Нарушение морских коммуникаций по опыту действий Российского флота в Первой мировой войне (1914-1917)

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

«Господство на море… не означает ничего, кроме обладания морскими сообщениями, одинаково — военными или торговыми», — писал в преддверии Первой мировой войны английский военный историк и теоретик Джулиан Корбетт[1295]. События 1914–1918 гг., если не подтвердили абсолютную справедливость этого тезиса, то, во всяком случае, продемонстрировали несоизмеримо возросшее влияние результатов борьбы на морских коммуникациях на ход и исход военных действий. В годы Великой войны морем транспортировались не виданные ранее объемы экономических грузов, от которых напрямую зависела способность государств поддерживать жизнедеятельность населения и вести войну, а также осуществлялись перевозки вооружения, военной техники и миллионных войсковых контингентов, оказывающие существенное (в некоторых случаях — решающее) влияние на результаты борьбы на сухопутных театрах. Обеспечение морских коммуникаций переросло, без преувеличения, в первостепенную стратегическую проблему.

Планы применения, разработанные накануне войны, нацеливали Балтийский и Черноморский флоты на достижение целей оборонительного характера: недопущение прорыва германского флота в восточную часть Финского залива для высадки десанта в районе российской столицы (Балтика) и прикрытие северо-западного района театра с последующим «получением господства на море» (Черное море). Для их достижения предполагалось нанести неприятельским морским силам поражение в бою (сражении) на подготовленной позиции, расположенной вблизи основного района базирования своих сил. Разработка теории боя на минно-артиллерийской позиции и ее апробация в ходе оперативно-боевой подготовки накануне Первой мировой войны стали важным достижением российской школы военно-морского искусства и одним из немногих ее успехов, получивших международное признание. Представляют безусловный интерес и новаторские идеи переноса районов позиционного боя к неприятельскому побережью, точнее, к контролируемым противником выходам из закрытых морей — Датским проливам и Босфору. Такой подход, хотя и не реализованный на практике, стал образцом нестандартного оперативного мышления, так как превращал позиционный бой в форму, по существу, наступательных действий, имеющих целью завоевание господства на морском театре в целом.

Среди недостатков предвоенных планов применения (одновариантность, отсутствие оперативной перспективы, не вполне рациональное оперативное построение флотов, несогласованность с планами армии и отсутствие координации с союзниками) наиболее важным, как показал опыт войны, стало игнорирование проблемы нарушения морских коммуникаций противника. В «балтийских» планирующих документах действия на неприятельских сообщениях, хотя бы частью сил при благоприятной обстановке, не фигурировали вовсе. В Черном же море десантная операция в районе Босфора или блокада пролива, радикально решающие вопрос нарушения коммуникаций противника, были сняты с повестки дня. При этом активные действия корабельных сил в неприятельских водах, в том числе для борьбы с судоходством, предполагались только после ослабления вражеского военного флота и завоевания господства на театре.

Недостаточное внимание российского военно-морского руководства к проблеме нарушения морских перевозок противника в преддверии войны было, на наш взгляд, обусловлено несколькими обстоятельствами. Это, во-первых, отсутствие опыта широкомасштабного применения сил флота в целях нарушения морских (океанских) коммуникаций, неимение теоретических наработок по этой проблеме и, в результате, отсутствие общепринятых и тем более официально утвержденных взглядов на организацию, формы и способы действий на сообщениях противника. Во-вторых, ошибочное прогнозирование продолжительности и масштабов предстоящей войны и, как следствие, недооценка влияния экономических факторов на ее ход и исход. В-третьих, стремление Морского генерального штаба гарантированно сохранить на каждом из театров группировки сил и средств, назначенные для решения главных (оборонительных) задач. Наконец, к 1914 г. в составе отечественного ВМФ не было современных надводных кораблей (за исключением эскадренного миноносца «Новик») и подводных лодок (за исключением «Акулы»), способных эффективно действовать в удаленных районах театра.

