ничего насущного. Вильна — большой красивый город.

На другой день после моего возвращения в полк я участвовал в бою при Давгелишках. Через день после этого был в пикетах. 8 июля вместе с ротмистром фон Рейнхардом я предпринял большую рекогносцировку до Обсы. Несколько дней я страдал сильным поносом, полученным из-за гнилой болотной воды и жесткого сушеного мяса.

Глава шестая

22 июля у Десны последовал переход кавалерийского корпуса, в том числе моего полка, через Двину. Несколько попыток навести мосты сорвались из-за бурной реки и ее каменистого русла. Мы переплыли реку колоннами, но некоторые кавалеристы и много лошадей расстались в воде с жизнью. Мы вышли на дорогу в Полоцк. Через день, не встретив сколько-нибудь значительных сил неприятеля, достигли этого города, и лишь вечером 24-го, когда мы приближались к Витебску, показались неприятельские колонны, которые, однако, вскоре отошли. 25-го также были лишь незначительные перестрелки. Однако 26-го русские оказали упорное сопротивление, и дорога на Витебск открылась нам лишь после сражения, не обошедшегося без жертв. 26-го и 27-го на другом берегу Двины произошла битва под Витебском, в которую были вовлечены большие массы сражавшихся с отменной храбростью русских. 28 июля мы снова прошли 2 часа вниз по Двине, переплыли эту реку, прошли через поле битвы при Витебске, вплавь пересекли Оболь, и прошли через сам город Витебск. Не останавливаясь, выступили на малую дорогу по направлению к Смоленску и 29-го вышли к Лиозне. После дневки мы вместе с дивизией Себастиани достигли Рудни, а 1 августа — Инково. Предпринятая 3-го рекогносцировка побудила генерала [Себастиани] оставаться там до 6-го, когда снова подошел неприятель и генерал посчитал необходимым отступить на час пути до Лешни и занять удобную позицию. Однако уже через день русские показались еще в большем количестве и 8 августа, при значительном превосходстве, атаковали состоявшую из семи полков дивизию, вынудив ее после упорного сражения, в котором были ранены и взяты в плен наш полковник граф фон Вальдбург и полковой адъютант фон Батц, отступить к главному корпусу генерала Монбрена у Рудни. Неприятель часто дразнил нас, но не нападал; здесь мы оставались до 13 августа. Пока мы прикрывали армию с этой стороны, в городе и около Витебска постепенно собирались различные корпуса. Несколько дней отдыха должны были побудить войска с удвоенными силами выступить против неприятеля. Хотя провизии не хватало, покой и хорошая погода способствовали некоторому отдыху солдат.

После Двины земли выглядели более приветливо, меньше песка и болот, больше возделанных полей, более добротные и многочисленные села, более красивые города и местечки. Отступающие русские здесь уже не опустошали все огнем и мечом, а удовольствовались лишь уничтожением любого рода провизии и удалением большей части жителей вместе с их добром. Погода стала более постоянной, от чего дороги снова улучшились и потери армии в людях и лошадях были меньшими, чем от Немана до Двины.

С момента перехода через Двину до сражения при Лешни 8 августа мои дела снова обстояли неплохо. Мне повезло в этом сражении, что я не был ранен в схватке. Отступление, проделанное нами, безусловно, можно оценить как победу, потому что при большом превосходстве неприятелю не удалось ни на миг причинить нам беспорядок, и даже отход через наш лагерь, где еще частично были растянуты палаточные веревки, на которые некоторые натыкались, не смог расстроить наши ряды. Впрочем, только эта твердая позиция и могла нас спасти. Из-за сражения в тот день мой полк потерял вместе с лагерем все продовольствие и фураж, и дни на бивуаке у Рудни до 13 августа были временем голода и лишений. Если до того люди и лошади несколько отдохнули, то тяготы последнего бивуака снова лишили набранных сил. Потому что, будучи на передовых постах, мы должны были быть в любой момент готовы выступить и каждое утро с пол-второго до пяти часов в ожидании нападения оставаться в седле.

Глава седьмая

Около середины августа, когда стало явным намерение русских отступать к Москве, Великая армия снова выступила из окрестностей Витебска, подошла к Смоленску, взяла этот город штурмом, выдержала кровавое сражение с неприятелем в так называемой Святой долине и наконец с непрерывными боями 4 сентября подошла к окрестностям Можайска. Здесь русские заняли укрепленную позицию, которую, очевидно, собирались защищать до конца. Здесь должно было решиться, кто владеет Москвой. 5 сентября после большого кровопролития были заняты неприятельские шанцы, потерей которых русская позиция была серьезно поставлена под угрозу{335}. Русский командующий не мог отдать вторую столицу империи, не решившись на битву, поэтому он пытался титаническими усилиями снова завладеть потерянными шанцами, однако безуспешно. 6 сентября для обеих армий был днем отдыха и одновременно подготовки к кровавому спектаклю, который должен был быть представлен на следующий день.

Наша дивизия отошла 13 августа от Рудни обратно к Лиозне и до 21-го прикрывала маршами и контрмаршами левое крыло Великой армии. На сколько-нибудь значительные силы неприятеля мы нигде не натыкались. 21-го приказом сверху нас отозвали с этой миссии, снова назад через Инково и Лешни до Лиозно, чтобы очистить тыл армии от летучих отрядов неприятеля. После того как нам без особых усилий удалось это сделать, мы снова продвинулись вперед через Бабиновичи и Усяникову к Смоленску, потом повернули влево к Поречью и 31 августа через Днепр в Дорогобуже вышли на большую дорогу, ведущую от Смоленска к Москве. Отсюда мы догоняли форсированными дневными маршами большую армию через Вязьму и Гжатск, нагнав ее накануне битвы под Можайском.

На всем протяжении нашего марша с 13 августа по 6 сентября у нас не было ни одного сколько-нибудь значительного сражения, а присутствие врага выдавали лишь несколько незначительных нападений на наш авангард, арьергард, на караулы и фуражиров. Земли, через которые мы проходили, преследуя неприятельский летучий отряд, находились вне маршрута большой армии и поэтому не были покинуты жителями. Но свои наиболее ценные пожитки они увезли, и единственная добыча, которая у нас была, состояла в провизии, в количестве, достаточном нашему маленькому корпусу на несколько дней существования. Сами жители, конечно, были крайне сдержанны, и мы практически никак с ними не общались. Местности же, прилегающие к тракту, уже при нашем вступлении были оставлены жителями. Кроме таких предметов, которые тяжело унести, вроде водочных бочонков и т.д., нам не встречалось никакой провизии. При нашем продвижении по тракту из Дорогобужа в тылу армии мы находили все опустошенным и разрушенным. Дорогобуж, Вязьма, Гжатск, все три — крупные города, последний из них — красивый город, были пустынны, большая часть выгорела, жителей нигде не видно. Лежавшие по дороге села также были покинуты, но разрушены в меньшей степени. В упомянутых трех городах уже были французские гарнизоны, которые обустроились по возможности удобно в остававшихся домах и многочисленных, частью очень красивых церквях и монастырях. Погода до сего времени была хорошая, в августе дни частично были еще очень жаркими, но ночью стало прохладно, а вскоре и холодно. Если эта смена температур вредно влияла на наше здоровье, то в гораздо большей степени это должно было касаться большой армии. Начиная с Дорогобужа мы везде находили много, иногда очень много солдат, которые, обессилев, остались лежать на дороге и при отсутствии помощи умерли. При быстром продвижении вперед и при учиненных русскими опустошениях, начавшихся снова от Смоленска, даже при всем желании и самых дельных распоряжениях было бы невозможно устроить госпитали для приема раненых и обессилевших. Так же как убывали силы людей, убывали силы и у лошадей. Они, привыкшие к сытному овсу, за отсутствием этого корма должны были довольствоваться только зеленой рожью. Хотя они и сохранили округлую стать, но теряли силы; из-за усиленной скачки падеж шел на сотни. Павшие лошади встречались нам на тракте во множестве, отчего у нас сложилось не самое выгодное представление о состоянии кавалерии и артиллерии в большой армии.

При нашем прибытии к большой армии вечером 6 сентября мы нашли всех бодрыми и в хорошем настроении. Близость Москвы, конец лишений, которого ожидали после занятия этого города, а для некоторых богатая добыча, на которую они рассчитывали; наконец, и прежде всего, возможность отличиться, которую, без сомнения, с избытком предоставит завтрашний день, — все это подогрело чувства, и при нашем вступлении в лагерь нас встречали поздравлениями со своевременным прибытием. Царило оживление, и если бы не видеть по большей части изможденные и бледные лица, можно было бы подумать, что находишься в лагере, в котором имеются в изобилии наслаждения всякого рода. Между тем оружие было приведено в состояние боевой готовности, а сверху пришел приказ быстрее отойти к отдыху, чтобы завтра начать вовремя дневные дела. Многие уснули беззаботно и радостно, не думая, что это последняя ночь в их земной жизни. У всех, впрочем, была одна мысль — что так дальше продолжаться не может, что должно стать лучше с занятием Москвы, а если нет, так хоть бы и перейдя в мир иной. Численная мощь армии, правда, сильно растаяла, но все еще очень значительные остатки состояли из самых сильных и проверенных воинов, а пылкий и храбрый взгляд, пусть и на исхудалом лице, обещал несомненную победу

Начиная с 13 августа со мной не случалось ничего замечательного. Все радости и горести я все время делил с полком. Сначала страдая от недостатка, затем живя в изобилии, вернее в том, что тогда им считалось: водка, хлеб и мясо для насущных нужд, — наконец, снова лишенный самых необходимых жизненных потребностей, я прибыл к большой армии хоть и здоровым, но довольно изможденным и лишенным провизии. Жалкая хлебная похлебка, сдобренная сальным огарком свечи, была единственным моим подкреплением накануне великой битвы. Все же довольный тем, что я могу хоть как-то удовлетворить требования своего желудка, я съел отвратительное блюдо с большим аппетитом, лег отдыхать и уснул, подобно другим, так покойно, как будто наступающий день был обыкновенным и похожим как две капли воды на своих собратьев.

С рассветом вся армия была на ногах. Уже слышались отдельные ружейные выстрелы. Полк сел на коней и присоединился к двум остальным полкам бригады{336}. Появился французский адъютант с бумагой в руках. Это была краткое, но сильное воззвание Наполеона к своей армии. Полковник прочел его. Войскам напоминали об их прошлых победах. Победа и занятие Москвы обещали конец страданий. Энтузиазм был всеобщим. Немного спустя послышались первые пушечные залпы и битва началась. Орудия гремели со всех сторон. Из-за рева пушек часто не было слышно ружейного огня. Мы построились в линию и выдвинулись вперед. Нас приветствовали несколько русских пуль, впереди повсюду кипела схватка. Мы стояли под градом картечи. Польские уланы были отброшены и остановились только за нашим фронтом. Мы собирались атаковать, но неприятель не стал дожидаться и отошел; в наших рядах неистовствовала картечь с одной стороны и пушечные ядра с другой. Дефиле перед нами было взято. Мы быстро двинулись через него, в его глубине на несколько мгновений мы были под защитой от опустошений неприятельских орудий. Но по ту сторону жатва картечи среди нас была еще более опустошительной.

Несколько атак стоявшей перед нами кавалерии были отбиты, мы держались, пока с других сторон пехота продолжала свою ужасную работу. Полчаса мы были в убийственном огне. Наконец мы снова пошли вперед, против нас стояли большие массы кавалерии, с которыми мы вряд ли смогли бы справиться. Двадцать четыре орудия поспешили к нам и ударили в неприятельские массы. К нам на помощь подошло девять полков, несколько атак были счастливо отражены. Огонь русских все еще свирепствовал среди нас. Наконец главные позиции неприятеля пали и русская армия начала отступление. Кавалерия и артиллерия перед нами мало-помалу исчезала. Пушечный и картечный огонь по нам прекратился. С нашей стороны еще работала батарея из шести орудий, тогда как в кустарнике перед нами стоял отряд русских егерей, целивших в офицеров. Офицер рядом со мной был ранен, и в то же мгновение я получил удар рикошетом в обруч моей каски, который меня оглушил и повалил на землю. Сражение было выиграно, а полк после моего ранения сделал всего лишь еще одну атаку.

Была половина шестого, когда из-за ранения я должен был покинуть полк. Вместе со мной та же судьба постигла в этот день еще 4 офицеров полка, один был убит{337}. Из 180 человек, которых еще утром насчитывал полк, половина была частью ранена, частью убита. Наш бригадный генерал и его преемник, дивизионный генерал, и два его преемника по команде — трое первых и последний были ранены, четвертый убит. Командующий корпусом генерал Монбрен был убит гранатой{338}.

Трофеи в битве были незначительны. В наши руки попала едва сотня пленных и ни одного годного орудия. Русские сражались с большой отвагой и ожесточением, многие из них были пьяны. Восемьсот орудий с обеих сторон несли смерть{339}. Потеря убитыми и ранеными с обеих сторон составляла свыше 40 000 человек. Русские отошли побежденными, но не разбитыми.

Меня проводили до вюртембергского амбуланса. По пути я прошел мимо императора. Он казался очень холодным и, вероятно, обещал себе блестящий успех.

Полковой врач Роос сделал мне перевязку{340}. Я встретил там много знакомых, более или менее тяжело раненых, многие искалечены, некоторые уже при последнем издыхании. Сопровождаемый егерем, который поддерживал меня, я пошел далее. Мне посчастливилось за 2 прусских талера получить немного хлеба и водки, затем с другими вюртембергскими ранеными мы устроили бивуак в амбаре, откуда на следующий день меня вместе с ними перевели в деревню Ельня в получасе от поля битвы. Здесь раненые вюртембержцы были положены по нескольким домам, где они должны были пережидать до своего выздоровления.

Первый раз с 21 июня я снова был под крышей. До сих пор я ночевал частью под открытым небом, частью в бараках с соломой. Часто я лежал на голой земле, когда сверху на меня лило потоками с неба, нередко платье на теле не просыхало несколько дней кряду. Из-за неизбежной нечистоты там и тут уже появились паразиты. Начиная с нашего перехода через Неман у меня была дурная пища. Уже в первые дни не было хлеба, единственное пропитание состояло из говядины и плохой хлебной водки. Если иногда мне удавалось найти хлеб, то он не лез в горло, потому что зерно было лишь наполовину перемолото, а из-за обильного содержания остий ржаных колосьев жевать и глотать было сначала опасно, а потом по меньшей мере затруднительно. Из-за дурной провизии и еще более дурной, набранной из цистерн, протухшей, но при этом холодной как лед воды между Вильной и Двиной у меня начался понос, от которого я настолько ослабел, что не мог влезть на свою лошадь без посторонней помощи. Хотя через 8 дней понос прекратился, исчезнувшие силы вернулись ко мне лишь отчасти. Мои лошади из-за тяжелых маршей вскоре обессилели, так как скошенной зеленой ржи не хватало для того, чтобы поддержать ежедневное напряжение сил. Уже задолго до битвы под Можайском у меня больше не было ни одной своей лошади, с которыми я перешел через Неман. Мой служебной лошадью стала русская казачья, а слугу и экипаж везли русские крестьянские лошади.

Глава восьмая

В деревне Ельня я размещался в доме вместе с другими восемью ранеными офицерами. Наша постель была на земле, выстланной соломой, взятой с крыш. Больным не хватало провианта, для раненых не было подходящего, давали только бульон из жесткого сушеного мяса, немного самого этого мяса и лишь изредка сносный хлеб. Медикаменты почти совсем отсутствовали. Из-за контузии, которая через 36 часов прошла, моя рана в голову приковала меня к постели на целых семь дней. Стоны моих товарищей по несчастью с ранениями различной степени тяжести наполняли комнату и похищали у меня ночью даже ту малую толику сна, которой я мог бы располагать в своем оглушенном состоянии.

16 сентября госпиталь перевели на час пути дальше от поля сражения, в усадьбу сельца Каржень. Здесь у нас было больше простора, больным были предоставлены отдельные комнаты, раненым — более светлые и уютные. После того как моя контузия прошла, меня причислили к легко раненым и я получил комнату вместе с лейтенантом фон З.{341} Ее можно было бы считать совершенно сносной, не будь в ней разбиты окна. Но этот недостаток лишал нас сна во второй половине ночи, и мы лишь с трудом могли противостоять проникающему холоду. Дни мы проводили частью сидя перед печью и поддерживая огонь, частью посещая других раненых, прикованных из-за своих ран к постели. Много приятных часов мы провели у обер-лейтенанта фон X., хотя и потерявшего ногу, но не потерявшего с ней свою веселость и легкий нрав{342}. Часто я коротал время за записями в дневнике, однако позже я отложил его в сторону. Но еще чаще мой товарищ по комнате действовал мне на нервы своей бесконечной болтливостью. Довольствие в целом было очень скудным, но после занятия Москвы до нас доходила иногда провизия получше. Здесь мы оставались до 5 октября, когда нас потревожил отряд так называемых мужиков-казаков. В первый момент, конечно, распространилось замешательство, но вскоре порядок снова восстановился и каждый вооружился против нападения так, как только это позволяли ему его раны. Шум, однако, не имел дальнейших последствий.

Между тем было решено, что необходимо оставить поместье и снова вернуться в наш прежний госпиталь. Но поскольку это пристанище было слишком убогим и тесным, способствуя большему распространению госпитального тифа, то и там мы оставаться не могли. Известие, что по другую сторону от поля сражения на расстоянии 1 1/2 часов есть покинутая деревня в хорошем состоянии, которую до того занимало наше шеволежерское депо, побудило нашего командующего госпиталем{343} распорядиться посмотреть ее. Это задание досталось мне как самому крепкому из выздоравливающих.

В сопровождении шеволежера ранним утром 6-го я выехал из госпиталя. Вскоре я добрался до поля битвы — сначала отдельных трупов, потом целых куч. Мой конь едва находил достаточно места, чтобы идти. Часто мне приходилось ехать по трупам. Следующим возвышением был редут, который прикрывал левый фланг русских{344}. Немало крови тут пролилось, прежде чем схватка решила, кто им обладает. Не останавливаясь, я продолжил свой путь между мертвецами. Зрелище становилось все более ужасающим. Вскоре я доехал до шанцев, которые располагались примерно в центре поля битвы41. Павшие лежали [тут] все более и более плотно, нагроможденные друг на друга вокруг позиции, столь часто переходившей из рук в руки. Рвы были полностью заполнены человеческими телами. Здесь вюртембергская пехота должна была выдержать жесточайший бой, и я видел сотни трупов в вюртембергской форме. С высоты этих шанцев открывался вид на большую часть поля битвы. Ужасны были следы свирепствовавших тут меча и огня. Люди и животные были убиты и изуродованы всеми возможными способами, на лицах павших французов еще читались разнообразные чувства, с которыми их застала смерть, — отвага, храбрость, холодность, ужасная боль; у русских — крайнее ожесточение, бесчувствие, тупость. Позиция у русских была великолепная, и лишь благодаря величайшим усилиям французов и их союзников удалось сбить храброго противника со столь выгодной позиции. Бессчетное количество трупов ярко свидетельствовало о том, что игра тут шла серьезная и что смерть пожала немереную жатву. Ужасное зрелище долго не отпускало меня, а страшная сцена глубоко врезалась мне в душу. И в преклонном возрасте я буду помнить о ней с содроганием. В ужасе я отвратил свой взгляд, и он упал на деревянный крест в центре шанцев, который я сначала не заметил. Я приблизился к нему и прочел следующую надпись:

Здесь, стало быть, нашел свое последнее пристанище мой добрый учтивый генерал, человек, который относился к подчиненным насмешливо и добро, храбрейший из храбрых, сотни раз смотревший в глаза смерти, все свои чины завоевавший на полях сражений, имея редкое счастье не получить ни единой раны. Здесь лежал этот сильный цветущий человек!

Я поворотил прочь, я видел уже достаточно. Я быстро пересек остальную часть поля битвы и после часа ускоренной езды достиг назначенной мне деревни. Сюда уже вернулось несколько ее жителей, которые пугливо наблюдали за моими действиями. На случай, если я встречу в деревне жителей, мне было предписано соблюдать величайшую осторожность, так как было уже повсеместно известно, что одиночных солдат ловят и убивают. После того как я исследовал положение и строения деревни, видя, как жители попрятались за своими ставнями, я повернул назад, осторожно и не мешкая, через лесок, который мне нужно было пройти. На поле битвы я полагал такую же прыть и осторожность ненужными, но и здесь я встретил мужиков, которые подбирали ружья и стреляли [из них]. Я по возможности объезжал их и с наступлением темноты вернулся в мою деревню Ельня.

Доклад о моем успешном задании заставил командующего отказаться от мысли о перемещении госпиталя назад в обследованную мной деревню. Вместо этого он принял решение послать сначала тяжелораненых и больных в Гжатск, а за ними следовать с остальной частью госпиталя, если для него найдется подходящее пристанище. Снова задание позаботиться о том и о другом пало на меня. Если первый раз задача была мне в тягость, то во второй она казалась мне опасной. Однако и от этого второго задания я не мог отказаться, так же как от первого.

С рассветом в сопровождении моего шеволежера я отправился в путь. На тракте время от времени мы встречали группы выздоровевших, которые догоняли армию и удивлялись, как я в одиночку осмеливаюсь идти по дороге. На французской почтовой станции, которая состояла из пары домов и была защищена от внезапных нападений палисадами, мне рассказали, что дорога в Гжатск очень опасна для одиночных проезжающих, что не проходит и дня, чтобы на ней не убивали солдат. Поэтому мне посоветовали сегодня не идти дальше соседней деревни примерно в трех часах оттуда, лежавшей вблизи от большого леса, через который вела дорога. Я достиг ее с наступлением темноты и нашел в нескольких домах около 100 французских солдат, которые были рады любому вновь прибывшему вооруженному человеку.

Вечером около 8 появилось несколько беглецов, которые рассказали, что на двигавшийся от Можайска обоз с польскими больными и ранеными между здешним местом и последней почтовой станцией напал отряд мужиков-казаков и уничтожил большую часть. Легко догадаться, как сильно это известие увеличило наши опасения, однако в эту ночь не представлялось ничего иного, как остаться там же, где мы были. Ночь, впрочем, прошла спокойно; на другой день я со своим сопровождающим продолжил путь и через лес, тянувшийся на расстояние трех часов пути, благополучно добрался до Гжатска, где мое счастливое путешествие возбудило крайнее удивление моих соотечественников. Вместе с тамошним командующим госпиталем я вскоре нашел несколько подходящих домов, и на следующий день пополудни первый обоз под сильным прикрытием без приключений добрался сюда.

Для полного завершения задания я должен был на следующий день снова проделать обратно свой опасный путь, но меня задержал категорический приказ командующего вновь прибывшим вюртембергским маршевым батальоном (состоящим из выздоровевших офицеров и солдат), который не желал, чтобы я отправлялся на верную гибель. Итак, я присоединился к маршевому батальону и продолжил путь к Москве вместе с ним — вначале по боковой дороге. 10-го мы снова вышли на тракт и встретили в Можайске остальную часть госпиталя из Ельни, который вместо того, чтобы возвращаться в Гжатск, двигался вперед в Москву. Здесь, к моему глубокому сожалению, я был форменным образом прикомандирован к госпиталю. Вечером 16 октября по прибытии в Перхушково, в 6 часах пути от Москвы, нам пришел приказ снова возвращаться назад и размещать госпиталь в Вязьме или Смоленске, так как большая армия оставила Москву. Маршевый батальон, тем не менее, продолжил свой путь к Москве. Мне же, несмотря на мое ходатайство об увольнении из госпиталя, так и не было суждено увидеть столицу русских царей.

В расстроенных чувствах я повернул на обратную дорогу. Дневные переходы были небольшие, но из-за множества дефиле очень утомительные. Около Можайска у нас была тревога из-за мужиков- казаков. Когда мы прибыли к монастырю вблизи от поля битвы{346}, размещавшаяся в нем команда только что отбила их нападение. Я был в арьергарде конвоя и застрял с несколькими телегами в узком месте; если бы они попытались на меня напасть, им по крайней мере удалось бы захватить наши телеги. На следующий день они убили французского курьера и одного егеря, которые пошли вперед, пока мы были еще в четверти часа от французской почтовой станции. От этой станции до Гжатска они все время следовали за нами, и офицеры или солдаты, удалявшиеся хотя бы на сто шагов от авангарда, платили жизнью за свою неосторожность.

26 октября мы прибыли в Гжатск, а 30-го достигли Вязьмы. В этот день мы оплакивали потерю двух французских адъютантов, очень приятных людей, которые на небольшом расстоянии от обоза были зверски убиты мужиками-казаками, прежде чем нам удалось вырвать их из рук последних. Между Семлево и Дорогобужем, 3 ноября, нас догнали первые беглецы из армии и принесли известия об отступлении большой армии и о начавшемся всеобщем разложении. 5-го мы прибыли в Дорогобуж, 9-го мы достигли Смоленска.

Вблизи от Москвы наш обоз состоял приблизительно из 100 человек, среди них около 50 способных носить оружие. Со дня на день это число увеличивалось, потому что все одиночки предпочитали идти с большой массой, средства защиты у которой постоянно становились все более значительными. Спустя несколько дней с нами были уже генералы и офицеры всех чинов и солдаты всех родов войск. Меньшая часть из них была с полной амуницией, некоторые имели какое-нибудь одно оружие, большинство же не вооружены вовсе. Не было ни одного, кто бы не тащил с собой какой-нибудь трофей, от малейшей тряпки до дорогой шали, от жалкой овчины до изысканнейшего меха, от убогой крестьянской телеги до парадной кареты. Чем больше сил еще оставалось у солдата, тем лучше он был вооружен, но и тем менее нагружен добычей. Пехотинец и тут обходился своими двоими, кавалерист ехал или на русском Konji (крестьянская лошадь), или вместе с другими на какой-нибудь подводе, или по крайней мере гнал своего обессилевшего Копр до тех пор, пока тот еще мог идти, перед собой, навесив на него свою амуницию. Насколько пестро перемешались рода войск, настолько же и нации: кроме французов и немцев из разных местностей, можно было видеть поляков, испанцев, португальцев, итальянцев, далматинцев, иллирийцев и т.п. Марши становились все тяжелее, провиант все реже. 5-го нас нагнало и перегнало много беженцев, к этому дню мы уже находились в центре большого отступления. Больные и раненые были размещены, насколько это было возможно, в Смоленске, и моя госпитальная служба на этом закончилась.

Уже к концу августа погода стала более суровой. Если днем еще было тепло, то ночи стали прохладными. В сентябре они стали холодными. Но до 7 ноября небо оставалось ясным, а ветер не более резкий, чем обычно в эту пору в Германии. Однако 8 ноября внезапно наступила зима. Сильный северо-восточный ветер принес пургу и чувствительный мороз, который так быстро крепчал, что уже на следующий день стал почти невыносимым. Так продолжалось до 12 ноября, когда вечером он снова начал ослабевать.

Из-за множества повозок дороги стали плохими уже в хорошую погоду. С приходом морозов и снега они хотя и стали снова лучше, но из-за бесконечного потока пеших, всадников, повозок всех родов они стали вскоре такими скользкими, что пеший мог продвигаться лишь с усилием, всадник с большим трудом вел свою лошадь через узкие места, и тысячи повозок, которые обессилевшие и неподкованные лошади не могли вытащить, должны были быть здесь брошены.

Для себя самого мне все время удавалось доставать провизию из провиантских телег. Но вскоре они опустели, и теперь я лишь изредка мог купить съестных припасов за большие деньги. В Смоленск я добрался изголодавшимся и полузамерзшим. У меня совсем не было белья и теплых вещей. Мой слуга с двумя лошадьми и всем моим багажом после уверений нескольких солдат, что в большом лесу у Гжатска меня поймали и убили, ушел с партией раненых обратно за Березину.

Глава девятая

В Смоленске я встретил нескольких офицеров моего вскоре по оставлении армией Москвы полностью распавшегося полка, к которым я присоединился. Мы поселились вместе в пустом доме. Для отопления разламывали соседние дома. Провизия была почти на вес золота. Среди нас свирепствовал голод, мы терзались мыслями о нашей дальнейшей судьбе. Некоторые из наших лошадей, которым не нашлось пристанища, пали от холода и голода, других у нас украли ночью, против чего нашим людям потребовалось применить жестокие меры. Я сам потерял из-за мороза и голода 2 из 4 лошадей. Хорошие дрожки (Trotschke), брошенные владельцем около Вязьмы, в которые я запряг своих лошадей, я должен был из-за обессиливания последних и из-за невозможности в общей давке вести их дальше за 3 дневных перехода до Смоленска снова оставить. Четыре дня мы оставались, парализованные морозом, и не собирались покидать город прежде, чем выступит император. С теми войсками, которые он выбрал для своего сопровождения, как мы считали, мы вернее всего сможем продолжать путь. И даже если именно здесь мы меньше всего могли рассчитывать на провизию, мы уже решили в крайнем случае удовольствоваться лошадиным мясом.

Город Смоленск представлял собой теперь лишь кучу развалин. Не проходило ни одной ночи без того, чтобы не сгорело несколько домов. В городе невозможно было встретить ни одного жителя, все покинули свое жилище. Кстати, положение города на горе и на склоне к Днепру романтично, а на противоположном берегу от реки поднимаются горы такой же высоты, застроенные домами и густо пересеченные глубокими оврагами.

В этом городе, как уверяли, мы должны были найти в изобилии провиант и, в чем также была необходимость, свежий корпус из 40 000 человек. Мы были жестоко обмануты. Там не было ни одного порядочного полка, город в течение нашего пребывания был наполнен лишь остатками большой армии.

Из-за ужасного холода мы оттягивали наш отъезд из Смоленска, сколько это было возможно. Наконец 13 ноября, в день выступления императорской гвардии, мы также начали дальнейшее отступление44. Первый дневной переход прошел без происшествий. Второй был менее удачен. Большие массы казаков сопровождали беспорядочную массу по обе стороны и использовали любую возможность, которую предоставляла местность, чтобы приветствовать нас пушечным огнем и обескровливать нас своими нападениями. В Красном мы наткнулись на императорскую главную квартиру, которую в ночь с 15-го на 16-е русские атаковали яростно, но без особого успеха, в то время как мы были впереди на 1/2 часа пути, у Сорокино, на бивуаке в томительном ожидании исхода. 16-го и 17-го мы прошли через Ляды и Дубровну и 18-го, перейдя Днепр, достигли Орши. После дневки мы следовали, снова жестоко теснимые казаками, по дороге на Минск и 22-го пришли в Бобр, где нам снова удалось устроить дневку. На последнем из трех следующих дневных переходов мы прошли через Борисов. В этом городе мы покинули дорогу на Минск и направились по Виленской дороге к берегу Березины. Здесь в расположенной в получасе от реки деревеньке мы остановились на ночевку.

Остатки армии тянулись, каждый как ему вздумается, по дороге. Некоторые пытались найти провиант по боковым дорогам. Кому-то это удавалось, большинство же поплатилось за попытку смертью или пленом. У Красного мы нагнали и перегнали еще боеспособную часть армии. В Орше мы снова были в середине армии, как и в Бобре. На Березине все опять скучились вместе. День за днем еще сохранившиеся полки должны были сражаться с неприятелем, арьергард ежечасно отражал наседающих русских. Боеспособная часть армии становилась все меньше. Надеялись было на Минск как конечную цель отступления, но прежде чем мы смогли добраться до этого города, его захватил адмирал Чичагов и оттеснил нас на дорогу к Вильне. Теперь надеялись на этот последний город.

Со Смоленска я должен был преодолевать все мыслимые опасности, тягости и лишения. Часто на марше я был под ружейным и артиллерийским огнем неприятеля, однажды едва не попал в плен; в Орше рисковал сгореть в доме, а днем накануне мне грозила опасность утонуть в Днепре. При выходе из Смоленска я еще был на коне, 16-го в Лядах я потерял своего доброго казацкого коня, который был не в состоянии идти далее. Мои спутники, у которых лошади были лучше, расстались со мной, и я шел по дороге один. В Орше мне повезло достать 1 пару новых шнурованных сапог, но на следующий день моя последняя лошадь, русский Konji, нагруженный амуницией, плащом и провиантом, был захвачен вместе с моим егерем.

Уже несколько дней эта лошадь была не в состоянии выдержать меня. Теперь же я был лишен лучшей защиты от холода, своего плаща. Хотя в Бобре я получил от одного вюртембергского офицера, которому я был незнаком, под честное слово в долг 2 дуката, а после еще 6 дукатов из вюртембергской полевой кассы, но деньги сами по себе не спасали меня ни от мороза, ни от голода. 24-го я получил странное и при тогдашних обстоятельствах совершенно невыполнимое поручение собрать идущих по одиночке егерей полка и держаться вместе. Хотя мне, пешему, и удалось убедить нескольких егерей последовать моему призыву, пока был день, но вечером, когда нужно было остановиться на ночевку и я, сам лишенный всего, никому не мог предложить ни куска хлеба, ни чего-нибудь иного, они рассеялись во все стороны. Хотя я и знал, что на следующий день, если я встречу майора, получу от него строгий выговор, но я не мог и не хотел даже пытаться удержать при себе приказами голодных.

С 24-го на 25-е я ночевал в сенном сарае, в который глубоко зарылся, спасаясь от холода. Следующую ночь я провел в лесу на голом снегу без огня, и если бы время от времени я не заставлял себя вставать, чтобы немного согреться, ходя туда-сюда, я бы, без сомнения, стал жертвой мороза. Однако через день удача улыбнулась мне, когда я встретил француза с двумя овчинными тулупами, один из которых он уступил мне за 3 дуката; это счастливое обстоятельство придало мне новые силы, и я быстрее продолжил свой путь.

На следующий день удача была еще благосклоннее ко мне: приближаясь к деревеньке, я встретил вюртембергского офицера, который обрадовал меня бесценным известием, что туда только что прибыл мой слуга с двумя хорошими лошадьми и моим багажом и спрашивал обо мне. Я поспешно отправился туда и нашел все так, как говорил офицер. Во всю свою жизнь я, наверное, не испытал большей радости, чем здесь. Теперь я снова был хорошо одет и на хороших лошадях, я больше не боялся холода. Я немедленно выступил, пусть и голодный, но снова согревшийся, а вечером устроился на ночевку в деревне, где в одном доме встретил собранных вместе унтер-офицера и около 15 егерей из моего полка, на хороших лошадях и хорошо вооруженных, которые до того следовали по боковой дороге, а теперь снова вышли на главную. У них было в избытке свинины и меда, и я был для них уважаемым гостем. Я не заставил себя долго упрашивать, жадно накинулся на предложенное мясо и наконец утолил уже 4 недели кряду не насыщаемый до конца голод. Здесь в этот вечер из-за неразумного употребления свинины, а затем холодной воды у меня появился понос, от которого я затем полностью избавился лишь 5/4 года спустя. Вероятно, для меня было бы лучше терпеть голод, и я хорошо представлял себе, что нанесу себе вред, но таких тяжелых последствий я не предполагал. Да и не уверен, даже если бы я их предвидел, если бы и знал, что после этого расстанусь с жизнью, — не уверен, повторю, что это удержало бы меня от того, чтобы снова наесться досыта, так я изголодался.

На следующий день я вместе с моими егерями достиг деревеньки рядом с Березиной, откуда мы собирались на следующее утро переходить через мост. При выступлении из Смоленска у меня было лишь на 1 день провизии — немного муки. Уже на следующий день я был вынужден есть конину, и если время от времени мне и попадалась лучшая пища, это были лишь крохи от других, которые из сострадания предлагали немного из того малого, что было у них, но этого никогда не хватало, чтобы я насытился. Даже лошадиного мяса я не мог получить в достаточном количестве: было слишком много желающих для этого жалкого блюда. В этих обстоятельствах волчий аппетит, с которым я накинулся на предложенную свинину, был очень естественен.

Погода во время перехода от Смоленска до Березины была очень переменчивой. Когда мы покинули этот город, мороз был еще лютый, но уже вечером потеплело. Наступила оттепель, продолжавшаяся несколько дней и сопровождаемая жестокими метелями. Но как только воздух снова успокоился, а небо прояснилось, вернулся мороз, хотя и в более умеренной степени, чем при Смоленске. Через 24 часа холод снова отступил и оставался умеренным до нашего прибытия к Березине.

Дороги в основном были очень плохие, и пеший преодолевал их с трудом. Много дефилей выматывали силы лошадей в такой же степени, как скользкая земля и гололедица во время оттепели. В целом местность представляла собой меньше препятствий, чем между Дорогобужем и Смоленском. В некоторых городах остались жители. В основном это были евреи, которые благодаря продаже жалкой снеди и покупке разных вещей извлекали хорошую выгоду, тогда как менее боязливые жители-христиане стремились отомстить разбитым неприятелям, грабя и убивая их.

Глава десятая

Около деревеньки Зембин, верстах в 15 выше Борисова, по приказу императора были наведены два моста для переправы через Березину, после того как эта позиция была с большой кровью и крупными потерями отбита у адмирала Чичагова (Tchitsgakoff). Один из мостов был предназначен для повозок, другой для кавалерии и пеших. По обоим мостам можно было перейти уже 27 ноября, но по воле рока лишь немногие смогли воспользоваться легким и безопасным переходом. В то же время в этот день, теснимая наседающим неприятелем, к реке приблизилась вся масса армии. 28-го утром в первом часу наконец начался переход. Густые массы людей и повозок хлынули к мостам. Мост, предназначенный для повозок, вскоре был сломан, и хотя его много раз чинили, уже к полудню он стал совершенно непригодным. Не нашлось больше никого, кто бы снова починил его, каждый думал лишь о собственном спасении. Необозримые массы людей, коней и повозок хлынули на оставшийся мост. Давка была ужасной, бесчисленное множество людей и лошадей были смяты и раздавлены. Мост был так узок, что по нему могли пройти рядом только 2—3 человека. Тот, кто наконец достигал его, быстро устремлялся вперед — но недостаточно быстро для напиравших сзади. При входе на мост жандармы и офицеры пытались поддерживать порядок, но их усилия были бесплодны из-за становившегося все сильнее напора. Некоторых из тех, кто на мосту был недостаточно быстрым, напирающие сзади сбрасывали в воду. Многие бросались в реку, чтобы оттуда залезть на мост; одних снова сбрасывали ударами штыков и сабель, другие поплатились за эти попытки жизнью. Около 1 часа пополудни среди людских масс разлетелась весть о том, что идут казаки! Последние стали их добычей, пробиться к мосту было за пределами человеческих возможностей.

Однако эта весть подействовала на всю толпу как электрический заряд, каждый пытался прорваться вперед, массы кавалеристов сомкнулись и пробивали себе дорогу по телам своих товарищей. При входе на мост всякий порядок исчез. Офицеры и жандармы частью бежали от разъяренной толпы, частью расстались на своем посту с жизнью. Много кавалеристов пыталось достичь противоположного берега вплавь, но удалось это единицам, большинство погибли. Еще более ужасной стала борьба за переход, когда до толп начали долетать русские ядра, сея смерть и разрушения. Теперь это была борьба каждого против каждого, сильнейший сминал слабейшего и оставался победителем до тех пор, пока сам не уступал еще более сильному. Эта ужасная сцена закончилась лишь с наступлением ночи, когда отряд французских саперов обрушил часть моста на противоположном берегу, обрекая оставшихся людей, лошадей, артиллерию, повозки всех родов стать добычей подошедших тем временем русских.

Этот день и его душераздирающие сцены навсегда останутся в моей памяти. Мне пришлось выдержать жестокую борьбу. Рано утром, около 3 часов я вместе со своими егерями выдвинулся к мосту. Толпа перед нами уже была ужасна, еще большая надвигалась сзади и теснила нас вперед. Вскоре я потерял своих егерей, лишь мой слуга и полковой квартирмейстер Файхельман еще оставались со мной. Давка стала столь сильной, что я охотно повернул бы назад, если бы только это было возможно. Около полудня сзади и сбоку ужасно надавили, много людей и лошадей было повалено наземь, я вместе с ними. Я лежал придавленный своей лошадью, попираемый ногами своих соседей и уже прощался с жизнью, когда квартирмейстеру удалось, наконец, вытащить меня, и совместными усилиями мы поставили на ноги и мою лошадь. Я сел верхом, и мы снова стали проталкиваться вперед. Вскоре квартирмейстера и моего слугу оттеснили от меня, и я потерял их из виду. Началась тревога по поводу казаков. Я отчаялся достичь в этой давке моста и повернул на берег реки, чтобы, может быть, оттуда добраться до моста, пусть и ценой потери моей лошади. Вскоре, однако, из-за сильного толчка от эскадрона офицеров на крепких лошадях я снова оказался на земле, где на меня, придавленного, много раз наступали. Я уже оставил всякую надежду на свое спасение, никто не протягивал мне руку помощи. Вдруг вперед протеснился саксонский кирасир, он протянул на мой крик руку, вытянул меня и помог снова подняться моей лошади. Благодарный, я назвал его своим спасителем. Он разделял мой план забраться на мост с реки. Со своим большим сильным конем он протиснулся к берегу, опрокидывая по пути всех, кто не мог уклониться, и я за ним следом. Большими усилиями мы достигли реки, здесь не было кавалеристов и лишь немного пеших, из-за ледяной воды. Мост был рядом с нами. Я быстро соскочил с лошади на мост, но так же быстро был отброшен назад. Следующая попытка удалась. Несколько сильных ударов саблей моего кирасира заставили мою лошадь вскочить на мост, и я на рыси перевел ее на другой берег. Здесь я собирался ждать моего слугу, квартирмейстера и славного кирасира. Первые два, к вящей моей радости, вскоре перешли, но кирасир не появился. Когда, наконец, русские ядра стали достигать противоположного берега и все стремглав устремились прочь, я также пошел дальше. Кирасира я никогда больше не видел.

Большая часть армии и масса снаряжения, за исключением немногих орудий, были потеряны на Березине. Хотя это были лишь больные, раненые, обессилевшие, безоружные, но покой и уход в течение нескольких недель восстановили бы их силы и они снова могли бы составить боеспособную армию. Все, кто достиг противоположного берега, спешно покинули злосчастную реку и быстро двинулись к Вильне.