Тем не менее, в годы Первой мировой войны Российский флот развернул действия на неприятельских морских сообщениях, что было обусловлено несколькими обстоятельствами. Во-первых, в Балтийском и Черном морях имелись уязвимые от воздействия российских морских сил коммуникационные линии, по которым противник осуществлял стратегически значимые экономические и оперативно значимые воинские перевозки. Во-вторых, в годы войны отечественный ВМФ значительно пополнился кораблями основных классов (приложение 61), в том числе быстроходными турбинными эсминцами типов «Орфей», «Изяслав», «Дерзкий», «Счастливый», «Гаджибей»[1296], способными оперировать в неприятельских водах, а также подводными лодками типов «Барс», «Морж», «Нарвал», «АГ», могущими сравнительно длительное время находиться в районах боевого предназначения. В-третьих, общая оперативная обстановка на отечественных морских театрах оказалась более благоприятной, чем предполагалось до войны, что позволило нашим силам не ограничиваться решением задач оборонительного характера, а вести и активные действия, в том числе на коммуникациях противника.

Исследование борьбы на морских сообщениях в Балтийском и Черном морях позволило выявить некоторые тенденции развития форм и способов применения сил и средств отечественного ВМФ в интересах нарушения коммуникаций противника.

Речь идет, прежде всего, о расширении спектра форм применения, обусловленном количественным и качественным наращиванием разнородных сил и средств, привлекаемых к действиям на сообщениях, а также усложнением условий борьбы на море, усилением и/или изменением характера противодействия со стороны неприятеля. Российским флотом были апробированы новые формы оперативного применения сил и средств в интересах нарушения морских сообщений противника. Это, во-первых, морская минно-заградительная операция как совокупность проводимых по единому замыслу и плану активных минных постановок в узлах коммуникаций и на подходах к неприятельским портам или проливным зонам (кампании 1914 г. на Балтике, 1916 г. в Черном море). Во-вторых, морская операция по нарушению коммуникаций противника, представляющая собой совокупность согласованных по цели, задачам, месту и времени боевых действий, боев, ударов, атак, проводимых на ограниченном участке морского театра под руководством командующего флотом специально созданной группировкой разнородных сил, ядро которой составляли ударные и обеспечивающие тактические группы надводных кораблей (Балтийское море, 1916 г.). При этом боевые действия (систематические боевые действия) сохранили за собой статус основной формы применения сил флота на коммуникациях противника с тенденцией к обеспечению непрерывного воздействия на неприятельские сообщения. В ходе проведения операций и боевых действий имела место тенденция к компексированию поисковых, ударных, обеспечивающих (разведывательных, навигационно-гидрографических и др.) задач, а в отдельных случаях и задач по содействиям сухопутным войскам для сил, действующих на сообщениях противника.

Повысились интенсивность и надежность использования средств радиосвязи в интересах управлениями силами в море (для подводных лодок — с назначением сеансов связи с командным пунктом флота, в том числе через корабли-ретрансляторы) для своевременного наведения на цели, обнаруженные другими силами и средствами, изменения районов боевого предназначения в зависимости от обстановки и т. п.

Способы применения подводных лодок эволюционировали от «позиционного» к способу «крейсерство в ограниченном районе» (английские лодки на Балтике с конца 1914 г., в Черном море с весны 1915 г.) с тенденциями к маневрированию районами и расширением последних до размеров, позволяющих говорить об апробации способа «крейсерство в обширном районе» (осень 1915 г., Черное море).

В применения надводных сил Черноморского флота наблюдается тенденция к переходу от эпизодического воздействия на коммуникационные линии противника крупными корабельными группировками (до середины 1915 г.) к постоянному давлению на неприятельское судоходство группами эскадренных миноносцев с их оперативным прикрытием отрядами тяжелых кораблей при обеспечении сменности сил. На Балтике боевые действия надводных кораблей на германских сообщениях, хотя не имели регулярного характера, характеризовались трансформацией самостоятельных набеговых действий однородных тактических групп (кампания 1915 г.) в участие в операциях группировок разнородных сил (кампания 1916 г.).

Важным достижением нашего флота стало внедрение системы последовательных и одновременных действий разнородных сил, которая предусматривала активную борьбу с судоходством противника на различных участках коммуникаций. В кампании 1916 г. впервые организовывалось оперативное взаимодействие подводных лодок между собой и с надводными кораблями.