Но уже в первую ночь после перехода небо прояснилось, и наступили морозы, которые усиливались день ото дня, достигнув температур, неслыханных даже в этом краю. Дорога вела через Зембин, Радешковице, Молодечно, Сморгонь и Ошмяны. Во всех этих местностях стояли гарнизоны и были большие или малые магазины, но при известии о несчастьях нашей армии и приближении российской Южной армии первых отозвали в Вильну, а вторые были опустошены. Нигде больше было не найти провизии, немногие вернувшиеся жители сами страдали от жестокой нужды. С Березины преследование со стороны русских стало ослабевать, потому что и они бесконечно страдали из-за ужасного холода. Остатки армии продвигались настолько быстро, насколько это позволяли холод, голод и обессиливание, к Вильне, теснимые не столько неприятелем, сколько неописуемым бедственным положением. Одиночки старались предварить армию, лишая ее тех немногих припасов, которые еще можно было найти. Уже 6 декабря многие беглецы прибыли в Вильну, а в два последующих дня наплыв был так велик, что не хватало только реки спереди и напора русских сзади, чтобы у ворот [города] повторились сцены Березины. Но 9-го эти сцены действительно повторилась, когда русский авангард подошел к воротам одновременно с остатками нашей армии и вместе с ними, убивая и грабя, ворвался в город.

Многих из тех, кому посчастливилось достичь противоположного берега на Березине, на пути между этой рекой и Вильной добил мороз. Самые сильные натуры сдавались там, где не было средств противостоять холоду. Я ежедневно благодарил Творца за то, что он вовремя послал мне величайшую ценность в этих обстоятельствах — тулуп. В компании с квартирмейстером Файхельманом и моим слугой я ежедневно делал такие длинные переходы, какие только позволяли нам силы наших лошадей. Несмотря на плащи и тулупы, мы очень страдали от холода и, невзирая на спешку, не пропускали ни одного огня, ни одного горящего дома, чтобы согреться. Это сохраняло наши жизненные силы. Благодаря нашей спешке мы почти везде могли еще найти достаточно провизии, чтобы ее хватило нам троим. Мой понос становился все сильнее и совершенно обессиливал меня. Вскоре без посторонней помощи я уже не мог забраться на лошадь. Поэтому я принял решение, если дойду до Вильны, остаться там.

В Радешковице мы встретили вюртембергского лейтенанта с деташементом, который хотел дождаться остатков своего полка. Два дня спустя он был ранен в арьергарде, а на следующую ночь вместе с большей частью своей команды замерз в пикете. Схожая судьба постигла два вновь прибывших крепких неаполитанских кавалерийских полка, которые мы встретили в двух переходах от Вильны и которые уже через три дня после того из-за ужасного мороза рассеялись и погибли. Партию русских пленных, около 2000 человек, которые были захвачены французами на Березине в сражении за переправу через реку и теперь этапировались в Вильну, постигла большей частью та же участь. Лишь немногие добрались до Вильны, большинство замерзло на бивуаках, многие, кто был парализован холодом, обессилел и не мог идти вперед, были расстреляны конвоем.

7 декабря утром я и квартирмейстер Файхельман достигли Вильны. В деревеньке, где мы перед тем провели последнюю ночь, мой обессилевший слуга умер.

Глава одиннадцатая

В Вильне я нашел вместе со многими вюртембержцами пристанище в доме, где мы по крайней мере были защищены от самого жестокого холода. Жители все еще были здесь. Недостатка в провизии не было. От вюртембергской полевой кассы мы получили деньги, аванс, а у офицеров было постоянное место сбора в кафе Лихтенштейн. Я приобрел шапку, перчатки и меховые сапоги. Я снова несколько собрался с силами и отказался от своего решения остаться в Вильне.

Мои 2 лошади также снова отдохнули. Офицеры-кавалеристы собрались вокруг генерала графа фон Норманна, под его предводительством мы хотели покинуть российские земли. А когда Неман уже останется позади, каждому предоставлялось продолжить возвращение по собственному усмотрению.

Взвесив трудности, с которыми мы встретились бы при марше по большой военной дороге, генерал Норманн с нашего согласия принял решение идти на Олитту по боковым дорогам, и для этой цели он нанял еврея, который должен был быть провожатым. Но именно потому, что мы не хотели идти с большой массой беглецов, мы откладывали наше выступление из Вильны возможно дольше и покинули этот город только 9 декабря утром, за несколько часов до прихода русских. Наш путь лежал по большей части через леса непроторенными дорогами, через редкие деревни, все жители которых еще были там и снабжали нас провиантом. Два раза мы устраивали ночевку, а на третий день к полудню без каких-либо приключений добрались до городка Олитта, лежащего на берегу Немана. Здесь мы подкрепились хорошим стаканом водки и торжественно переправились затем через замерзшую реку, испытывая благодарность за наше спасение. Не так представляли мы себе наше возвращение, когда всего лишь несколько месяцев назад переходили эту реку, исполненные самых грандиозных ожиданий. Но для нас было к лучшему, что мы не предполагали ничего подобного, ибо у кого достало бы силы духа идти навстречу таким бедствиям?

На противоположном берегу Немана, уже в герцогстве Варшавском, находилась деревенька, в которой мы могли найти вполне приемлемые квартиры, но, невзирая на мороз и отсутствие сил, мы спешили удалиться от зловещей реки, которой началась чреда наших бедствий. Еще в тот же день мы добрались до Ликискелли, а в два следующих дня через Шемно (Симно) в Кальварию, где общество разделилось и каждый последовал тем путем, которым он надеялся добраться быстрее и лучше.

Но прежде чем я стану продолжать и расскажу о моем возвращении в отечество, я хочу еще раз оглянуться на отступление из России и попытаться дать его общую картину. Ибо с этого времени я больше не составлял часть большой армии и я уже ничего не могу сказать о ней, но лишь о себе как отдельном путешественнике. Картину отступления я бы хотел нарисовать так, как я ее видел собственными глазами, и приводить лишь [те] факты, очевидцем которых я был, лишь немного добавив из того, что слышал от других достойных доверия лиц.

Отступление начинается с выступления императора из Москвы. Там началось разложение армии; многие полки потеряли почти весь свой состав, а кавалерия, артиллерия и обозы — лошадей. Магазинов не хватало, каждый был предоставлен сам себе и должен был заботиться сам о своем содержании. Когда армия покинула Москву, из-за выздоровевших к тому времени она должна была стать значительно сильнее; вместо этого намного ослабла. Нескольких более или менее значимых — в основном проигранных — сражений было достаточно, чтобы сделать разложение всеобщим. У Дорогобужа к нам присоединись первые беженцы. Все они были в Москве, там они награбили и взяли с собой все, что могли унести. Нас поразил их наряд. Лишь немногие были вооружены, большинство только каким-нибудь одним видом оружия. Даже если это было ружье, оно было или неисправно, или у его владельца не было зарядов. Это были уже не солдаты, а мародеры и бродяги, без малейшей дисциплины, с отдельными предметами униформы, но зато в изобилии нагруженные шерстяным сукном, полотняным бельем, шелками всех родов и расцветок, женскими и мужскими тулупами, муфтами, горжетами, меховыми воротниками, шубами от собольих до овчин, шляпами, капорами и шапками всех форм, обувью, сапогами, корсетами, кавалерийскими плащами, кухонной утварью любых форм из меди, латуни, железа, жести, домашней утварью вроде ложек, вилок, ножей из серебра, жести и железа, цинковых тарелок и мисок, стаканов и бокалов, ножниц, иголок, ниток, воска и т.п. — короче говоря, всеми повседневными предметами, в которых путешествующий пешком и в повозке, ремесленник, художник всегда может нуждаться. Некоторые были пешком и уже потеряли или выбросили всю свою добычу, другие верхом, в основном на плохих русских крестьянских лошадях, на повозках, дрожках, в полукаретах разных видов, каретах. Некоторые солдаты для обслуживания себя и своих двух, трех или четырех полукарет и карет нанимали других солдат в качестве прислуги.

Таков был облик, в котором перед нами появились первые беженцы. Каждый день число их все увеличивалось. С этим народцем, который присоединялся к нашему отряду из соображений безопасности для себя и своих людей, мы двигались дальше. Всякая субординация перестала соблюдаться. Если показывался неприятель, эти несчастные жались в кучу, как овцы перед волком, а отражение неприятеля они предоставляли нам и остальным, еще не полностью потерявшим честь. Но как только неприятель опять исчезал из виду, они снова были самыми первыми и самыми шумными, а если где-то еще можно было достать провиант, они выхватывали его у своих вооруженных защитников из-под носа. Но чем дольше продолжалось отступление, тем больше частей распадалось, тем больше становилось число этих несчастных. Каждый день из-за необходимости тащить далее свою добычу многие выбивались из сил, многие оставались и сами попадали в качестве добычи в руки русских. Другие, более разумные, вовремя бросали добычу, оставляли телеги и экипажи и старались добыть себе оружие. Лишь немногие имели с собой провизию. На уме у них были только деньги и ценности, так что чем далее мы продвигались, тем тяжелее нам было находить себе пропитание. Многие перебивались сахаром, а когда он заканчивался, лошадиным мясом или мясом павшего, частью уже разлагавшегося скота. В одной деревне я видел, как французы вырыли павшую, очевидно от болезни, скотину из ямы, пожарили ее над костром и поглощали с величайшим аппетитом. Все эти бедствия умножили и увеличили морозы, наступившие с 8 ноября. Была извлечена упакованная одежда, и вся процессия стала походить на маскарад. Дороги совершенно обледенели. С трудом двигался пеший по скользкой поверхности, с трудом шли лошади, давно уже не подкованные. В каждом узком месте создавалось страшное столпотворение, теснились сотни повозок, каждый стремился обогнать другого, никто не желал плестись в хвосте. С бедными лошадьми обращались ужасно: удачно преодолев одно, два, три узких места, они в конце концов останавливались и не могли больше вытянуть груз. Повозки, которые невозможно было везти далее, опрокидывали, разбивали, сжигали, ценные вещи разграбляли, пушки по возможности топили в воде, часто заколачивали, в конце и просто бросали. Кавалерист гнал своего konji с седлом, набитым добычей, перед собой; наконец конь останавливался или падал, и тогда он служил для своего владельца только в качестве еды.

Обессилевшие стремились попасть к какому-нибудь очагу, в дом, а когда они немного отдохнули и могли идти дальше, то дом поджигался, чтобы еще согреться на дорожку, либо же это делали другие, которые на марше хотели полчаса погреться. На ночевку по возможности останавливались в деревнях. В каждый дом набивалось столько несчастных, сколько позволяло пространство, но значительно большее число проводили ночи под открытым небом, и часто — иногда чтобы согреться, иногда из зависти к своим товарищам — они поджигали жилище, в котором последние находились. Часто те не хотели покидать горящий дом из боязни замерзнуть и сгорали вместе с ним. Известия об этих случаях быстро распространялись, и вследствие этого сильнейший всегда присоединялся к сильнейшему, выгоняя слабейших из домов, выставляя против них, как против неприятеля, караулы, и часто за недолгое обладание домом разгорались долгие побоища с убийствами. Слабейшие, вынужденные ночевать под открытым небом, собирали дрова для костра, разбирая отдельные части домов там, где сильнейшие не были начеку, снимали соломенные крыши, воровали лошадей и экипажи своих товарищей. Но часто, очень часто, эти несчастные уже не могли добрести ближе к жилью, оставаясь лежать на первом попавшемся месте, где они ночью погибали. Или, если им посчастливилось где-нибудь найти покинутый костер, они располагались вокруг него, а на другое утро их, неспособных принести дров и поддерживать огонь, находили мертвыми. Эти окоченевшие трупы, утром ограбленные первым проходившим мимо, затем служили сиденьями для последующих, которые разбивали брошенные повозки или силой отнимали запряженные, чтобы сделать из них костер. Многие тащились уже полумертвыми к костру, протягивая свои члены к огню, чтобы побыстрее согреться, и гибли наполовину замерзшими, наполовину сгоревшими.

Чем дольше тянулось отступление, тем страшнее было зрелище беглецов. В самые ужасные морозы можно было видеть некоторых [из них] шедших без плащей, без шуб, в легких сюртуках и нанковых штанах, видеть воздействие на них мороза, как один за другим деревенели их члены, как они падали, снова поднимались и опять падали, чтобы уже более не встать. Бесчисленное множество погибло из-за отсутствия хорошей и приспособленной обуви. У некоторых через разорванные ботинки или сапоги виднелись голые пальцы, сначала ярко-красные, потом обмороженные — темно-синие или коричневые, и наконец, черные. Другие обматывали ноги в тряпье, кожу, лыко, овчину или другой мех и спасали пальцы ног тем, что постоянно находили новый материал взамен стоптанного. Многие из тех, кому посчастливилось выжить, обморозили руки, ноги, носы, уши, очень у многих отпали пальцы на руках и ногах, другим они — а часто также целые руки и ноги — должны были быть ампутированы. Действие голода было насколько же опустошительным, как и действие холода. Ничто из того, что можно было съесть, не было настолько отвратительным, чтобы не найти своих любителей. Не оставлялась ни одна павшая лошадь или скотина, ни собака, ни кошка, вообще никакая мертвечина. Даже человеческое мясо, трупы замерзших и умерших от голода, часто служили пищей остальным. Случалось даже, что люди, чтобы заглушить голод, грызли свое собственное тело, руки и ладони. Но несказанные страдания испытывало не только физическое существо человека — душевное также подвергалось воздействию холода в соединении с голодом. Все человеческие чувства умерли, каждый думал и заботился только о себе, состояние своего товарища его не волновало. Он равнодушно смотрел, как тот падал замертво, без всяких чувств сидел на его трупе около костра. Многих охватывало глухое отчаяние, буйное помешательство, они испускали дух с самыми ужасными проклятиями против неба и земли. Другие впадали в детство и потому гибли, хотя, возможно, по своим физическим силам и могли бы еще спастись. Третьих охватывало оцепенение, которое мешало им увидеть средства к спасению и вело прямым путем к гибели. Но, вероятно, все без исключения повредились в душевных силах, по крайней мере на некоторое время, и у большинства это выражалось в равнодушии и оцепенении. Солдаты называли это «московским помешательством» (Moskauer Тірреl).

Завершая эту картину, я должен лишь еще добавить, что я ничуть не сгустил в ней краски, но написал лишь истинную правду и что я, между прочим, до сих пор, рассказывая об этом в 1828 году, во всех попадавшихся мне на глаза описаниях отступления еще не находил никаких преувеличений; я убежден в невозможности обрисовать бедствия беглецов более ужасным образом, нежели это было в действительности.

Полагаю, мне более не нужно говорить, насколько радостными были наши чувства, когда мы покинули места наших несчастий и бедствий, поэтому приступаю к рассказу о моем возвращении в отечество.

Глава двенадцатая

13 декабря в Кальварии вместе с обер-лейтенантом графом фон Гревеницем и обер-лейтенантом фон Мауклером мы купили двое саней, в которые впрягли наших лошадей. На одних был Гревениц и я, а на других — больной Мауклер и квартирмейстер Файхельман. Кучером и слугой мы взяли егеря Гофмана, а на ту же службу в санях Мауклера — егеря Зоммера. Спустя сутки мороз несколько ослаб, но он все еще был достаточно сильным. 14 декабря мы покинули Кальварию , следуя по пути в Голдап, в обед были в Кровикресли у графа Пусинского (Pusinky){347}, а вечером добрались до Виштитена.

Через день мы были в Голдапе в Восточной Пруссии. Я нашел теплый прием у своих тамошних знакомых. Мои рассказы о нашей судьбе возбудили их живое участие, и по мере сил они старались заставить нас забыть пережитую беду. Но они и сами жестоко пострадали от проходившей французской армии, принесшей им многие и существенные потери. Нам как немцам они предложили руку помощи, но их ненависть к французам, еще не затихшая с 1807 года, разгорелась с новой силой и ярче, чем прежде. В Голдапе мы сменили наше разорванное, кишащее паразитами платье и на остаток нашей наличности приобрели новое платье и чистое белье. Отсюда наш путь лежал в те места, где на короткое время стоял на кантонир-квартирах наш полк перед походом и где Гревениц приобрел себе много хороших знакомых.

Это были городки Ангербург, Растенбург и особенно Рёссель. Во всех трех мы нашли такой же добрый прием, как и в Голдапе, и, как и там, мы устроили в Рёсселе день отдыха. 20 декабря мы продолжили путешествие, направившись в Данциг, который должен был быть местом сбора для вюртембержцев. В Гейльсберге у нас была замечательная квартира у купца Романна, а на следующий день мы познакомились с очень славными людьми в лице бургомистра г. Вормдитта и его супруги. Здесь нам дали совет в любом случае следовать через Эльбинг и Данциг, и, последовав этому совету, мы добрались до последнего поздней ночью 22 декабря. Через день до нас дошла весть, что здесь присутствует вюртембергский кригс-комиссар Хердеген, и, к нашей неописуемой радости, мы получили из полевой кассы ссуду в 20 луидоров, а вместе с тем известие, что вместо Данцига сборным пунктом для вюртембержцев теперь определена Торуньская крепость на Висле. Мы незамедлительно снова оставили Эльбинг, в тот же день проехали Мариенбург, а 24 декабря добрались до Мариенвердера, где стояли у медицинского советника Буркхардта и где встретили Рождество. Нелюбезность хозяина и его жены немало подпортила нам дневку, и 26 декабря мы с облегчением продолжили наше путешествие.

Через два дневных перехода, за которые мы прошли через город Грауденц и одноименную крепость, 28 декабря мы прибыли в город и крепость Торунь на правом берегу Вислы. Однако и здесь нам не суждено было остаться — к нашему величайшему удовольствию, ибо мы не имели ни малейшей охоты выдерживать осаду, которая, очевидно, предстояла, но стремились назад в отечество. После однодневного отдыха мы снова покинули Торунь и отправились далее в отстоявший в 10 часах пути Иноврацлав, городок в герцогстве Варшавском, где собирались возвращавшиеся из похода вюртембержцы.

Как в Восточной и Западной Пруссии, так и в герцогстве Варшавском повсюду еще были следы, оставшиеся после прохождения французской армии весной и в начале лета [1812 года]. Но нигде они не были настолько заметны, как в Восточной Пруссии, а здесь наиболее явно в северной ее части, ибо дисциплина все более ослаблялась по мере приближения армии к неприятельской границе и к открытию кампании. Поэтому мы видели бедственное состояние этой местности, и нам не приходилось удивляться часто враждебному отношению жителей. В то же время испытывавшие наибольшую нужду принимали нас как раз наиболее благожелательно, и в общем я не могу не высказать похвалы отношению восточных пруссаков. Не могу, однако, подобным же образом похвалить пруссаков западных. За исключением двух квартир в Вормдитте и Грауденце, должен сказать, что мы везде встречались с ненавистью и враждебностью, нимало не останавливавшихся и перед словесным их выражением. В герцогстве Варшавском мы различали между шляхтой и народом: если первая выказывала нам большую склонность, то второй нас боялся и ненавидел.

Земли между Голдапом и Эльбингом весьма, а в районе р. Ногат очень плодородны. В основном местность плоская и монотонная, нигде нет выделяющихся своим положением и окрестностями перспектив. Низменности у Эльбинга считаются одной из наиболее плодородных местностей Пруссии. У Грауденца почвы снова становятся более песчаными, а у озера Кульм и Торуни — самая настоящая песчаная пустыня. Манера постройки деревень в Восточной Пруссии похожа на [герцогство] Варшавское, но первые выглядят приветливее и чище. Городки Гейльсберг и Вормдитт — старые, но выстроены неплохо. Эльбинг — значительный, очень промышленный, хорошо выстроенный город. Деревни около этого города имеют привлекательный и зажиточный облик, но в низине Ногата и Вислы они превосходят самые красивые и богатые деревни Южной Германии. Стены и дома Мариенбурга свидетельствуют о солидном возрасте города, тогда как Мариенвердер украшают значительно более новые и со вкусом выстроенные здания. Грауденц древний, но выстроен неплохо и также, представляется, имеет довольно промышленный характер. Располагающаяся не очень далеко от него крепость стоит на возвышении, но с дороги ни сооружения, ни дома незаметны. В ней должно быть лишь немного жилых домов; гарнизон, единственно населяющий это место, располагается в казематах. За Грауденцем, где почвы снова становятся менее изобильными, деревни выстроены хуже, жилища менее удобные и чистые, и у Торуни они снова становятся истинно польскими [по характеру]. Сам этот город имеет немалое протяжение, с многочисленным населением и ярко выраженным промышленным характером. Здесь много хорошо выстроенных улиц и несколько домов, которые могли бы стать украшением и большого города. В городке Иноврацлав наряду со многими выстроенными на польский манер домами есть еще несколько лучших зданий, которые все происходят из эпохи прусского владычества. В общем его можно отнести к лучшим польским городкам.

В этом месте по приказу нашего короля, который не хотел верить в полное уничтожение, должны были быть собраны и переформированы остатки вюртембергских войск; тут они должны были оставаться до подхода пополнения, чтобы затем совместно с ним вновь выступить против неприятеля. Генералитет, однако, видел очевидную невыполнимость этого приказа. Еще ранее один из генералов был послан в Штутгарт с поручением информировать короля об истинном положении вещей и склонить его, если возможно, отозвать уцелевшие войска назад. Это принесло результаты. Уже 6 января 1813 года поступил доставивший всем несказанную радость приказ: офицерам возвращаться в отечество как можно скорее поодиночке, а солдат под командой нескольких офицеров вести домой умеренными дневными переходами.

Во время моего пребывания в Иноврацлаве, продолжавшемся с конца декабря до января, я постоянно был вынужден бороться с поносом и желудочными болями; употребляемые против этого средства при моем общем изнеможении не помогали. Я принадлежал к числу тех офицеров, которые должны были самостоятельно возвращаться назад. Двух своих лошадей я отдал под надзор командующего нашим полковым депо, которому еще в России передал и третью. Из полевой кассы я взял несколько сотен гульденов, обзавелся самым необходимым платьем, купил вскладчину с обер-лейтенантом фон Гревеницем для нашей дороги польскую бричку. В качестве служителя нас должен был сопровождать егерь Гофман.

Глава тринадцатая

Исполненные самых радостных чувств, 7 января утром мы отправились в путь домой. Хотя наша бричка была без верха, но ее удобство заключалось в том, что мы могли по желанию лежать или сидеть в ней. Упряжку мы получали на каждой этапной станции из стоявших наготове крестьянских лошадей. Мы следовали через Пакош и Пудевиц в Познань, куда прибыли 8-го. После пребывания там в течение нескольких часов мы продолжили наше путешествие и 9-го ночевали в Фрауштадте, последнем городе в герцогстве Варшавском. 10-го мы пересекли Одер, миновали Глогау, где остановились на обед, и через Саган, Зурау, Мускау, Хойерсверду и Кёнигсбрюк уже 12 января прибыли в столицу королевства Саксонии Дрезден. Здесь мы отдыхали два дня, 15-го вниз по долине Эльбы поехали в Мейсен, оттуда по Рудным горам через Фрайберг, Хемниц, Цвикау в Плауэн в Фогтланде, через Хоф и Байройт в Нюрнберг, которого мы достигли 18 января. 19-го мы были в Ансбахе, 20-го в Элльвангене, где мы снова сделали дневку. На следующий день мы добрались до [Швебиш]-Гмюнда, а 23-го до Людвигсбурга. Но получив от губернатора известие, что всем возвращающимся из России офицерам дан отпуск до конца января, и они могут до этого срока следовать по стране, куда им заблагорассудится, в тот же день мы поехали в Штутгарт.

Так после неисчислимых бедствий и опасностей всякого рода я снова вернулся в свое отечество. За короткий промежуток в 17 дней мы проделали расстояние почти в 300 часов пути{348} и еще устраивали за это время три дневки. Мы странствовали по разным землям и везде находили более или менее добрый прием — нигде он не был дурным. Повсюду на нас, избежавших всеобщего истребления, смотрели как на диковинку, на чудо; повсюду мы должны были рассказывать о судьбе и положении армии, о наших собственных бедствиях. Но поскольку люди остаются людьми, мы встречали некоторых, для которых наши рассказы звучали недостаточно ужасно и которые сомневались в том, что мы действительно участвовали во всей кампании и отступлении из России.

Везде по нашему требованию мы получали квартиры, отчасти в гостиницах, отчасти в частных домах. Но ни на одной, за исключением Дрездена, мы не задерживались долее, чем того требовали наши истощенные силы. В герцогстве Варшавском мы больше не могли жаловаться на плохие квартиры, как прошлой весной, так как останавливались только на станциях, да и вообще после пребывания в России наши запросы существенно снизились. В Познани мы задержались на несколько часов, чтобы осмотреть город и купить себе кое-какое платье. Этот город и Фрауштадт — самые крупные и хорошо выстроенные города, через которые мы следовали на пути из Иноврацлава через Великое герцогство Варшавское. В обоих городах есть несколько красивых строений, и здесь, так же как в Костене и Смигеле, невозможно отрицать благодетельного влияния прусского владычества. В общем, по мере приближения к границам Силезии можно было с удовлетворением заметить растущее благосостояние и опрятность жителей.

Поляки с неудовольствием смотрели, как мы возвращаемся назад, потому что из всех этих обстоятельств должны были заключить, что французскому владычеству в Польше если не навсегда, то на долгое время приходит конец и что теперь их ожидают крупные бедствия. Тем не менее, они всячески обнаруживали нам свое участие и оказывали любую помощь, которую мы по справедливости могли ожидать. Так, в частности, было во Фрауштадте.

Земля от Иноврацлава до границы с Силезией плоская, чаще песчаная, но не бесплодная, и в целом эта часть Польши относится к лучшим.

В Силезии мы замечали у жителей тайную радость [при известии] о несчастье Великой армии, но повсюду они были слишком вежливы, чтобы явственно дать нам это понять, и выказывали нам, наоборот, большое участие. Некоторые были достаточно честными, чтобы признаться, что этим участием мы были обязаны нашему общему отечеству, но вовсе не нашей связи с Францией. Лишь в Глогау, несмотря на французскую команду, с нами едва не случились неприятности, не предпочти мы отчасти из-за себя, отчасти из-за вновь прибывших принять за шутку и вздор речи, которые велись всерьез. Поэтому в остальных местах, где мы вступали в контакт с населением, мы избегали любого повода для политических разговоров, и именно этой предосторожности, очевидно, мы были также обязаны вежливостью наших хозяев. Из-за упомянутого случая мы не захотели поближе познакомиться с городом Глогау, так что о крепостных сооружениях я могу лишь сообщить, что они казались мне особенно сильными со стороны Одера. Дороги, которыми мы следовали, хорошо устроены, но отчасти очень тесные. Город оживленный, а жители, населяющие его, — проворный народец. Многолетняя французская оккупация вселила в них самую горячую ненависть к французам.

У Нойштедтеля мы видели виноградники, которые живо напомнили нам нашу родину. Если вокруг Глогау земля плоская, то у Нойштедтеля вздымаются несколько холмов, и отсюда большие равнины постепенно теряются в холмистом ландшафте вплоть до Хойерсверды, где ландшафт [опять] становится более плоским. Последний силезский городок, Саган, можно назвать довольно милым. Все земли от Глогау до сих пор очень населенные и хорошо обработанные. Деревни опрятные, и дома свидетельствуют о состоятельности жителей.

Зурау — первый саксонский городок, который нам встретился. Он хорошо выстроен, но еще лучше него — Мускау, расположенный в очень хорошем месте. Из-за этого и учтивости наших хозяев он остался в моей памяти. Шпремберг и Хойерсверда — городки поменьше и кажутся довольно бедными. Кёнигсбрюк же, напротив, опять представляет собой приятное место.

До тех пор наши хозяева при всей предупредительности все же принимали нас с некоторой робостью и страхом, которые мы приписывали их боязни заразиться болезнями, особенно тифом, которым, как они полагали, заражен каждый возвращавшийся, а кроме того, их отвращению к нечистоте, которой все еще отличались многие из возвращавшихся и которую отчасти можно было видеть и по нам. Поэтому мы решили наряду с попечением о своем организме и осмотром достопримечательностей Дрездена приложить особое старание к приведению в чистоту себя и своего платья.

Из предместья в город Дрезден ведет красивый, широкий и тщательно выстроенный каменный мост. На этот раз из-за большего удобства мы остановились за свои средства в одной из первых гостиниц, куда мы попали поздно ночью. В два последующих дня мы осматривали эту столицу. Город очень хорошо выстроен, дома каменные, улицы не очень широкие, но и не узкие, везде содержатся в чистоте. Кроме королевского дворца, в городе много и других зданий дворцового характера, много красивых церквей, среди которых особенно выделяется Фрауэнкирхе, построенная по образцу собора Святого Петра в Риме. Панорама на башне этой церкви охватывает широкий горизонт и чрезвычайно живописна. Достойны внимания много собраний разного рода. Так называемый музей Грюнес Гевёльбе («Зеленые своды») с несравненной картинной галереей, к сожалению, был закрыт. В арсенале хранится множество оружия и доспехов всех эпох, частично очень ценных. В магазине Мейсенской фарфоровой мануфактуры как раз можно было видеть прекрасный сервиз, предназначенный для французского императора, а кроме того, много замечательно расписанных ваз и других сервизов. Я охотно бы приобрел для своих родных сувениры, но должен был соразмеряться со своей наличностью. У дворца Брюля расположен сад Брюля, который разбит с большим вкусом и тщанием и с которого открывается великолепный вид на прекрасную широкую Эльбу. Опера, представление которой мы смотрели, пением и музыкой пришлась моему спутнику исключительно по душе. Расположение Дрездена на оживленной реке чрезвычайно романтично и превосходит, пожалуй, все остальные резиденции Германии. Жители — добродушный, учтивый и воспитанный народ, очень склонны к удовольствиям и развлечениям. Они еще не воспринимали слишком близко к сердцу мрачное будущее, предстоявшее Германии. В нашей гостинице нас хорошо кормили и обслуживали, но нам пришлось за это и хорошо заплатить при отъезде.

Так же как из Кёнигсбрюка мы доехали на почтовых до Дрездена, так же мы снова выехали отсюда до следующей станции в Мейсене. Путь туда лежит вниз по долине Эльбы, вдоль ее правого берега. Никогда не видел я более великолепного, богатого ландшафта. Долина закрыта с обеих сторон значительными [по высоте] холмами, которые покрыты прекрасными садами и виноградниками, по долине в изобилии рассеяны милые деревни и поместья, дорога поддерживается в ровном и идеальном состоянии, жители хорошо одеты и упитанны, на лицах довольство; все это произвело на меня замечательное впечатление и привело в наилучшее расположение духа. Четыре часа дорога идет по этому саксонскому раю.

Уже вдали от Мейсена заметен местный древний замок, родовое гнездо и некогда резиденция маркграфов Мейсенских, лежащий на высоком отроге Рудных гор. Крытый, частично каменный, частично деревянный мост ведет через Эльбу в городок Мейсен. Расположенный у горы, он хорошо смотрится издалека и неплохо выстроен. В замке издавна находится знаменитая фарфоровая фабрика, которая получает сырье с расстояния в 10 часов пути. Свои изделия она ценит дорого, но далеко превосходит по совершенству материала, глазури и росписи все мануфактуры этого рода в Германии{349}. Мы с большим интересом осмотрели все заведение, а в память о нашем пребывании там оба купили себе по небольшой вещичке.

Из Мейсена наш путь лежал через Рудные горы. Природа принимает здесь более суровый облик, и если саксонец с равнины живет благодаря продуктам своей земли в большем или меньшем достатке, то жителя Рудных гор скупая природа заставляет зарабатывать себе на жизнь тяжелым рудокопным делом и не менее тяжелым фабричным трудом. Фабрики существуют во всех городах и во всех деревнях, а внешний вид жителей свидетельствует о вреде их занятий для здоровья. Цвет [лица] горняков такой же темный, как и места их труда.

В то же время в Рудных городах кипит жизнь, деловая активность на подъеме. Как и в остальной Саксонии, люди здесь предупредительны и гостеприимны.

Следующий городок, в который мы попали из Мейсена, — Носсен, не замечательный ничем, кроме большого старого замка. Фрайберг, знаменитый город горняков, в котором мы остановились на ночлег, — город немалый, хорошо выстроен, но не очень много жителей. В нем есть большой старинный замок. Поблизости от этого города находится много шахт, но мы не запаслись временем для того, чтобы осмотреть какую-нибудь из них, как бы сильно мы того ни желали.

Хемниц — значительный и живой торгово-промышленный город, в нем много красивых зданий. Деревня Оберлунгвитц с двумя рядами домов в очень узкой долине тянется на 1 1/4 часа пути. Романтическое местоположение у городка Лихтенштайн с его замком. Цвикау, последний город в Саксонских Рудных горах, ведет большую торговлю, в нем также много фабрик. Город очень живой.

Затем мы достигли Фогтланда, не менее деловой и богатой фабриками земли, чем Саксонские Рудные горы. Фогтланд занимает часть этих гор. Райхенбах — очень приятный городок. Плауэн — древний, не очень крупный, с большим замком.

17-го мы достигли баварской территории. Предупредительность и гостеприимство саксонцев начиная с Плауэна постепенно теряется в грубоватом, менее любезном характере баварцев. В Хофе, немаленьком городе, еще не так ощущаешь удаление от доброй Саксонии, но уже через 4 часа пути дальше, в Мюнхберге, ясно понимаешь, что ты ее покинул. Между Хофом и Мюнхбергом справа еще видны высокие вершины Фихтеля, но теперь попадаешь в более равнинную местность. В Байройте мы нашли хорошую ночевку в [гостинице] «Золотой якорь». Мы прибыли туда так рано, что еще смогли посетить театр. В местности вокруг Байройта много красивых богатых деревень, сам город хорошо выстроен и имеет много жителей.

Хильпольдштайн — дрянной городишко, но рядом расположенный на отдельно стоящей скале замок придает местоположению романтический вид. 18-го вечером мы прибыли в Нюрнберг. Мы получили квартиру в «Имперском орле», найдя там в лице хозяина и его жены весьма приятных людей. Здесь мы также скоротали вечер посещением театра, а затем и в разговоре с нашими хозяевами. На следующее утро мы потратили несколько часов на осмотр древнего, большого, некогда очень богатого, но и теперь еще состоятельного города. Местоположение равнинное, и лишь вдалеке виднеются горы. Ансбах — весьма приятный город с большим красивым замком. Мы стояли здесь у статского советника Шницляйна, найдя в нем и в его семье учтивых людей. Я посетил там бывшего работника моего дяди Ригельбаха по имени Шойерман, с которым я был близко знаком в то время, когда ходил в гимназию в Штутгарте, и который был очень удивлен и обрадован моим нежданным появлением.

20 января — день, когда мы снова ступили на землю своего отечества. В Элленберге, первом вюртембергском местечке, мы сделали остановку перед трактиром и подняли за отечество бокалы с родным вином. В Эльвангене мы остановились на день. Мы не могли и вообразить себе приема лучше. Все старались своей предупредительностью и дружелюбием заставить нас забыть наши страдания и беды. 22-го мы продолжили наше путешествие не далее Швебиш-Гмюнда, остановились там на постой у купца Майера, а вечером по хорошему вюртембергскому обычаю собрались на бокал вина. Нечего и говорить, что нам пришлось быть в центре разговора, засыпанными градом вопросов от всех присутствующих.

На следующий день, как уже говорилось, через Людвигсбург мы добрались до Штутгарта. Я пришел сюда нищим и голым, в разорванном платье и без денег. Вся моя амуниция была потеряна. Из 10 лошадей, которыми я по очереди владел, 8 пали. Единственное, что я привез с собой, было более чем 100 гульденов долга. В поездке от Иноврацлава до Штутгарта мои физические силы почти полностью истощились, тогда как мое душевное состояние заметно улучшилось и я мог надеяться, что при некотором покое вскоре вернутся и силы. Хотя я еще страдал поносом и слабостью желудка, однако оба недуга значительно ослабли, и если их и нельзя было так быстро совершенно излечить, то они не препятствовали постепенному восстановлению моих сил.

24 января, в воскресенье, мы представлялись в Штутгарте у короля, кронпринца и генералитета. На параде было объявлено о крупном производстве по службе, часть в котором перепала и мне: я был произведен в обер-лейтенанты. Посетив еще своих родных, вечером в 5 часов я выехал экстраординарной почтой в Тутлинген, чтобы посетить мою мать и братьев с сестрами. Они приняли меня с огромной сердечной радостью, но по моему виду догадывались о моих злоключениях. За мной ухаживали самым лучшим образом, и если бы мне было позволено остаться подольше, мое здоровье вскоре снова бы совершенно могло поправиться. В течение пяти дней, которые я провел в Тутлингене, я был не только осаждаем просьбами родных и знакомых рассказать о своих собственных приключениях, но и ежедневно находилось множество людей — частью из города, частью из округи, — которые надеялись получить от меня известия о родственниках и друзьях. Немногие из них были обрадованы, большинство же уходили от меня безутешными. Моего егеря Гофмана, которого я взял с собой в Тутлинген в качестве служителя, во всех трактирах — а он побывал во многих из них — бесплатно угощали, иногда хозяева, а иногда гости, когда он рассказывал о русской кампании, и прежде всего об отступлении. 30 января я снова покинул Тутлинген и 31-го прибыл в Людвигсбург.

Везде в стране русская война и отступление стали злобой дня, а судьба всей армии и отдельных людей еще долго оставалась единственной темой для разговоров. Вернувшиеся повсюду находили живейшее участие, каждое сердце смягчалось при рассказе о неслыханных страданиях. Не было никого, кто не сулил бы нам в награду длительного отдыха, однако исторические обстоятельства потребовали иного.

Глава первая

3 февраля 1813 года конно-егерский полк герцога Луиса, который с середины 1812 года существовал только на бумаге, был возрожден, или, иными словами, снова получил офицеров, рядовой состав и лошадей. Команду набрали в январе месяце из конскриптов, а лошадей генерал фон Йетт привез обратно из Лейпцига, где их закупили. Я, как и каждый вернувшийся из России кавалерийский офицер, получил в подарок лошадь и 20 луидоров на экипировку. А когда прибыла наша остальная команда из Иноврацлава, привезя с собой двух моих оставленных лошадей, то я снова был полностью экипирован. Еще в тот же день мы прибыли в назначенный нам гарнизон Винненталь, где офицеры и солдаты были размещены в замке и в прилегающих зданиях. По мере того как полк постепенно был укомплектован, часть его была переведена в Вайблинген, а затем половина полка — в Эсслинген, куда я и сам в первых числах марта выступил вместе с эскадроном фон Рейнхарда{350}.

Уже 4 февраля началась строевая подготовка и объездка лошадей, продолжавшаяся ежедневно с большим усердием. К концу месяца уже упражнялись по взводам и эскадронам, а до конца марта команда и лошади были обучены настолько, насколько вообще это можно было ожидать за столь короткое время.

В Виннентале мое здоровье серьезно пошатнулось из-за нескольких припадков нервной горячки. Но благодаря энергичным усилиям врача Христманна из Виннендена полное развитие болезни удалось предотвратить. Во время моего пребывания в Эсслингене я опять весьма отдохнул.

К концу марта месяца мы снова были готовы к выступлению. 4 апреля поступил приказ перевести два эскадрона из Эсслингена в окрестности Виннендена, чтобы они могли там вместе упражняться с тамошними двумя эскадронами. Мы прибыли туда 6 апреля, но уже через день пришел новый приказ о занятии нами кантонир-квартир на границе у Вюрцбурга. После чего 8 апреля мы оставили окрестности Виннендена и двинулись через Бакнанг, [Швебиш]-Халль и Лангенбург в окрестности Ротенбурга-на-Таубере, куда мы прибыли 12-го и разместились по нескольким деревням.

Прощание с моими родными из Штутгарта, которые еще смогли навестить меня 5 апреля в Эсслингене, далось мне тяжело. Мой ослабленный организм, который пострадал от нового приступа болезни и который теперь должен был подвергнуться новым лишениям, внушал мне опасения. От Виннендена меня везли вслед за полком в полукарете, и лишь 23 апреля я снова начал нести службу. Жители повсюду сердечно прощались с нами и часто жалели едва спасшихся недавно из России, которые, еще наполовину больные, снова должны были вступить на трудную дорогу войны.

В то же время я могу сказать, что, несмотря на свою физическую слабость, я следовал своему призванию не без охоты и ожидал от наступления весны улучшения для своего здоровья. У Зульцбаха жители в поле устроили нам дружеское угощение, при котором царило шумное веселье и в котором участвовал и я, насколько это мне позволяло мое недомогание. В [Швебиш]-Халле нас тоже порадовал сердечный прием. В доме священника в Шпильбахе большую часть времени я провел в постели, для того чтобы как можно раньше встать в строй. Это действительно имело благоприятные последствия: с этого времени мне не нужно было больше передвигаться [на повозке], я снова мог ехать верхом.

Глава вторая

17 апреля мы выступили с кантонир-квартир у Ротенбурга. Два кавалерийских и три пехотных полка под командованием генерал- лейтенанта фон Франкемона составили Первый вюртембергский армейский корпус, который должен был присоединиться в Саксонии к французской армии{351}. Мы шли через Нидерштеттен, Вайкерсхайм и Мергентхайм к Вюрцбургу. В Мергентхайме мы соединились с другими полками и простились с отечеством. 20-го мы прошли мимо очень красиво расположенной крепости Мариенберг, перешли через Майн и, миновав прекрасный Вюрцбург, достигли Роттендорфа с окрестностями, где сделали дневку. Отсюда наш путь лежал к Тюрингскому лесу. Через Лауринген, мимо Вюрцбургской крепости Кёнигсхофен мы добрались 25-го в Рёмхильд, городок Саксонского королевства со старым замком. Через день мы миновали Хильдбургхаузен и Шлойзинген, на следующий день шли через Тюрингский лес до Кёнигсзее. 29-го у нас была последняя дневка в Гейльсберге и местечках в округе, в следующие дни мы продолжали наш марш через Рудольштадт, Йену, Камбург и Наумбург до окрестностей Лютцена, куда мы прибыли вечером 3 мая.