В использовании минного оружия в интересах нарушения морских коммуникаций наблюдается тенденция к проведению массированных минно-заградительных операций в районах наиболее интенсивного неприятельского судоходства, что, впрочем, вовсе не исключало постановку отдельных активных заграждений на удаленных коммуникационных линиях, подходах к портам и т. п. В силу различных подходов командования Балтийского и Черноморского флотов к проблеме использования мин, неравномерного распределения минного запаса между флотами, особенностей физико-географических условий театров и ряда других обстоятельств, пик активности минно-заградительных действий в Черном и Балтийском морях приходится на разные кампании. Балтийский флот начал с проведения минно-заградительной операции в узлах неприятельских сообщений в Южной Балтике на исходе кампании 1914 г., а в последующем ограничивался постановкой отдельных активных заграждений. Черноморский флот, напротив, в кампаниях 1914 и 1915 гг. осуществлял «точечные» постановки компактных заграждений на выявленных или предполагаемых коммуникационных линиях, а со второй половины 1916 г. перешел к массированной «минной блокаде» Босфора, являвшегося узлом всех неприятельских коммуникаций. При этом в ходе «минной обструкции» пролива наблюдается тенденция от «экстенсивного» усиления минной угрозы (механическое наращивание площади загражденного района) к «интенсивному» (подновление выставленных заграждений для повышения их плотности и, следовательно, вероятности подрыва неприятельских кораблей).

Силы флота не ограничивались поиском и уничтожением неприятельских транспортных судов в море, а сочетали их с артиллерийскими и авиационными ударами по портам и находящимся в них судам, постановкой минных заграждений в узлах коммуникаций и на подходах к пунктам погрузки (выгрузки), высадкой диверсионных групп для разрушения портового оборудования, разведывательными действиями разнородных сил в целях вскрытия обстановки на неприятельских коммуникационных линиях. Нарушение морских коммуникаций противника, таким образом, превратилось в систему мероприятий и действий, проводимых по единому замыслу.

С точки зрения нанесения неприятельскому судоходству прямых материальных потерь результаты действий Балтийского и Черноморского флотов на неприятельских морских сообщениях в кампаниях 1914–1917 гг. характеризуются следующими параметрами.

В результате воздействия сил Российского флота (включая группу английских подводных лодок, оперативно подчиненную командованию Балтфлота) противник, по нашим подсчетам, потерял 127 транспортных судов суммарной грузовместимостью 187868 брт. 17 % уничтоженного тоннажа (22 судна, 32714 брт) приходятся на долю минного оружия, подводные лодки записали на свой счет 35 % тоннажа (40 судов, 65120 брт). Наиболее же эффективным родом сил с точки зрения нанесения неприятелю прямых потерь стали надводные корабли, потопившие или захватившие 48 судов суммарной вместимостью 72747 брт, что составило 39 % грузового тоннажа, потерянного Германией и ее союзниками в Балтийском и Черном морях. Напомним, что в наших калькуляциях мы, вследствие отсутствия достоверных статистических данных, не учитывали несколько тысяч малотоннажных парусных и парусно-моторных турецких судов, потопленных, сожженных или захваченных кораблями Черноморского флота, поэтому в действительности вклад надводных сил в истребление неприятельского судоходства еще более весом и в абсолютных, и в относительных величинах.

По урону, причинному коммерческим флотам Центральных держав, успехи Балтийского и Черноморского флота сопоставимы: на Балтике противник лишился 56 судов суммарной грузовместимостью около 99 тыс. брт, в Черном море (не считая маломерных «магонов») — 71 судна, около 89 тыс. брт. Однако распределение потерь противника по причинам гибели судов (или «удельная результативность» родов сил нашего флота) принципиально различно. На Балтийском море наибольших успехов в «истреблении» судоходства (52 % уничтоженного тоннажа) добились подводные лодки, 27 % потерь было нанесено минным оружием, на долю надводных сил приходится 9 %. В Черном же море наиболее результативны были надводные корабли (72 % уничтоженного или захваченного тоннажа), 16 % потерь было нанесено подводными лодками, на долю минного оружия приходится 7 %.