Здесь началась наша кампания, но прежде чем я расскажу о ней, хотел бы еще оглянуться назад на земли и население, которые я имел возможность увидеть на нашем пути. Та часть Вюртемберга, где мы пересекли границы отечества, принадлежит к красивейшим местностям страны. Долина Таубера у Мергентхайма прелестна, и с нескольких точек открываются очень живописные виды. Жители не особо зажиточны, отчасти потому, что их главный источник пропитания — виноделие, отчасти потому, что религия и обычай не в такой степени приучили их к усердию и умеренности, как это имеет место в Старом Вюртемберге{352} {353}. Если покинуть долину Таубера и следовать по шоссе в Вюрцбург, пейзаж становится менее привлекательным, хотя можно видеть несколько местечек, которые все же вполне заслуживают наименования красивых. Но как только у крепости Мариенберг открывается вид на Вюрцбург и долину Майна, [путника] ошеломляет картина, с которой мало что может сравниться в Германии; пожалуй, она непревзойденная. Сам город Вюрцбург большой и хорошо населенный, улицы приветливы, дома хорошо выстроены. Местоположение дворца рядом с Майном замечательно. За Вюрцбургом начинается равнина, виноградников уже нигде не видно.

Народ, жизнерадостный и бодрый в долине Майна, далее отличается более строгим характером. Многочисленные постои уже наложили отчетливый отпечаток. Крепость Кёнигсхофен находится на широкой равнине, значение ее не весьма велико. У Шлойзингена мы хотя и встретили прежнюю предупредительность жителей, но гостеприимство стало более экономным, потому что после первого нашего пребывания здесь они повидали у себя уже некоторых непрошеных гостей. То же самое замечание напрашивалось, когда мы продвинулись далее в саксонские земли.

Университетский город Йена — приятное, красиво расположенное место, и, проезжая по его улицам, я с удовольствием вспоминал разные правдивые и выдуманные каверзы, которые приписываются тамошним студентам и рассказы о некоторых из которых я слышал ранее. Еще больше таковых мне выложил вечером веселый священник из Лёбштадта. Но особенно интересным было для меня описание им поля сражения и битвы 14 октября 1806 года, которому он, так сказать, был свидетель.

В городе Наумбург я охотно задержался бы подольше, частью из-за его прославленной ремесленной деятельности, частью чтобы, может быть, услышать несколько преданий о гуситских войнах и осаде города{354}, но обстоятельства влекли нас вперед.

Везде в саксонской земле нам было хорошо заметно, что мы следуем тем же путем, по которому уже долгое время проходили очень и очень многие до нас, и что не столь хороший прием следует приписать не злой воле, но обнищанию жителей. Все еще особенно болезненными были для жителей в окрестностях Йены раны, оставленные войной 1806 года. Местность в общем можно назвать красивой, хотя у нее и нет того очарования, которое восхищает в некоторых землях Южной Германии. Главный источник пропитания народа составляют земледелие и скотоводство.

Уже 23 апреля, когда мы еще были в границах Вюрцбурга, отчасти для обучения команды и молодых офицеров, отчасти потому, что неприятельские партии уже проникли до Тюрингского леса, на ночевках начали выставлять пикеты, а в самих местах ночлега держать часть команды в готовности для отражения возможного нападения. Длительное время эту предосторожность считали излишней, однако вскоре она успешно оправдалась, ибо 30 апреля утром перед рассветом перед нашими караулами действительно показался отряд казаков, которые, впрочем, увидев, что мы были настороже, после нескольких выстрелов спешно ретировались. 2 мая я должен был остановиться на постой в Приснице, а прибыв туда с несколькими всадниками, [увидел,] что они (казаки. — Прим, ред.) только что перед нами покинули деревню вместе с двадцатью прусскими гусарами. Мы заметили, что жители сначала приняли нас за пруссаков и были разочарованы, обманувшись в своих ожиданиях. У Наумбурга нам встретилось много раненых, которые рассказывали о сражении под Лютценом и о победе французов{355}. Неподалеку от Наумбурга мы приготовились было сражаться, но это был французский корпус, который мы приняли за неприятеля и который рад был видеть в нас союзников. Вечером мы прибыли на поле сражения у Лютцена на широкой равнине и рядом со сгоревшей во время битвы деревней разбили наш бивуак. Было уже очень темно, поэтому бойня, которая продолжалась здесь в течение двух дней, осталась сегодня еще скрытой от наших глаз.

Ночью были приведены двое раненых прусских унтер-офицеров, которые передали нам подробности о битве, причем не скрывая, как озлоблены пруссаки на тех немцев, которые еще воюют в рядах французов. Само собой разумеется, что обоим раненым была все равно оказана вся необходимая помощь, которую они так же с благодарностью приняли. С наступлением нового утра нашим глазам открылась ужасающая кровавая картина. Бесчисленное множество мертвых, изуродованных трупов, оружие и амуниция всех родов, разбитые телеги и орудия покрывали все наши ближайшие окрестности. Наверное, не один из наших молодых солдат мечтал [тогда] вернуться обратно к безопасному родительскому очагу. Нам долго не давали приказа выступать, похоже для того, чтобы новые солдаты могли сначала привыкнуть здесь к их новому ремеслу.

Наконец, 4 мая около 10-го часа мы выступили, прошли часть поля сражения и к полудню соединились у Пегау с 4-м французским армейским корпусом под командованием генерала Бертрана, к которому мы теперь относились. Оставив Лейпциг слева, мы повернули, преследуя армию Блюхера, к Рудным горам и разбили на следующую ночь бивуак у городка Люкау. На следующий день [наш] путь лежал через богатейшие земли Саксонии — от Альтенбурга до Рохлица. Весь день мы проходили мимо больших масс пехоты и имели несколько перестрелок с пруссаками. С 6-го на 7-е мы разбили бивуак у Таннеберга , а на следующее утро достигли Миттельвейды, где была сделана общая остановка.

Через несколько часов отдыха эскадрон, в который входил я, выдвинулся на высоту у местности, которая уже относилась к Рудным горам, имея задачу выбить оттуда неприятеля, который стоял перед ней и в лежащем напротив лесу, но прежде чем началась атака, поле и близлежащий лес были [неприятелем] оставлены. Армейский корпус двинулся далее через Хайнихен до Райхенбаха. Здесь мы получили известие, что Блюхер уже перешел за Эльбу. Рекогносцировка, сделанная на два часа пути перед нами перед Носсеном, это подтвердила и, кроме нескольких взятых в плен отставших, более никаких результатов не принесла.

8-го у Херцогенвальде мы наткнулись на большую французскую армию, но сейчас же получили приказ через Таранд двигаться к Пирне и занять там [берег] Эльбы.

10 мая утром мы выполнили нашу задачу. Противоположный берег был занят русскими, поэтому мы должны были быть очень бдительны — тем не менее большая часть состава была расквартирована. 11-го мы двинулись вниз по Эльбе через Дрезден, переправились через Эльбу, где император Наполеон наблюдал за прохождением корпуса, на дорогу в Кёнигсбрюк и при непрерывных перестрелках в лесистой местности дошли до окрестностей Лаузница, который был тогда же ночью, в 9 часов, взят штурмом.

12-го мы выдвинулись в Кёнигсбрюк и разбили за городом на дороге в Баутцен бивуак, перед которым выставили аванпосты. После полудня с командой из 20 человек я делал рекогносцировку на дороге в Хойерсверду до Шморки, в часе от Кёнигсбрюка, однако не нашел никаких следов неприятеля. Через день по той же дороге была устроена вторая рекогносцировка, к которой я, как уже знавший местность, был добавлен вместе с 10 людьми и в которую также входили две роты хорватской пехоты и 20 человек неаполитанских улан под командованием их шефа эскадрона герцога де Мирелли. Кроме того, нам придали еще двух французских капитанов Генерального штаба. Наша задача состояла в том, чтобы продвинуться на два часа пути до Швепница и там, если мы не встретим неприятеля, собрать сведения о его отступлении и силах, двигавшихся по этой дороге. Я со своими егерями был в авангарде, хорваты прочесывали лес, который тянется от Шморке до Швепница и еще далее. На всем пути мы не заметили ничего подозрительного и лишь когда подошли к деревне Швепниц, то увидели, как два всадника с той стороны местечка скачут с отпущенными поводьями по дороге в направлении к лесу.

Хотя мы погнались за ними, но догнать не смогли. Жители деревни уверяли, что это были крестьяне из их местности, которых, вероятно, опасение лишиться своих лошадей заставило спешно убегать. Не имея возможности проверить правдивость этих сведений, мы полагали необходимым соблюдать величайшую осторожность и поэтому окружили всю деревню караулами, а при въезде в местечко была поставлена пехота. По приказу командующего я немедленно проследовал вместе с ним, двумя офицерами Генерального штаба, хорватским капитаном и хорватским лейтенантом в дом священника, где мы подробно расспросили священника, старосту и учителя о неприятеле, а капитан записал их показания. Допрос продолжался около часа, и тем временем, поскольку все оставалось спокойным, постепенно в доме священника собрались один за другим все офицеры-хорваты. Допрос как раз подходил к концу, как спешно вошел один хорват, отозвал своего капитана и сказал ему на ухо несколько слов. Тот с испуганным лицом оборотился к нам и рассказал, что в лесу показалось много прусских гусар. Мы сейчас же оставили дом священника и поспешили к нашему отряду, а оттуда на близлежащую высоту, откуда можно было обозреть все окрестности деревни. Пруссаков мы оттуда, правда, не увидели, зато в большом количестве показались казаки, которые с устрашающим «Ура!» устремились из леса со всех сторон, а караулы уже спешили назад к деревне. С ними и мы. Когда мы приблизились к пехоте, то заметили, что большая ее часть оставила строй и рассеялась по деревне, а остальные собирались последовать их примеру. Они больше не слушали своих офицеров, и те тоже оставили всю надежду на спасение.

Немногочисленной кавалерии при этих обстоятельствах — в том случае, если она не желала позорно сдаться в деревне, — не оставалось ничего иного, как спешное отступление. Однако, так как вся деревня была окружена лесом на расстоянии 1500 шагов, нашу дорогу для отступления уже заняли казаки, а кроме того, сотни казаков преследовали нас со всех сторон, поэтому мы вскоре оставили тракт и попытались кратчайшим путем добраться до леса. Прежде чем мы достигли его, 3/4 наших людей были скинуты с лошадей наседающими казаками, а остальных постигла та же участь на редколесье опушки.

Я мчался на своей лошади, прикрывая спину от ударов пик своих преследователей и будучи много раз так близко от деревьев, что меня почти выбивало из седла. Наконец я выиграл небольшое преимущество и уже надеялся все же избежать плена, как вдруг, в то время как я оглядывался, мой конь внезапно встал, и я очутился перед густой непроходимой чащей. Надо было быстро решаться. С величайшим проворством я соскочил с лошади, оставив ее добычей приближающихся казаков, и, провожаемый их ударами и выстрелами, нырнул в чащу, а там пустился прочь. Чаща между тем становилась все более густой, а примерно через 100 шагов настолько глухой, что и двадцать преследователей не смогли бы там меня отыскать. Я лег ничком и затаился. Понемногу шум и выстрелы отчасти стихли, отчасти все более отдалялись, из чего я заключал, что участь моих спутников была решена. Между тем наступила ночь, и я провел ее не в самых утешительных размышлениях, в чащобе, мучимый голодом, жаждой и холодом. Наступающий день, как я ясно понимал, должен был решить и мою судьбу.

С рассветом я покинул свой бивуак в поисках менее густого леса, чтобы добраться по нему обратно к Кёнигсбрюку. Несмотря на перипетии вчерашнего дня, я, как впоследствии мог убедиться, запомнил направление, которому должен был для этого следовать. Вскоре лес поредел, и я некоторое время осторожно продолжал свой путь. Однако внезапно я оказался перед широкой проезжей дорогой и, собираясь быстро пересечь ее, увидел нескольких казаков, которые скакали по ней и тут же устремились ко мне. Участь моя была решена. Пытаться убежать в редколесье было невозможно, это лишь ухудшило бы мою участь, и я сдался без сопротивления.

Со времени выступления с поля сражения при Лютцене мы пересекали различные местности. От Лютцена через Альтенбург и до Рохлица тянется равнина. Пейзаж украшают приятные городки, а также многочисленные и красивые, особенно богатые в Альтенбурге, деревни. У Рохлица местность становится холмистой, у Миттельвайды холмы переходят в горы. Здесь вздымаются Рудные горы. Из богатой и благословенной страны попадаешь в суровую и бесплодную местность, которая, хотя и густо заселена, кормит своих обитателей не плодами земли, а продуктами человеческого тщания. У Тарандта природа смягчается, долины овеяны легким ветром, высоты венчает прекрасный лиственный лес. С каждым шагом, за каждым поворотом открывается новый романтический вид. Заметно, что приближается прославленная Саксонская Швейцария.

При выходе из великолепных долин перед тобой неожиданно открываются красиво расположенный городок Пирна, близлежащая крепость Зонненштайн, роскошные берега Эльбы. Долина Эльбы отсюда и до Дрездена чрезвычайно приятна, хотя и не столь великолепна, как между последним городом и Мейсеном. Еще недавно столь притягательный в своей мирной жизни, Дрезден стал теперь местом сбора для большой французской армии, а незадолго до того — для русской и прусской. Два пролета великолепного моста через Эльбу были взорваны французами при отступлении и временно заменены деревянными конструкциями. По ту сторону Эльбы местность становится песчаной и покрыта лесом. Деревни худые и бедные. Городки — менее приятные, чем на том берегу.

Жители Рудных гор и долины Эльбы пострадали от произошедших передвижений войск не меньше, чем население саксонских равнин, и повсюду они говорили о том, как страстно жаждут мира. Даже если они и принимали нас как немцев хорошо, мы все же чаще, чем раньше, должны были довольствоваться [лишь] благими намерениями, и нередко они не делали никакой тайны из того, что охотнее принимали пруссаков, чем своих врагов французов.

Хотя в общем мы не терпели нужды, но бывали дни, когда пропитание было в обратной пропорции к тем усилиям, которые нам нужно было совершить, чтобы раздобыть его. Провиант добывался общими реквизициями, для одиночек любые реквизиции были строго запрещены. У нас дисциплина соблюдалась хорошо, у французов же она была менее строгой, а итальянцы вообще безнаказанно позволяли себе любые эксцессы.

Глава третья

Пленившие меня казаки собирались выставить пикеты и взяли меня с собой туда. Они выпотрошили мои карманы, сняли с меня походный сюртук, а после потребовали мои деньги. Случилось так, что за день до того я отдал их своему слуге для покупки провизии в Дрездене, так что при мне совершенно не было наличности. Мои знаки, что денег у меня нет, казаки хоть и поняли, но не поверили им. Они уже делали вид, что хотят заставить меня под ударами отдать спрятанные деньги, как я вынул свои часы, которые они еще не нашли, и протянул их уряднику. Этим я спас себя от рукоприкладства; тому же уряднику я обязан тем, что при мне остались сапоги, которые казаки уже начали было снимать. И лишь увидев, что ничего более от меня не получить, они знаками задавали мне разные вопросы, на которые я по большей части, однако, не мог ответить. Затем один казак достал хлеб, масло и водку, и я был вынужден есть и пить вместе с ними.

После завтрака меня доставили к командиру эскадрона, который стоял бивуаком у Швепница, и при виде моей униформы, которую он знал по вчерашнему дню, он очень обрадовался. После нескольких незначительных вопросов он отправил меня далее, где-то на час пути, к своему генералу, который спрашивал меня на хорошем немецком имя, звание, обстоятельства моего пленения, численность французских армий, о ее позициях, о главной квартире Наполеона и т.п. и немедленно послал меня к командующему аванпостами генералу Ланскому в Бернсдорф, в трех часах от Каменца. Здесь мне также задавали разные вопросы, а вечером передали команде казаков, которая должна была перевезти обоз в тыл, но из-за небезопасной дороги вскоре снова вернулась в Бёрнсдорф и там заночевала.

На следующее утро меня вместе с также плененным королевско- саксонским окружным начальником фон Карловичем и его секретарем Конради посадили на телегу, чтобы вместе с ними послать в Баутцен. В обед мы как раз собирались проезжать через одну деревню, когда нас увидел русский уланский полковник и, коротко поговорив с нами, взял с собой во дворец тайной советницы фон Гласс из Берлина на обед. Во время трапезы, на которой среди прочих присутствовал также старый казачий майор, разговор велся свободно и непринужденно, и ни один русский не испытывал ко мне более враждебности после того, как я признался, что проделал русскую кампанию. Когда за кофе управляющий имением услышал, что при пленении у меня отобрали трубку, он подарил мне свою собственную. Хотя она и была более дешевой, но пришлась как нельзя кстати.

После обеда мы еще немного продолжили путь, но вскоре должны были повернуть обратно, свернули влево, назад к Виттихенау, где провели ночь в комнате под надежным караулом. 16-го утром нас передали эскадрону коричневых гусар, мы прошли слева от Баутцена через главную квартиру генерала фон Блюхера, где нас встретил верхом сам генерал в сюртуке, кивере, с длинной трубкой в зубах. Он задал мне несколько вопросов, высказавшись при этом жестко о борьбе южных немцев против северных. Некоторое время после того нас осыпали бранью прусские солдаты и унтер-офицеры, но затем подошедшие офицеры защитили нас от последующих злоупотреблений.

Вечером мы прибыли в Штайндёрфель (в 1 1/2 часах пути от Баутцена), в главную квартиру генерала графа Витгенштейна. Здесь двух саксонских чиновников от меня отделили, и я до следующего вечера вместе с другими пленными был в лагере с казаками. К вечеру вместе с обозом пленных около 200 человек меня отправили пешком в Вайссенберг , оттуда обратно в Вюршен (в 2 часах от Баутцена), главную квартиру императора Александра.

Когда мы прибыли туда, было 10 часов ночи. Более часа ожидали мы с нашим конвоем дальнейших распоряжений. Наконец пришел приказ поместить пленных в лагерь калмыков и башкир. Они немедленно составили вокруг нас тесный круг и принудили нас, несколько раз пересчитав толпу, лечь на землю. Место было болотистое и никак не подходило для ночевки живых существ. Тем не менее мы должны были лежать в воде, и нам даже не было разрешено поднимать над водой голову, ибо каждый раз подходил башкир, немедленно толкавший голову обратно в воду со словами: Spiz (спи), товарищ, Spiz! Это была самая тяжелая ночь в моей жизни. Хотя с рассветом нам позволили встать, но должно было пройти еще несколько часов, прежде чем нам разрешили погреть у огня наши совершенно закоченевшие от влаги и холода члены. Около 10 часов меня привели к адъютанту императора генералу Вольцогену, который допрашивал меня. Когда-то он был на вюртембергской службе и сказал мне об том, но не выказал ни малейшего желания облегчить мою участь. Вернувшись в тот же бивуак, я снова встретил г-на фон Карловича и его секретаря. Вскоре меня снова вызвали во дворец, к другому генералу, который предложил мне поступить на службу в Немецкий легион, представив мне, с одной стороны, выгоды этого предложения, а с другой — неудобства, с которыми я столкнусь в качестве пленного. Я отказался от его предложения и был возвращен обратно в тот же бивуак. Чтобы переубедить меня, тогда же к нам подсадили одного французского дезертира, который выдавал себя за аджюдан-майора и назвался Лодоном (впоследствии я узнал, что он был аджюдан-унтер-офицер, а звали его Мерсье). Но ни его усилия, ни его аргументы не заставили меня переменить решение.

К вечеру нас передали конвою русских ратников. Эти солдаты носили довольно высокие круглые валяные шапки с буквой А и крестом впереди, коричневый кафтан, перехваченный ремнями, и были вооружены пиками. Они обращались с нами лучше, чем башкиры и калмыки, и их мало заботило, как мы хотели ночевать — стоя, сидя или лежа. Но кормили они нас столь же скудно, как это было уже на протяжении нескольких дней, и могу сказать, что с обеда 15-го числа я всегда был рад куску лошадиного или собачьего мяса.

19-го утром имеющиеся пленные были наконец отправлены обозом в тыл. Моими товарищами по несчастью были капитан Фишер из штаба генерала Бертрана и несколько сотен солдат — французы, немцы, итальянцы, частью в самой жалкой одежде, наполовину голые. К нашему величайшему сожалению, к нам прикомандировали и г-на Лодона. Наш конвой состоял из сотника донских казаков с урядником, одного башкирского сотника и 20 башкир. Пленные офицеры получили телеги, унтер-офицеры и солдаты шли пешком. В первый день мы добрались до города Гёрлиц, вблизи которого разбили бивуак. Через день к нам присоединились наряду с несколькими солдатами лейтенант Коллива и су-лейтенант Ромпани из первого итальянского линейного пехотного полка. Через Лаубан, Наумбург и Бунцлау 21 мая мы прибыли в Силезию. Весь следующий день, пока мы отдыхали, была слышна сильная канонада, которая к вечеру становилась все ближе и потому радовала нас, а наш конвой, наоборот, беспокоила.

На следующее утро мы узнали, что русские и пруссаки проиграли сражение и массово отходят к Одеру{356}. 24-го нас догнали отступающие обозные телеги, и весь марш грубые обозные осыпали нас бранью, а иногда и с рукоприкладством. У Штайнау мы переправились через Одер и через Винциг, Трахенберг и Зулау 26-го достигли Милича, последнего силезского городка, где мы снова устроили дневку.

С 20 мая офицеров на ночь размещали в домах, а солдат запирали в хлевах или сараях. Обыкновенно наша квартира состояла из 1 комнаты с соломенным ложем. Один башкир ложился внутри поперек дверей, тогда как другой таким же образом помещался снаружи. Везде на квартирах нам давали поесть — однако лишь в той степени, до какой простиралось доброжелательство хозяина дома. По приходе в квартиру нам больше не разрешалось выходить, а во время марша никому не разрешалось покидать свою телегу. Лишь на границе Силезии, в Ми- личе, нам в первый раз дозволили в местах, где мы стали на квартиры, ходить в сопровождении башкир. Уставших или захотевших справить нужду солдат ударами и тычками возвращали обратно к партии. Когда они [солдаты] снашивали ботинки или сапоги, они шли босиком, и вскоре во всей партии нельзя было увидеть ни одного ботинка, ни одного сапога. Нечистота также вскоре настолько завладела ими, что они были полумертвые от паразитов, и из всей партии большинство погибло по пути из-за недостатка провианта и платья, а также от тягот марша.

За Гёрлицем местность была опустошена войной. Гёрлиц — хорошо населенный, живой город, его местоположение очень приятно. Лаубан и последующие силезские городки более или менее хорошо выстроены, земля плодородна, скорее равнинная, чем возвышенная, песчаная к Одеру и за ним. Деревни чистые и зажиточные. Ближе к польской границе песка становится больше, города и деревни менее приятны на вид. В Миличе, городке, принадлежащем графу фон Мальцану, наряду с красивым дворцом находится чрезвычайно красивый сад.

Жители Лаузица выказывали нам мало участия, они были слишком поглощены собственной нуждой. В Баутцене несколько человек выразили нам свое сожаления из-за поношений, которые мы были вынуждены терпеть от солдат прусской гвардии. Я нашел силезцев, как и ожидал, настроенными в высшей степени против французов и их союзников. Я тщательно скрывал, что я вюртембержец, предпочитая, чтобы меня принимали за француза. Часто ненависть жителей прорывалась в виде самых грубых ругательств против нас, а однажды я видел человека, принадлежавшего к образованному сословию, который не погнушался выместить свою ярость на несчастных пленных рукоприкладством. Наш конвой неоднократно действительно послужил для нашей собственной безопасности. 28 мая мы продолжили наш марш и через несколько часов вступили к герцогство Варшавское. Около

Калиша у нас снова была дневка. Через Турек, Клодаву и Думбрович 12 июня мы прибыли в Плоцк на Висле. Затем через Плонск, Нове-Място, Пултуск, Розан, Ломжу, Тыкочин и Кинишин, первый городок в Русской Польше, 5 июля мы достигли Белостока, а 12-го того же месяца — Гродно на Немане.

Количество моих товарищей по несчастью претерпело с 28 мая по 12 июля разные изменения. Из унтер-офицеров и солдат некоторые умерли по пути, другие были оставлены больными в госпиталях, а в нескольких городах к партии присоединились выздоровевшие. Среди офицеров капитан Фишер с нашего ведома бежал вечером 3 июня из Чатовпански, а 2 июля в Тыкочине лейтенанты Коллива и Ромпани последовали его примеру. О двоих последних я больше ничего не слышал, первого же встретил 10 лет спустя в Штутгарте, где он остановился на несколько дней.

После побега этих троих я остался наедине с мерзким так называемым аджюдан-майором или капитаном Лодоном, который пытался плачем и смехом, мольбами и угрозами склонить меня перейти в Немецкий легион. У него были частые приступы сумасшествия, он то яростно нападал на меня, то, если я энергично и строго отражал эти атаки, молил меня посочувствовать его положению. Уже побег Фишера вывел из себя нашего казачьего сотника, и в еще большей степени это было после случая с Коллива и Ромпани. Однако и в тот, и в этот раз он вскоре снова успокоился. Но в Белостоке, как он и предсказывал, к нашему величайшему сожалению, из-за этих происшествий его отстранили от командования, передав команду поручику Четвертого пехотного полка. Славного казака звали Илья Васильевич, фамилия его вылетела у меня из головы.

Кроме нашего обоза, по той же дороге следовал еще один такой же. Офицеров в нем было больше, и состоял он из французов и итальянцев. Много раз случалось, что мы стояли на квартирах в одном и том же месте, и тогда мы не упускали случая, чтобы посетить друг друга. Чтобы, с одной стороны, обмениваясь жалобами, более прочувствовать наше несчастье, но, с другой стороны, и поднять в разговорах настроение. Мы часто пытались склонить наших командующих к тому, чтобы объединить обозы, но наши усилия разбивались об отсутствие интереса с их стороны. Во втором обозе я встретил герцога де Мирелли , который рассказал мне, что его, раненного несколькими ударами пики, взяли в плен в день нашей неудачной рекогносцировки. Другой офицер в этом обозе был барон де Монтаран, конюший французского императора, попавший в плен под Готой, парижанин; его участь была ему особенно горька, и, кстати, это был человек с очень хорошим характером. Позже я еще не раз сталкивался с ним, а в Чернигове он оказал мне немало услуг. Третьим офицером был лейтенант Пешен из 23-го полка, молодой человек, чья неистребимая веселость сделала его всеобщим любимцем. В Белостоке мы встретили много саксонских офицеров, которые были пленены уже при отступлении из России и недавно прибыли сюда из русских внутренних губерний, чтобы, как только Саксония объявит себя на стороне России, возвратиться в их отечество. Они с готовностью рассказали нам о превратностях своих судеб, и мы таким образом могли составить себе представление о том, что нам предстояло. Если эти известия и не были очень утешительными, то по меньшей мере они не умножили наши опасения. Скорее они убедили нас, что наша участь будет тем более сносной, чем далее мы удалимся от области театра войны 1812 года. Один из этих саксонцев, штаб-хирург Хеттерман, дал мне рекомендательное письмо к губернскому советнику медицины д-ру Шмидту в Минске, которое мне впоследствии очень пригодилось, — им обоим я очень обязан.

За время с 28 мая по 12 июля у нас было несколько хороших, но немало и плохих дней. Углубясь в герцогство Варшавское, мы ежедневно проходили мимо отрядов русских войск, которые догоняли армию и которые давали нам почувствовать свою злобу на нас. А преодолев эти угрозы, мы должны были преодолевать ненависть к нам русских гарнизонов, которые в большом или малом количестве мы встречали в каждом польском городке.

Уже на первой ночевке произошел случай, который заставил нас ужаснуться тому, что нам предстояло. Русский полковник Крукеников, стоявший тут на квартире и вначале любезно с нами обращавшийся, подошел к двери в сарай, в котором караулили пленных солдат, и позвал на хорошем французском нескольких французов выйти. Двое с готовностью подошли к двери, но едва они приблизились и вежливо спросили, чего тот хочет, он со страшными ругательствами бросился на них, чтобы зарубить их острым клинком, и наверняка убил бы, если бы не вмешались караульные башкиры и наш казацкий сотник, который, по счастью, находился неподалеку. Подошедшие русские сами высказывали самое глубокое негодование этим поступком. Они и наш казацкий офицер рассыпались в уверениях своего осуждения этого случая и всеми силами пытались нас успокоить. Однако бешеный варвар этим поступком не удовольствовался, он несколько дней преследовал наш обоз, так как из-за припадков сумасшествия он был отстранен из армии и следовал тем же путем, что и мы. В Острове он нанес несколько ударов кулаком и саблей так называемому г-ну Лодону, он ходил с обнаженной саблей за несколькими из нас по улицам города, и только в Кадише вследствие жалоб наших и нашего казацкого поручика мы были избавлены от его преследований тем, что он на несколько дней был арестован. Было и еще несколько иных случаев, показывавших глубокую ненависть русских военных к нам, но нигде это не выражалось так резко.

Отношение поляков к нам разительно отличалось от отношения силезцев. Везде мы находили у них самое учтивое и предупредительное обхождение, каждый сожалел о настоящем политическом положении. Не было никого, кто не высказался бы о восстановлении французской власти в Польше как о самом горячем своем желании. Хоть подобные высказывания были строго запрещены русскими, они не могли запретить нам всякое общение с жителями, а те были начеку, не обнаруживая свои сокровенные сердечные тайны перед неприятелем.

В деревнях нас обыкновенно расквартировывали у дворян, и мы получали все, что могли дать кухня и погреб, а кроме того, пленным солдатам предоставлялось столько провизии, сколько было возможно. Хуже наши дела обстояли в городах, но и здесь по большей части находились жители, дворяне, чиновники, горожане, которые старались облегчить нашу участь и нередко по-дружески обильно угощали нас на свои средства в трактирах. Но добрые поляки не останавливались и на этом. Они не делали нам предложений одолжить денег, так как хорошо знали, что мы их не примем, зато обходительно помогали недостатку у нас и солдат платья и белья. Уже в первом польском местечке, Фалишево , где у нас была дневка, дочь г-на Грумкевича сшила мне рубашку. В Плоцке молодая девушка из хорошей семьи даже вызвалась помочь бежать лейтенанту Пешену, сдавшись в плен вместо него, но тронутый Пешен, разумеется, отказался от этого предложения. Несколько раз на марше через деревни нас останавливали дворяне, а однажды дворянка предложила нам перекусить у нее, так что еды нам хватило и на весь оставшийся день.

Менее приветливы были хозяева-евреи. Мы должны были не только заплатить у них за все, кроме крова, но они также не скрывали, насколько мы нежеланны, несмотря на плату. Некоторые очень боялись возвращения французов и, вероятно, имели к этому основания, однако были и другие, кто не руководствовался такими опасениями и делал добро из человеколюбия. Общая беда в Польше, нечистота, была нам менее в тягость, чем раньше. С одной стороны, потому что она уже не так нас задевала, а с другой — нам обыкновенно выпадало счастье быть под кровом в лучших домах. Но все же и в этот раз, как в прошлом году, я видел на Висле мерзкую болезнь, известную под названием колтуна. Волосы на голове склеиваются, в этом состоянии их невозможно ни причесать, ни отрезать; последнее неизбежно ведет к изнурению организма. Больной изможден, лицо как свиной жир. Кто- то с течением времени, когда больные волосы выпадают, поправляется, других от их напасти освобождает только смерть. Среди поляков эта болезнь встречается реже, чем у евреев, и причиной тому, очевидно, наряду с влиянием местности является прежде всего невероятная неряшливость.

Обыкновенно мы общались с шляхтичами по-французски или по- немецки. Там же, где дворянин не понимал ни одного из этих языков, что, впрочем, было редкостью, иногда помогала латынь. На крайний случай в распоряжении всегда были евреи, которые наряду с местным языком все говорят на очень искаженном немецком и называют это своим языком.

С того дня, как мы вступили в герцогство Варшавское, все офицеры получали на личные расходы каждые пять дней по прусскому полуталеру (50 грошей) на день. В стране, где мы почти повсюду получали питание даром, этой малости не только хватало для удовлетворения наших потребностей, но и дало возможность собрать небольшой капитал на черный день. Такая предосторожность совсем скоро нам пригодилась, ибо при вступлении в Русскую Польшу нам объявили, что отныне нас переводят на российское жалованье и что мы будем получать по полрубля ассигнациями на день, то есть 14 крейцеров на наши деньги. Едва ли нас мог постигнуть более жестокий удар, однако в Белостоке саксонские офицеры уверили нас, что во внутренних областях России нам этого вполне хватит, а на марше наверняка будут временами квартиры, в которых мы получим пропитание или даром, или по очень низким ценам.

От силезской границы до Немана страна более или менее равнинная, гор нет нигде, почвы в основном песчаные или во всяком случае рыхлые. В некоторых местностях, например около Пултуска, очень много обширных лесов. Земледелие составляет едва ли не единственный источник пропитания для населения, скотоводство незначительно, так же как и коневодство. Фабрик и мануфактур нигде не встречается, торговля ограничена небольшим количеством земледельческих продуктов. Большинство ремесел в руках евреев, они же почти исключительно держат трактиры. Деревни скверные, их жители бедны и жалки, как я уже замечал раньше. Города, напротив, получше. Некоторые, как Калиш, Плоцк или Ломжа, можно сравнить с лучшими городами Восточной Пруссии. Белосток— очень приятный городок, но и он, подобно упомянутым ранее, обязан своим хорошим обликом эпохе прусского владычества{357}.

Глава четвертая

В Гродно я прибыл больным. Уже две недели я страдал воспалением глаз, которое мне причинила жаркая погода, а еще более летучий песок. Оно грозило лишить меня зрения. Врач, с которым я консультировался по этому поводу, посоветовал мне попросить гражданского губернатора статского советника Лешерна позволить мне остаться до моего выздоровления в Гродно. Врач сам сопровождал меня туда, чтобы поддержать мою просьбу, и это принесло желаемый успех. Покидая дом губернатора, я наткнулся на российского чиновника, который справился на северонемецком диалекте о моем состоянии, тотчас же пригласил меня с собой к нему на обед и, не боясь ревности русских, предложил мне у него столоваться во время моего пребывания здесь. Я с благодарностью принял приглашение. Этого благородного человека звали Багемюль, он был родом из Пруссии и служил в губернском правлении в качестве архитектора. Квартиру я получил у немецкого столяра, в чистой и светлой комнате.

Упорядоченное пребывание в Гродно влияло благотворно не только на мою глазную болезнь, которую лечил саксонский обер-хирург Рихтер, но и на весь мой организм. Но общественная жизнь там была украшена удовольствиями. Я провел немало приятных часов у Багемюля, хотя иногда беседе и мешали его ссоры с супругой. Он познакомил меня с престарелым майором фон Ротом, родом из Цвейбрюка, который охотно приглашал меня к себе и очень учтиво со мной обращался. Я дружил с несколькими пленными офицерами, а именно с уже упомянутым лейтенантом Пешеном, которому также было разрешено остаться на некоторое время в Гродно, и лейтенантом Бёкером из уланского полка Молодой гвардии Наполеона{358}. Еще в Белостоке к нашему обществу присоединился вюртембергский кабинетский курьер Ланг. С нами часто встречались несколько саксонских врачей. 26 июля компанию пополнили два вюртембержца — кригс-комиссар Крайс и лейтенант фон Багнато, оба попавшие в плен в Силезии.

Гродно — резиденция гражданского губернатора. Город довольно большой, в нем есть несколько хорошо выстроенных домов и целых улиц. Христианское население состоит в основном из поляков, число русских незначительно, много немцев. Отношение последних к нам было холодным и отталкивающим. Русских мы по возможности избегали, тогда как поляки изъявляли нам, по крайней мере, некоторое участие. Евреи здесь, как и везде, живут лишь ради своего бога, денег. Местоположение Гродно красиво, но не замечательно; река, на которой стоит город, судоходна и доставляет оживление и работу для населения.

В середине августа месяца, когда мои глаза еще не вполне восстановились, я имел неосторожность просить коллежского советника Ризенкопфа, который выплачивал пленным жалованье, о лучшем месте для постоя. Он же не только категорически отказал мне, но и дал безотрадное заверение, что не замедлит отправить меня далее первым же обозом, следующим из Гродно. Мои жалобы губернатору были столь же бесплодными, как и посредничество одной уважаемой дамы, и таким образом я был присоединен к обозу, следовавшему 19 августа в Минск. С тяжелым сердцем я простился с Багемюлями, с майором фон Ротом и прочими моими знакомыми в Гродно. Они напутствовали меня самыми добрыми пожеланиями.

Некоторые из моих знакомых — герцог де Мирелли, лейтенанты Бёкер, Пешен, Хартеменк, Кемерлинк, кабинетский курьер Ланг — ушли с предыдущим обозом. Моими спутниками были Крайс и Багнато, а также уже многократно упомянутый Лодон и французский денщик, который выдавал себя за адъютанта князя Понятовского и назвался Норманном — дурной, злобный и пронырливый тип. Унтер-офицеров и солдат было от 200 до 250. Наш конвой состоял из одного пехотного поручика с 18 людьми Четвертого пехотного полка и 30 человек полтавских крестьянских казаков{359}.

Марш проходил через Скидель, Каменку, Жолудек, Белицу, Новогрудок, Мир и Койдоново. 7 сентября мы прибыли в деревню под Минском, проделав путь расстоянием в 84 часа. Командующий нашим обозом чрезвычайно усугубил наше положение на марше — не по злой воле, но по грубой халатности. Он ежедневно бывал пьян и тем самым потерял всякое уважение в глазах своих подчиненных; его приказы часто выполнялись плохо или не выполнялись вовсе. В то время как он был в бессознательном состоянии, несчастные пленные подвергались более или менее дурному обращению со стороны отчасти некоторых из его людей, отчасти деревенских жителей или хозяев квартир. На протяжении всего марша мы стояли чаще всего в еврейских трактирах, лишь пару раз у крестьян, никогда у дворян. Кров над головой везде был даром, однако за еду и питье мы должны были платить, иногда значительные суммы, а несколько раз жители даже за плату отказывались предоставить нам провизию до тех пор, пока не вмешивался командующий обозом. При таких обстоятельствах неудивительно, что мы подошли к Минску не только лишенные всех денег, но и полуголодные. Жители мест, через которые мы проходили, везде были равнодушны к нашим страданиям, даже жестоки с нами; мы встретили лишь одного из них, проявившего к нам не только человечность, но и добрые чувства. Это был градоначальник в Новогрудке, по распоряжению которого мы смогли бесплатно поесть. По пути, в Свежно, мы встретили российского полковника де Фриза, который сочувственно осведомился о нашем положении и скрасил нам тамошний постой, пригласив к своему знакомому дворянину.

Местность и тут носит общий польский отпечаток. Деревни, как и их обитатели, по большей части жалки. Городки несколько получше, но им далеко до тех, которые были в провинциях, находившихся под прусским владычеством. Есть некоторые красивые усадьбы, среди них особенно выделяются поместья графа фон Тизенгаузена в Жолудке и его окрестностях.

На марше моя болезнь глаз понемногу отступила, оставив мне тем не менее слабость зрения, что делало для меня невозможным читать хотя бы полчаса без перерыва. В остальном же состояние моего здоровья, за исключением диареи, которая давно преследовала меня, но уже не так сильно, было довольно хорошим. Однако 3 сентября я почувствовал недомогание, которое через несколько дней выявилось нервной горячкой и сопровождалось сильным поносом. Поскольку при обозе не было врача, да он бы мне и не помог, так как отсутствовали лекарства, то болезни было предоставлено идти своим чередом, пока мы не добрались до Минска. Там лейтенант фон Багнато попытался устроить, чтобы меня поместили в госпиталь. Но это удалось ему лишь тогда, когда я по силе своей природы и благодаря помощи некоторых лекарств, присланных д-ром Шмидтом из Минска, уже отступил от края могилы. 12 сентября меня поместили в госпиталь, где я был размещен в одной комнате с французскими офицерами, частично ранеными, частично больными, тяжело переносившими свое тягостное положение. Внимательный уход госпитального врача, которому я был специально рекомендован д-ром Шмидтом, всего за несколько дней настолько помог мне, что я не только выходил из комнаты, но и смог принять приглашение д-ра Шмидта отобедать с ним. Здесь я получал надлежащее и сытное питание, сначала понемногу, потом постепенно все больше и больше, и менее чем за 14 дней снова был здоров.

Д-р Шмидт (уроженец Гайслингена в Вюртемберге) и его жена (урожденная Вилльман из Виллингена в Бадене) приобрели себе почетную репутацию по всей России благодаря человеколюбию и великодушию, с которым они старались облегчить страдания всех военнопленных, но прежде всего своих немецких земляков, а среди них — преимущественно вюртембержцев, не страшась неудовольствия российских властей. Очень многие — вюртембержцы, баденцы, вообще немцы и французы — вместе со мной хранят теплые воспоминания и вечную благодарность за благие дела этой замечательной пары.

Город Минск — губернский город с большим населением и в целом хорошо выстроен. Кафедральный собор — шедевр архитектуры. Местоположение [Минска] не лишено приятности. Жители по большей части состоят из поляков, число старых русских незначительно. Очень много евреев, здесь я их встретил особенно озлобленными на французов и их союзников. В течение нашего пребывания в Минске, к нашей вящей радости, мы были избавлены от общества гг. Лодона и Норманна. Они поступили на службу в Немецкий легион. В то же время общество значительно пополнилось благодаря прибытию майора фон Лёффлера, капитанов фон Бруннова и фон Бутча, лейтенантов Хёльдера и Рёлля — все вюртембержцы, взятые в плен во время сражения при Баутцене, а также баварского лейтенанта фон Михеля из второго батальона легкой пехоты и практикующего хирурга Штёра. Кроме того, пришли еще несколько обозов с пленными, которые были немедленно соединены в Минске в один для отправления к следующей главной станции — Чернигову.

Глава пятая

Днем выступления было определено 27 сентября. Непосредственно перед выступлением я сердечно попрощался с семьей Шмидтов, получив от них, без всякой просьбы с моей стороны, кроме хорошей рубашки в качестве подарка еще и 25 рублей ассигнациями взаймы.