Причины такого положения очевидны. Надводные силы флота Черного моря с высоким (иногда — максимально возможным) напряжением использовались для поиска и уничтожения противника в его водах практически всю войну. В этой связи заметим, что российский Черноморский флот был единственным из флотов Первой мировой войны, настойчиво искавшим неприятеля у его берегов. Исключение составляют весенние месяцы 1916 г., когда основные силы были заняты содействием наступающей Кавказской армии, и вторая половина 1917 г., когда по известным причинам боеспособность флота и интенсивность его действий на коммуникациях существенно снизились. На Балтийском же море главной задачей на протяжении всей войны оставалось обеспечение устойчивости созданной на театре системы позиционной обороны; надводные корабли применялись для решения задач наступательного характера лишь эпизодически, в основном для постановки активных минных заграждений. В то же время балтийский подплав, усиленный группировкой английских подводных лодок (кстати, на их счету — 15 судов суммарной вместимостью 31051 брт, то есть 60 % тоннажа, уничтоженного союзными подводными лодками на Балтике), начиная с кампании 1915 г. был целеустремлен на борьбу с неприятельским судоходством.

Наиболее рельефно результат усилий нашего флота может быть очерчен при помощи основного критерия эффективности действий по нарушению коммуникаций противника — доли (степени) сокращения объема перевозок. Использование этого критерия позволяет констатировать, что Балтийский флот затруднил морские перевозки противника, то есть сократил их объем приблизительно на 30 %, что стало следствием вынужденного введения германским командованием системы конвоев на «шведской» коммуникационной линии. Что же касается Черного моря, то мы, к сожалению, не располагаем исчерпывающей информацией об объемах турецких перевозок и полными двусторонними сведениями о потерях, понесенных оттоманским грузовым флотом. Однако использование многочисленных косвенных данных позволяет заключить, что Черноморский флот добился срыва, а в отдельные периоды (например, в начале осени 1916 г.) — недопущения (почти полной ликвидации) неприятельских перевозок морем.

Важно иметь в виду, что поддержание бесперебойной транспортировки шведской руды и гераклийского угля являлось жизненно важным условием функционирования экономики и вооруженных сил противников России (в отношении Турции, кроме того, уместно говорить об «угольном голоде» и дефиците продовольствия, покрываемом поставками морем из Румынии, как об угрозе внутриполитической стабильности). Поэтому мы полагаем правомерным вывод о том, что действия Российского флота на коммуникациях противника в своей совокупности оказали непосредственное влияние на способность Германии и Турции вести войну и, следовательно, имели стратегическое значение.

Опыт применения сил отечественного флота на морских коммуникациях противника в 1914–1917 гг. обогатил военно-морское искусство целым рядом важных положений. Важнейшим из них, на наш взгляд, является тезис о том, что боевыми (систематическими боевыми) действиями ограниченным составом сил и средств на обширных пространствах морского театра военных действий трудно добиться значительных успехов, так как обстановка зачастую требует не просто создания помех неприятельскому судоходству, а его срыв или недопущение в том или ином районе на оперативно значимый промежуток времени. Поэтому главным, по нашему мнению, достижением отечественной школы военно-морского искусства того времени, свидетельством творческого отношения российского морского командования к искусству вождения флота стало внедрение в боевую практику новых оперативных форм применения сил на неприятельских сообщениях — морской минно-заградительной операции в водах противника и морской операции группировки разнородных сил по нарушению морских коммуникаций.

Обобщенный и критический проанализированный опыт Первой мировой войны стал ядром эмпирической базы для создания новой отрасли военно-морского искусства — оперативного искусства ВМФ. Его основы, по мере теоретического освоения материала, с 1932 г. апробировались в учебных курсах Военно-морской академии РККА им. тов. Ворошилова[1297], а затем были реализованы в первом руководящем документе оперативного уровня — временном «Наставлении по ведению морских операций» 1940 г. (НМО-40). Очевидно, что именно постижение многогранного и поучительного исторического наследия позволило капитану 1 ранга В. А. Петровскому и его коллегам сформулировать в статье 157 НМО-40 следующее требование: «Операции против морской торговли должны иметь во всех случаях большой масштаб и требуют для своего осуществления значительных сил и средств, так как сколько-нибудь серьезное нарушение снабжения противника морем может быть осуществлено лишь при условии непрерывного воздействия на морские перевозки, перерастающего в блокаду»[1298].