Кроме только что названных вюртембержцев и баварцев, кригс- комиссара Крайса и лейтенанта фон Багнато, моими спутниками были также бывший прусский ландрат фон Варкаски — светлая голова, но интриган, как враг России определенный к депортации в ее внутренние области, а также польский обер-лейтенант Ниневский, французы — шталмейстер барон де Монтаран, капитаны Ваннакер, Фаншон, Карлье, Клесс, лейтенанты Леон, Жорж, Дюбуа, Блан и другие, в общем 37 офицеров. Унтер-офицеров и солдат было около 300 человек. Наш конвой состоял из добродушного казацкого сотника, двух сотников-башкир, двух пехотных офицеров, двух казаков, 50 башкир и около 80 человек ополчения (так называемые крестовые крестьяне).

Итак, в этом сопровождении 27 сентября мы выступили к Чернигову, губернскому городу, лежащему примерно в 150 часах пути по направлению к Киеву. Каждый третий или четвертый день обязательно устраивалась дневка. 6 октября мы достигли крепости Бобруйск, на берегу еще свежей в нашей памяти Березины. Здесь мы без особой радости увидели две вюртембергские пушки, захваченные русскими в сражении около Койдоново в 5 милях от Минска. Там же мы встретили вюртембергского фельдшера по имени Дертингер, занятого в местном госпитале. 12 октября мы прибыли в Рогачев на Днепре, 19-го переправились через реку Сож. На следующий день у нас была последняя ночевка в Русской Польше. Через день после этого мы были в деревне Добрянка в Старой России, а 28 октября достигли Чернигова. Однако нам не было разрешено остаться в городе, а мы были перемещены в лежащую в трех верстах деревеньку.

В течение всего марша от Минска до Чернигова нам приходилось бороться со многими неудобствами. Часто лошади не могли идти дальше и нам приходилось шагать пешком. Погода была переменчивой, иногда очень суровой — обильные дожди сделали дорогу непроходимой. На постое у нас была только крыша над головой, нашего скудного жалованья едва хватало на кусок сухаря и пару луковиц. Наше платье было в лохмотьях, как и белье; и то и другое мы чинили сами, сами стирали белье на дневках. Жители повсюду выказывали нам свою ненависть и нередко покушались на жизнь. В Рогачеве без вмешательства нашего конвоя еврейские жители убили бы нас. В Добрянке нас ожидало то же самое, и своей жизнью мы были обязаны лишь твердости командующего обозом, который пригрозил стрелять по собравшимся крестьянам. Поэтому мы немало обрадовались, увидев колокольни Чернигова, где надеялись на более спокойное и мирное существование.

Начиная с Минска местность в основном дурна. Большие площади покрывают леса и болота. Деревни нищие, жители бедны. Города выстроены по преимуществу скверно, лишь в некоторых из них имеются хорошие здания, в основном церкви и монастыри, редко частные дома. Усадьбы встречаются реже, и не в каждой деревне, как в Польше, есть свой помещик. Дома вплоть до границ со Старой Россией в основном неопрятны, один и тот же покой служит для проживания людям и скоту. В бывших польских городках и деревнях много евреев, но они более чистоплотны, чем на Висле.

Большая и многолюдная деревня Добрянка, первый населенный пункт в Старой России, представляет собой огромную разницу с местностями, жители которых относятся к польской нации. Дома там, хоть и составленные также из положенных друг на друга бревен, все же более просторные, удобные и чистые. В оконные проемы вставлены стекла, комната обогревается хорошей печью, лучше сработаны начисто выскобленные столы и скамьи, пол не покрывает застарелая грязь, он чисто выметен и посыпан песком. Ложе для сна находится в отдельном покое. В переднем углу висит святой образ, которому жители кланяются каждый раз, выходя и входя. Для домашней скотины предусмотрен хлев, нигде в комнатах не встретишь даже ни одной птицы. Вход в жилой покой ведет через сени, в которых находится кухня. Хозяин дома носит длинную бороду, его одежда состоит из доходящего до колен кафтана без пуговиц, подвязанного на животе кушаком, и широких штанов; на ногах юфтевые сапоги. Голову хозяйки покрывает пестрый или белый платок, она носит хорошо сидящий на ней балахон; единственное отталкивающее в нем то, что грудь подвязывается поясом. Юбка шерстяная, белая, серая или синяя, обувь из юфтевой кожи. У детей шерстяные балахоны, ноги также обуты. Платье у всех опрятное. Род их питания мне неизвестен, так как в нашем присутствии люди не ели. В большинстве домов мы вызывали отвращение, почти везде при нашем появлении святые образа немедленно уносились из жилого покоя. Другие места, через которые мы следовали в Чернигов, впрочем, не походят своей зажиточностью на Добрянку, но повсюду с удовлетворением отмечаешь, что русские больше следят за опрятностью, чем их польские соседи. Внешний вид местности, напротив, мало отличается от Польши.

В деревеньке около Чернигова наши квартиры были чрезвычайно жалки, а наше пропитание до крайности скудно. День мы обычно проводили в городе, но перед наступлением ночи каждый раз возвращались домой. Длинными вечерами мы очень скучали, а при откровенно враждебном настрое деревенских жителей против нас мы не решались ночью покидать дома. Жители часто сходились в наших комнатах за обсуждением с большой горячностью предметов, о которых мы не имели ни малейшего понятия. Однажды мы видели также празднование семейного праздника, при котором водка текла рекой и которое закончилось совершенным опьянением всех участвовавших. В другой раз молодежь в деревне развлекалась тем, что чудно переодевалась и ходила так из дома в дом{360}. На моей квартире проходило также сватовство, на котором молодые держались довольно отстраненно и спокойно, а родители были тем более оживлены. Сцена закончилась крепким битьем по рукам.

Однажды утром на рассвете, это было 10 ноября, на квартире, которую я делил с капитаном фон Бутчем, появилось несколько пьяных, вооруженных дубинами крестьян, которые подняли нас с нашей соломенной подстилки и внятными жестами дали нам понять, что они хотят нас выгнать и что нам следует уходить, если нам дорога жизнь. На всех других квартирах в тот же час и в той же манере жители выразили то же пожелание. Так что всей массой мы тотчас же отправились в Чернигов, пожаловавшись губернатору, коменданту, начальнику гарнизона, полицмейстеру — но везде напрасно. Утомленные от пересыланий туда и обратно, мы вернулись наконец вечером в нашу деревеньку и дали знать крестьянам, что на следующее утро покинем их навсегда. Обрадованные, они оставили нас на ночь в покое, а на утро мирно отпустили в город.

Глава шестая

Поскольку никто нам не хотел давать квартир бесплатно, мы наняли их в Чернигове за собственные деньги. Я вместе с капитаном фон Бутчем и кригс-комиссаром Крайсом нашел отапливаемую комнату у сапожника, которая вместе с необходимыми для отопления и готовки дровами стоила половину нашего ежедневного дохода. Здесь мы обустроились возможно более удобно, то есть: снабдили нашу постель соломой, каждый купил себе по стакану, ножу и деревянной миске, а сообща — железную кастрюлю, медный кофейник, оловянные ложки. Для обслуги мы взяли к нам двух вюртембергских солдат, которые иначе погибли бы, теперь же они столовались бесплатно.

Мы провели в Чернигове 10 недель, с 11 ноября 1813 года по 19 января 1814 года. Нас с радостью принимали несколько соотечественников — полковой врач Поммер, кригс-комиссар Келлер, курьер Ланг, фельдшер Бопп. В семи верстах от города еще один соотечественник, фельдшер Мауц, жил в поместье состоятельной моложавой вдовы, у которой он был лекарем и конфидентом. Наши упомянутые земляки жили в Чернигове уже долгое время. Первые двое — в большом госпитале у немецкого аптекаря, имея все основания быть довольными своим положением. Четвертый, Бопп, имел врачебную практику и тем самым обеспечивал себе намного лучшие условия для существования, чем выпало нам остальным, не-врачам. Все прежде прибывшие соревновались в любезности к нам. Они познакомили нас с местными порядками и примирили нас, насколько это было возможно, с нашей участью. Вюртембержцы регулярно собирались вместе каждый день, частью на квартирах, частью в общественном трактире, о котором я еще буду иметь случай рассказать. Разговоры вращались в основном вокруг наших перспектив на скорое возвращение в отечество. Эта тема была первой и ведущей. Вторая, не менее насущная на тот момент, касалась средств к существованию. И если первая тема всегда пробуждала радостные чувства и давала надежду павшим духом, то вторая всегда в большей или меньшей степени омрачала разговор. Наш круг часто дополняли и оживляли несколько баварцев. С французами мы общались мало, а как только стало известно об отпадении Вюртемберга от Франции, они нас очевидным образом избегали. Тем не менее я часто навешал конюшенного барона де Монтарана, который был теперь в сносном положении благодаря пересылаемым из Петербурга деньгам и иногда употреблял их, чтобы хорошо угостить лейтенанта Пешена, которому было разрешено еще на некоторое время остаться в Чернигове, и меня.

Дома, где мы обыкновенно проводили дополуденное время, мы были заняты разнообразными делами. Первым делом после просыпания было тщательное исследование белья в поисках паразитов, которых мы нахватались в обозе и от которых при всем усердии не могли избавиться совершенно. После завтрака, состоявшего из легкого кофе с хорошим белым хлебом, мы чистили платье, штопали белье, а оставшееся время до полудня обыкновенно проводили за чтением немецких книг, которыми нас обеспечивал Мауц из библиотеки своей дамы. В 12 обедали. Кусок говядины, сваренный в чугуне вместе с картофелем и репой, составлял скромную ежедневную трапезу все время, пока мы были в Чернигове. В то же время мы никогда не могли пожаловаться на отсутствие аппетита и простой едой никогда не пресыщались, поскольку ее никогда не было за столом в избытке. Питье состояло из 1 кувшина кваса, приготовленного из размолотого ячменя с дрожжами. Пополудни наносили и принимали визиты, гуляли по городу и ближайшим окрестностям, а с наступлением темноты мы регулярно собирались в одном и том же трактире, где угощались куском хлеба, время от времени парой яиц и стаканом горячего чая с водкой. В восемь расходились домой почивать.

Здоровье мое во все время пребывания здесь было вполне сносным. Хотя я часто страдал желудочными болями, они обыкновенно были умеренными. Тяжелее было для меня то, что свою нужду я всю зиму регулярно был вынужден справлять глубокой ночью под открытым небом.

Город Чернигов, губернский центр и резиденция архиепископа, лежит на равнине, в четверти часа пути от реки Десны. Окрестности монотонны и не представляют собой ничего достопримечательного. Город выстроен просторно и занимает значительное пространство. В центре возвышается крепость, четырехугольник с наугольными башнями, окруженная высокими стенами без бойниц. Она служит исключительно в качестве тюрьмы. На окраине города расположен большой монастырь, в котором размещается резиденция архиепископа, замечательная лишь колокольней с просветами{361}.

Губернская канцелярия и госпиталь каменные, все остальные дома деревянные. Даже губернатор живет в деревянном доме. Вблизи крепости находится большая рыночная площадь, в центре ее — два длинных здания с аркадами, под которыми располагаются лавки ремесленников, торговцев и купцов, открытые ежедневно. Здесь продавцы предлагают и расхваливают товары для избыточного и ежедневного употребления. На эту рыночную площадь иногда привозят целые деревянные дома для сельских жителей на продажу. Перед самой большой лавкой ставят свои столы евреи, обменивающие все роды бумажных денег и монет, всегда с комиссией. Как евреи, так и христиане пользуются при исчислениях счетами (Faullenzer){362}, с которыми они обращаются с большим искусством и с помощью которых могут быстро и правильно совершить запутанные расчеты. Мне говорили, что считать по цифрам умеют лишь образованные купцы. Все без исключения продавцы чрезвычайно завышают цены на свои товары, однако местные умеют надлежащим образом торговаться, чему вскоре обучается и приезжий. Крупные расчеты производятся бумажными деньгами, для размена служат монеты, самая крупная из которых, Ріеtаск, составляет по нашим деньгам около 1 1/2 крейцера, а по размерам как брабантский талер. Серебро встречается нечасто, золото — совсем редко.

Деревянные дома обыкновенно стоят не непосредственно на улице, а посередине больших, огороженных досками дворов. Все они одноэтажные и поэтому из-за высоких дощатых заборов часто вообще не видны с улицы. Здесь, как и в Польше, в домах нет укромного уголка, но в качестве такового рассматривается все пространство двора. Несмотря на это, двор не становится грязнее, поскольку экскременты съедают бегающие там свиньи, и они так жадны до подобного корма, что спокойно справить свою нужду можно только с увесистой палкой.

Рядом с рынком находятся несколько трактиров, где подают водку, чай и Quass (квас). На столе, который похож на наши умывальные столики, там грудой лежат разные сорта мяса, уже готовые, так что для употребления их достаточно лишь разогреть. Всегда имеется также разного сорта рыба, которую в больших количествах предлагают на рынке и которую русские едят в их многочисленные праздники с маслом и каким-нибудь мучным блюдом. С точки зрения чистоты эти трактиры никоим образом не сравнить с немецкими, ни в одном из них посетитель не может быть спокойным за то, что не подхватит паразитов. Приезжих, которые хотят переночевать в таких заведениях, кладут в комнатах на солому. Один из таких домов мы посещали ежедневно; за неряшливый вид хозяина и его двух бородатых половых, которые, впрочем, все трое были исключительно любезны, мы придумали ему название «У трех грязнуль». Единственный имевшийся винный дом мы посетили только раз — он содержится опрятнее, чем трактиры, и лучше обставлен. Вино, которые там обыкновенно пьют, — из Молдавии.

В городе несколько церквей, но лишь три из них каменные, все остальные из дерева. На Рождество Христово мы были на службе в соборе, служба очень пышная, великолепная вокальная музыка, и мы были в совершенном восхищении от божественного голоса, который пел Hospodenpomilu [Господи, помилуй].

Улицы в городе не мощеные и не шоссированные, очень неровные, а при дождливой погоде так грязны, что я видел, как застревали хорошо запряженные повозки. Все нечистоты жители выбрасывают на улицу, и на самых оживленных находишь дохлых кошек, собак, даже лошадей и скотину. Особенно досаждает огромное число бездомных собак, которые сворами бегают по улицам и не только облаивают прохожих, но и нападают на них. Часто случалось, что такие своры атаковали нас, и мы лишь с трудом могли от них защититься. Однако, если их немного, достаточно пары хороших ударов по первым и самым смелым, чтобы вся свора с воем убежала.

Ночью мы никогда не ходили по улицам в одиночку, но всегда несколько человек вместе, ибо один подвергался опасности быть убитым — что и случилось с несколькими французами во время нашего пребывания в Чернигове. Хотя в городе есть полицейская стража, которая делает ночной обход, но ее попечение не распространялось на нас, бедных пленных. Возможно, что они даже сами были замешаны в убийстве французов. Во всяком случае, они обыкновенно арестовывали одиночных пленных, которые попадались им в руки ночью на улицах.

В то время гарнизон в Чернигове составляли всего две роты инвалидов. Солдаты [были] расквартированы у жителей, офицеры нанимали себе жилье. Последние отнюдь не отличались образованностью. Дисциплина, похоже, была не очень строгой.

Жители не принадлежат к старым русским. Это смесь русских и поляков, и, как это обыкновенно случается на пограничье больших народов, они по большей части утратили достоинства обеих наций и в то же время не только сохраняют собственные национальные недостатки, но и перенимают их у другого народа. Черниговец хитрый и пронырливый, жадный и изворотливый.

Противоположный пол, который, как и везде в Польше и России, нельзя назвать прекрасным, если он принадлежит к низшим и средним классам народа, неопрятен, безобразен, в большой степени сварлив и склочен. Жители обоего пола выказывали себя жестокими и немилосердными к бедным пленным, но женский еще более, чем мужской. Некоторые жители занимаются ремеслом, но без особого умения, многие другие живут торговлей предметами всех родов, и при лучшем образовании их активность и неутомимость могли бы принести им вскоре большее благосостояние. Чиновников и дворян немного. Насколько нам наше положение позволяло наблюдать [их], мы не заметили ничего, что помогло бы нам составить высокое мнение об их образованности. Оба класса никогда не снисходили до общения с нами.

Многочисленные евреи живут торговлей и ремеслом и, так же как в Польше, отличаются деловитостью и жадностью. Осевшие приезжие — это прежде всего немцы, ремесленники и лица свободных профессий, аптекари и врачи, и все они имеют приличный заработок, которого благодаря своему прилежанию, экономности и честности в большинстве случаев действительно заслуживают. Их часто отталкивающее и всегда холодное отношение к нам, их соотечественникам, находит достаточное извинение в ревности, с которой российские власти наблюдали за их общением с нами.

Одежда высших классов совершенно во французском стиле, тогда как у низших очень похожа на крестьянскую. Образ жизни очень прост. Я нигде не замечал общественных развлечений, как танцы или что-то в этом роде. В отдельных дворянских домах время от времени бывают балы и званые вечера. Пища у средних классов состоит из мяса и мучных блюд, в постные дни из засоленной рыбы и яичницы{363}. Простолюдин питается мучными блюдами, кислой капустой и соленой рыбой, а в посты он обыкновенно ест только рыбу.

Продукты дешевы, хлеб на две трети дешевле, чем в обычное время в Германии. Стоимость говядины и баранины такая же, то же с овощами — картофель, корнеплоды, лук и т.д. На рынке всегда достаточно любого рода провизии. Общераспространенные напитки — квас и чай. В любой час дня по улицам города ходят бородатые русские и кричат свое Quass и Czay (чай) на продажу. Последний они носят на спине в больших сосудах, внизу у которых емкость с углями, так что напиток получается всегда обжигающе горячим. Вместо сахара употребляют мед. Зима во время нашего пребывания в Чернигове была не суровой, она началась лишь в середине ноября, и хотя мороз никогда не был меньше 3—4°, зато он и не превышал 10—12°.

Уже 14 ноября в Чернигов пришло известие об отпадении Вюртемберга от Франции и о его присоединении к силам союзников. Первым новость об этом сообщил благожелательный к нам врач, живший в городе. С первой волной ликования мы поспешили к губернатору и потребовали отныне обращения с нами, как подобает с союзниками России. Однако тот ссылался на отсутствие регламентирующих указов со стороны правительства, и единственное, чего мы от него с трудом добились, было обещание не отсылать нас для начала со следующим обозом пленных в Тамбов. Впрочем, мы были пока довольны и этим успехом, радость и новая жизнь вернулись к нам. Теперь мы не пропускали ни одного дня, чтобы с волнением не справиться о прибытии столь страстно ожидавшегося приказа о нашем возвращении. Однако пытка для нашего напряженного терпения продолжалась еще более 14 дней. Наконец, в конце ноября губернатор пригласил нас к себе и объявил, что получил эти приказы, но наш отъезд из Чернигова задержится еще на некоторое время, потому что он должен сначала собрать всех вюртембержцев и баварцев, которые находятся в его губернии. При этом о повышении нашего скудного содержания и тем более об авансе речь не шла.

Легко представить себе, как тягостна была нам эта задержка, но мы все же приблизились к цели наших мечтаний на большой шаг вперед. Мы не упускали случая по возможности ускорить наш отъезд, однако российские власти были в нем заинтересованы гораздо менее нас, и еще часто и долго мы должны были заставлять себя терпеть. Приятным сюрпризом во время этого нетерпеливого ожидания стало предоставление 100 рублей ассигнациями каждому пленному офицеру на приобретение зимней одежды, что помогло справиться с некоторыми тревожными заботами и угнетающей нуждой.

В начале 1814 года последовал повторный приказ о нашем скором возвращении, и лишь теперь были предприняты серьезные приготовления для отъезда. 13 января был командирован офицер из ополчения для нашего сопровождения, отъезд был назначен на 19-е.

Мы с удовольствием избавились бы от этого сопровождения, тем более что нас, как мы узнали из верных источников, рекомендовали офицеру с плохой стороны и ему было поручено держать нас под строгим надзором. Однако наши соответствующие шаги остались безуспешными, и мы покорились тому, что нас снова будут везти и обращаться с нами как с пленными, хотя мы могли настаивать на лучшем обращении. Российские власти вообще не могли или не хотели понять, почему мы так страстно желаем ускорить наш отъезд, ведь наше положение в Чернигове было-де вполне удовлетворительным.

За день до отъезда, 18 января (6 января по старому стилю), мы еще были свидетелями редкой сцены — праздника освящения воды. Архиепископ в праздничном облачении, окруженный всем духовенством и замечательным хором, сопровождаемый всеми военными и гражданскими властями, торжественно освящал в присутствии бесчисленного множества народа из всех сословий небольшой протекающий у города ручей, ледовое покрывало которого было прорублено со множеством молитв, церемоний и под грохот залпов. После окончания церемонии присутствующие православные набирали себе освященную воду, и остальной день проводился благоговейно и в молитвах.

Глава седьмая

19 января последний раз восход застал нас в Чернигове. С рассветом мы с ликованием собрались на месте, куда постепенно прибывали определенные для офицеров сани. К офицерам были также причислены лекари Бопп и Мауц. Последний с сердечным сожалением расстался со своей дамой, отклонив разные выгодные предложения на случай, если он решит остаться в стране. Он и Бопп были в достатке снабжены деньгами и припасами. К нас присоединились несколько баварцев, вестфальцев и гессенцев. Унтер-офицеры и солдаты в большинстве своем были вюртембержцы. В общем, включая офицеров, было около 130 человек.

В 10 часов утра мы с воодушевлением выступили в путь. Офицеры должны были делать остановки вместе с рядовыми — распоряжение, которое должно было очень замедлить наше возвращение и которое уже в Чернигове заставило нас договориться: в первом же месте, где мы встретим коменданта, протестовать против такого порядка на марше и требовать ускорить поездку для офицеров. Мы двинулись по дороге на Бобруйск и делали небольшие дневные переходы. Уже на третий день после нашего отъезда из Чернигова, 21 января, мы с досадой должны были устроить дневку. Наши возражения ничего не дали. Через Лохев, Речицу, Горвель и Поболову мы шли по лесистым местностям, часто в сопровождении стаи воющих волков, и прибыли, сделав в промежутке еще три дневки, 2 февраля в Бобруйск. На всем пути нас принимали более или менее любезно, как только жители узнали, что мы стали из врагов друзьями. Лишь проклятый офицер ополчения со своей командой не мог и не хотел дружить с нами.

В Бобруйске мы снова отдыхали один день и использовали его для того, чтобы подать жалобу коменданту крепости полковнику фон Бергману на устройство нашей перевозки и обращение со стороны офицера ополчения. Наши жалобы были признаны обоснованными, и нас немедленно избавили от командования этого офицера. И хотя солдаты остались под его командованием, ему очень настоятельно рекомендовали хорошо обращаться с ними. Мы получили в командиры офицера из нашей среды, подполковника фон Берндеса, а для нашего эскорта — двух дюжих добродушных порядочных казаков. Паспорта и прочие бумаги были вручены г-ну фон Берндесу и лишь маршрут — одному из казаков. Итак, 4 февраля мы расстались с нашими пешими солдатами и продолжили обратный путь на санях. Капитан фон Бутч и я для более удобного передвижения на первой дневке в Рипках купили сани, в которых мы хорошо укрывались от холода.

Уже в первый день мы почти что пожалели о расставании с нашим офицером ополчения, так как получили плохих лошадей для упряжки, но в последующие дни этот недостаток был устранен благодаря нашим казакам, а сами мы затем нередко позволяли себе со строгостью и даже угрозами требовать от местных властей хороших лошадей. Наше передвижение ускорилось, и уже после первых дней наши казаки были вынуждены оставить лошадей и вслед за нами воспользоваться санями. 5 февраля в Клуске мы встретились с баварскими и саксонскими офицерами, которые содержались в плену в Нижегородской губернии и были в дороге уже с 29 ноября прошлого года. Они не уставали расхваливать любезность и энергию, с которыми тамошний губернатор способствовал их возвращению, и удивлялись препонам, которые так долго чинились нашему отъезду из Чернигова.

Начиная с Бобруйска, мы следовали не трактом, а небольшой дорогой, по которой мы, однако, передвигались не менее быстро. Мы миновали довольно большой город Слуцк, местечко Романев, город Несвиж, который еще сохранял следы произошедшей здесь жаркой битвы русских с австрийцами и поляками, Слоним, также значительный город, приятный Изабелин, Гродек и 16 февраля прибыли в Белосток, проделав до него из Бобруйска за 13 дней дистанцию в 355 верст, или 102 немецких часа. Почти везде, за немногими исключениями, нас принимали любезно, хотя бесплатного довольствия нигде не было. Погода была холодной, но сносной, санный путь, как правило, хороший. Пейзаж носил повсюду северный характер. Некоторые местности были покрыты лесами, другие настолько обезлесенные, что жителям приходилось для отопления и приготовления пищи пользоваться соломой. Нигде природа не обнаруживала ландшафта, какой находишь в Германии, местность сплошь была очень монотонной. Даже долины, в которых текут ручьи и реки, кажутся одинаковыми — иными словами, скучными.

В Белостоке, к нашей вящей радости, мы встретили вюртембергского майора фон Зейботена, назначенного принимать от российских властей возвращающихся вюртембержцев, и кригс-комиссара Руоффа, который должен был снабдить их деньгами. Лишь с этих пор мы могли видеть в себе снова свободных людей. Из месячного содержания, которое каждый из нас получил авансом, и денег, которые мы дополнительно заняли у Руоффа, мы приобрели самую необходимую одежду. А большая часть оставшегося была потрачена на блюда, которых мы давно были лишены, на хорошую еду и порядочные напитки.

Здесь я получил от полкового врача Поммера лекарство, которое наконец полностью избавило меня от столь длительного недуга — диареи. Майор фон Зейботен сказал мне, что король поручил ему собрать обо мне сведения, так как до Вюртемберга дошли слухи, согласно которым я якобы поступил на службу в Немецкий легион, что он был рад опровержению этих слухов с моим появлением здесь и вскоре пошлет известие об этом в Штутгарт. И что я, кстати, после моего пленения приписан к 5-му кавалерийскому полку{364}.

Наше пребывание в Белостоке продолжалось восемь дней, которых было довольно, чтобы мы несколько отдохнули от предыдущих тягот, но недостаточно, чтобы получить больше, нежели слабое подкрепление для предстоящих трудностей.

У города приятное местоположение, частью хорошо выстроенные дома, которые обязаны своим появлением эпохе прусского господства. Трактиры можно считать неплохими; с ними мы, конечно, познакомились самым детальным образом, тогда как до остальной жизни и деятельности нам не было дела.

Майор фон Зейботен предписал нам маршрут, которого мы должны были придерживаться вплоть до Людвигсбурга. Наше путешествие должно было проходить на подводах, в санях или повозках, везде нам были гарантированы свободный постой и пропитание — установление, которое уже само по себе для солдата приятно, нам же оно было желанно вдвойне, так как при наших скудных средствах мы не видели возможности совершить большую часть долгого пути иначе как побираясь. О дневках, конечно, речь уже не шла — напротив, король выразил желание, чтобы мы по возможности ускорили наше возвращение домой. Желания всех нас совпадали с этим приказом, и если мы проводили больше одной ночи в одном и том же месте, вина в этом была не наша. Между тем легко можно было предположить, что наше путешествие, пока мы не достигнем немецкой границы, будет не столь скорым и встретит препятствия в нелюбезности российских комендантов, а также в злонамеренности жителей герцогства Варшавского, которые видели теперь в союзниках России своих врагов.

Предписанный нам маршрут проходил большей частью по тем же дорогам, которыми я следовал ранее, будучи пленным или при возвращении из кампании 1812 года, поэтому я воздержусь от повторения уже известных вещей и ограничусь преимущественно рассказом о более или менее интересных событиях во время путешествия.

После того как в Белостоке к нам присоединились полковник фон Зеегер{365} и капитан фон Зоннтаг{366}, 24 февраля под командой первого мы выехали из этого города по дороге на Плоцк. В тот же день мы были в Тыкочине, первом городе в герцогстве Варшавском, а в последующие 4 дня проехав через Ломжу, Остроленку и Пултуск, 28-го без особых приключений по пути прибыли в Плоцк. Здесь за недостатком подвод мы отдыхали, а 2 марта перебрались через Вислу у Гумина. По пути Бутч и я на наших скверных лошадях и потому, что наш извозчик не знал дороги, потеряли своих спутников, и лишь 3 марта, после того, как мы проехали очертя голову две станции в ускоренном темпе на почтовых лошадях, нам удалось догнать их в Калише. Когда же мы подъехали к заставе этого города, караульный офицер задержал нас, объявив чуть ли не беглыми французскими пленными, и отвел в караульню, где нас осыпали оскорблениями. После долгих препирательств нас наконец отвели под охраной к коменданту города, и после краткого допроса он нас отпустил. Следствием этого неприятного случая было то, что в позднюю ночную пору мы уже не могли получить квартиру на постой, а должны были искать кров в заведении. По счастью, мы попали в Hotel de Pologne, владелец которого, господин Вёльфель, был родом из Штутгарта. Он не только любезно принял нас, но и трактовал нас при выставлении счета как своих земляков. На следующий день нас определили на постой к любезному человеку по имени Майер, где я после долгого времени впервые почивал на перине. Перед нашим отъездом далее 5 марта г-н Вёльфель еще угостил всех глинтвейном и прочими изысканными напитками.

За Острово уже всех путешествующих угораздило, как ранее капитана фон Бутча и меня, сбиться с пути и попасть в деревню, где стояли русские пехотинцы, впавшие в то же заблуждение, что и караульный офицер на заставе в Калише. Так как эти люди ничего не хотели слушать и уж тем более после того, как полковник фон Зеегер обошелся с ними очень резко, нас по нашему требованию, наконец, под усиленным конвоем и со множеством издевательств и оскорблений потащили в Пшигодице — красивое поместье, принадлежащее князю Радзивиллу, к высшему офицеру. Но мы едва не попали из огня да в полымя. Русский припомнил нам по высшему счету сабельные удары, которые полковник фон Зеегер щедро отвешивал солдатам, и грозил отослать нас обратно в кандалах в Калиш. Наш начальник, однако, столь же живо отвечал на эти угрозы, и мы наконец заключили мир. Причем мы узнали, что солдаты спокойно отпустили бы нас восвояси, если бы мы проявили к ним некоторую щедрость. Теперь же ожесточение солдат против нас достигло такой степени, которая заставляла нас опасаться худшего. Это подвигло русского командующего принять решение собрать своих людей на следующее утро на смотр, чтобы мы между тем смогли продолжить наше путешествие и скрыться от разъяренной солдатни. Мы мирно поужинали с русскими офицерами и провели ночь во дворце. На следующий день мы добрались до силезской границы.

На пути от Белостока до границы Силезии наши дела обстояли так, как мы и предвидели. Русские коменданты в Польше выказывали не более старания поскорее отправить нас дальше, чем это было в самой России. Некоторые не знали и названия Вюртемберга, другие по меньшей мере не имели представления, где он находится. Но все полагали, что это должна быть маленькая страна, ибо они слышали о ней мало или вообще ничего, так что для России союз со столь слабой державой вряд ли представлял большую ценность, а на них едва ли возложат серьезную ответственность, если они не будут способствовать ускоренному продвижению нашей небольшой группы в той мере, как мы того желали. Помимо этого, камнем преткновения для русских всегда было то, что мы раньше сражались против них и присоединились к ним лишь тогда, когда им улыбнулась военная фортуна.

Польские власти были, естественно, еще более равнодушными. Они не могли благожелательно относиться к нашему возвращению, так как хорошо знали нашу цель — умножить число их врагов. Среди жителей было заметно общее уныние из-за неудач французского оружия, и те же люди, которые ранее радушно принимали нас в качестве пленных, теперь выказывали нам не только равнодушие, но и ненависть и удовлетворяли наши просьбы так дурно и в таком мизерном количестве, как только было возможно. Правда, герцогство бесконечно пострадало из-за войны, и если оно и до того было бедным, то теперь в буквальном смысле слова доведено до нищенского состояния. Даже евреи не могли больше, несмотря на всю их энергию, получать ежедневные средства к существованию и осилить тяжелые поборы, которые на них налагали, и взывали об избавлении — только ожидали они его не от французов, в отношении которых совесть обличала их во множестве неправд, не заслуживавших снисхождения и милосердия.

Мы были рады покинуть несчастную Польшу и снова ступить на немецкую землю. Еще в тот же день, когда мы покинули герцогство Варшавское, мы переправились у Штайнау через Одер. Мы двигались по Силезии так скоро, как только могли, поскольку, хотя и будучи теперь друзьями, не могли тем не менее особо надеяться на силезцев. Мы имели на это тем меньше прав, что во время перемирия в 1813 году в Силезии размещался вюртембергский армейский корпус, и при всей сдержанности жители, мечтавшие о своем освобождении, горячо его ненавидели. К чести силезцев, однако, должен признать, что они относились к нам хотя и холодно, но не грубо и воздерживались от любых оскорбительных тирад. Высказываемое ими время от времени сожаление, что южные немцы уже в начале 1813 года не стали на сторону Пруссии и Германии, живо воспринималось и нами как справедливое.

Очутившись на немецкой земле, я использовал первое же выпавшее мне свободное время, чтобы отправить весточку моей матери, которая с моего пленения ничего не знала обо мне, о том, что я жив и благополучен. Это было 7 марта в городишке Любен. Через Хайнау, Бунцлау и Наумбург 10 марта мы достигли королевства Саксонии. В Гёрлице у нас была первая ночевка в Саксонии, на следующий день мы миновали оживленный зажиточный город Баутцен и 12-го въехали в Дрезден.

Начиная с Лаубана были заметны опустошения войны 1813 года. Повсюду виднелись пожарища отдельных домов, целых хуторов и деревень. Кое-где дома уже восстанавливались из пепла. Сам город Баутцен существенно пострадал в битве 19 мая 1813 года{367}, в нем были еще руины после большого пожара. Город Бишофсверда, полностью обращенный тогда в пепел, еще лежал в развалинах. Жители были подавлены и апатичны: слишком долго они лицезрели у себя театр войны, слишком жестоко свирепствовала она в домах и на полях, чтобы мужество жителей не было сломлено надолго, — а ведь они все еще несли тяготы многочисленных маршей и постоев.

Впрочем, добрые жители Лаузица на их плодородной земле, с их неизменным усердием, при их снисходительном правительстве, очевидно, могли залечить раны войны скорее, чем другие, менее благословенные места, в которых война пожала не такую обильную жатву. Сами мы высоко оценили готовность жителей Лаузица идти нам навстречу и более чем удовлетворять наши скромные пожелания.

12 марта пополудни по романтической дороге из Штольпена через великолепный мост через Эльбу мы подъехали к воротам Дрездена. Все укрепления, возведенные здесь французами в 1813 году, еще присутствовали и сохранялись в наилучшем состоянии. Резиденция короля Саксонского была превращена в настоящую сильную крепость. Гарнизон состоял из 12 000—15 000 русских, расквартированных у горожан, бедствия которых умножали причиняемые этими войсками расходы и их поведение. Взорванную часть моста через Эльбу починили, насколько это было возможно, деревянными балками. Из великолепной Фрауэнкирхе сделали склад. После битвы под Лейпцигом король{368} не вернулся в свою резиденцию, а содержался в качестве пленного. Вместо него страной управлял русский губернатор Дрездена князь Репнин{369}. На лицах читалось всеобщее уныние и печаль. Мы сердечно сочувствовали горестям добрых саксонцев, и, если бы мы могли этого избежать, если бы нам позволили наши денежные средства, мы не стали бы для жителей обузой на постое ни в Лаузице, ни тут. В Дрездене я сам возместил часть расходов, причиненных мной на квартире у бедного многодетного канцеляриста.

При этих обстоятельствах мы пробыли в Дрездене недолго. На следующий день к обеду мы продолжили нашу поездку и поздним вечером через Фрайберг прибыли в Эдеран.

С самого нашего отъезда в Белостоке один из нас всегда выезжал загодя, чтобы приготовить для компании квартиру и смену лошадей. Поскольку это занятие было сопряжено с большими трудностями и усилиями, никто не хотел им заниматься долго, и очередь теперь перешла ко мне. Я выехал наперед из Эдерана и оставался при этих обязанностях в Хемнице, Цвикау и Плауэне, в Хофе, первом баварском городе, и Мюнхберге до Байройта, куда мы прибыли после трехдневной поездки 16 марта.

Рудные горы и Фогтланд хотя и представляли глазу менее печальное зрелище, чем та часть Саксонии, по которой мы проехали до того, но и здесь жестокая война везде оставила свои опустошительные следы. Еще тяжелее, чем это чудовище, в обеих этих землях сказывался застой торговли и ремесла. Массы ремесленников и фабричных рабочих остались теперь, и на долгое время, без хлеба насущного. Мы стремились побыстрее избавиться от этих печальных сцен, нигде ничего не требовали от наших хозяев и удовлетворялись везде тем, что оставляли нам добрая воля и нищета жителей.

С нашим въездом в баварские земли картина изменилась. Здесь война не свирепствовала, не разрушала благосостояние страны, ее грохот был слышен лишь в отдалении. Впрочем, житель также страдал от всеобщей тяжести войны и повышенных сборов, но его домашний скарб остался невредим, а удвоенная энергия и экономность снова возмещали ему жертвы, которые он должен был принести на благо своей страны. Нас обслуживали лучше, и, несмотря на тягости путешествия, наши физические силы стали возвращаться.

В Хофе у нас был первый постой в Баварии. 16 марта через Мюнхберг мы достигли Байройта, значительного города. До сих пор, начиная с Чернигова, мы двигались на санях. Теперь наступила оттепель, скоро и радостно приближалась весна. Наша грудь расширилась, лед, сковывавший до тех пор наши чувства, растаял, равнодушие уступило место вернувшемуся веселью, потребности поделиться, лишь теперь снова проснулась в полной мере любовь к родине, к родным.

Уже давно, еще до отъезда из Чернигова, у меня на левой ноге открылась рана. Тяжести путешествия не только усугубили ее, но и произвели множество схожих ран на обеих ногах. Поэтому в Байройте меня освободили от должности квартирмейстера. На мое место заступил капитан фон Бр[уннов], однако он нашел службу слишком обременительной и продолжил поездку из Бамберга в Штутгарт, с нашими паспортами и подорожными в сумке, самостоятельно, предоставив нам самим заботиться о нашем дальнейшем передвижении.

Как ни досаден был для нас этот шаг г-на фон Бр[уннова], но при небольшом расстоянии от отечества и нашем старании следовать по маршруту за сбежавшим наша поездка не затянулась сколько-нибудь надолго. 17 марта мы добрались до Бамберга. Это старый, но хорошо выстроенный и многочисленный город на реке Редниц, через которую внутри городских стен ведет замечательный каменный мост. 18-го, поскольку дорога через Вюрцбург была заблокирована французами, которые все еще занимали крепость Мариенберг, мы поехали в Китцинген, а 19-го спустились вниз по прекрасной долине Майна в Оксенфурт, где мы взяли влево, в Мергентхайм.

19 марта вечером мы прибыли в Мергентхайм. Неописуемой была наша радость от счастливого прибытия в отечество. Власти всячески заботились о нашем постое; но не меньше усердия проявляли отдельные крестьяне и люди с высоким положением, чтобы узнать как можно более полно о нашей истории. Мы с готовностью шли навстречу, и целый вечер вплоть до глубокой ночи в нескольких трактирах, где мы ночевали, нас окружала масса внимательных слушателей. Городской комендант получил указание препроводить нас в Людвигсбург. На следующий день через Кюнцельзау мы добрались до Эрингена. Здесь от знакомого я получил радостное известие, что награжден рыцарским крестом ордена «За военные заслуги».

21 марта через Вайнсберг и Хайльбронн мы прибыли в Людвигсбург. При большом стечении народа мы приехали на Рыночную площадь в ожидании приказов губернатора. В это время один из окружавших нас справился обо мне, и когда он услышал, что я нахожусь в числе прибывших, то немедленно удалился и вскоре привел ко мне моего старшего брата. Мы с искренней радостью приветствовали друг друга, и лишь теперь, снова увидев своими глазами брата, я опять почувствовал себя дома, на родине. В Людвигсбурге нас определили на постой, на следующее утро мы последовали в Штутгарт. В нашем дорожном платье, грязные и оборванные, мы представились генералу фон Диллену, который был не менее удивлен и шокирован нашим видом, чем все до сих пор видевшие нас. Каждому из нас было объявлено здесь о его назначении. Меня причислили к полку лейб-кавалерии, стоявшему гарнизоном в Людвигсбурге. На свое обустройство я получил сумму в 20 луидоров, мне также вручили орденский крест. Мое прибытие очень обрадовало моих здешних родственников. 23 марта я отправился к своему новому полку в Людвигсбург.

Глава восьмая

За два года, 1812-й и 1813-й, помимо всех опасностей, которым подвергается солдат как таковой, я пережил все тяготы, которые только могут принести с собой непривычный климат, жара и холод, голод и жажда, недостаток в самых насущных жизненных потребностях, враждебный народ, пустынная страна. Мое до тех пор крепкое здоровье было вконец расшатано. Ноги были со множеством открытых язв, желудок в высшей степени ослаблен и не переносил даже самых легких блюд, каждое резкое движение отдавалось болью в груди. В денежном отношении две кампании были для меня не менее катастрофичными. Дважды я полностью экипировался, потерял более 10 лошадей и теперь вернулся домой в лохмотьях и в долгах.

Протекут столетия, породив не одну будущую войну. Но все же и через века будут рассказывать об ужасах войны 1812 года и страшной судьбе, постигшей французскую армию и ее союзников. Протекут столетия, прежде чем на поле боя появится столь же великолепная армия, какой была наша.

Здесь я завершаю свой рассказ. Мне нечего более упомянуть, кроме того, что, так и не поправив после восьми недель вод в Вильдбаде свое здоровье, в последних числах июня 1814 года я был переведен в инвалидный корпус, а через несколько дней подал просьбу об отставке с военной службы, которая и была удовлетворена.