Не отпускай меня

Глава 3. Нара. Баритон с нотками сажи газовой

Мечты иногда сбываются. С того ужина, который закончился неожиданно приятной прогулкой, я Руслана больше не видела — ни у нас дома, ни в кофейне. Мне бы хотелось отмотать время назад и не быть такой токсичной и грубой.

Все закрутилось вокруг маминой свадьбы, и только в выходные я могу сбежать на дачу. Дача — моя машина времени. Стоит открыть калитку и все, что я так люблю, возвращается. Мама, папа и лето.

Тут все как в детстве — не только в моем, но в папином. Мамины руки пока еще не дошли до этого места, и ремонт ничего не стер. Не нужен мне ухоженный газон. Оставьте бугристый участок, засаженный кривыми, трухлявыми яблонями, которые плодоносят год через год. Я хочу, чтобы в доме оставалась обстановка восьмидесятых. Умоляю, не заменяйте ее штамповкой из "Ikea".

Прошлое пропитывает каждую вещь, а в обшарпанных стенах все еще живет счастливое детство. Пальцем стираю слой пыли со старого лампового телевизора, на котором мы с папой смотрели «Тома и Джерри». Напротив — его любимое кресло. Папа читал запоем, сидя в нем. Помню, как приходила вечерами и залезала к нему на колени, а папа откладывал умные взрослые книги и доставал мою любимую: толстую в изумрудно-зеленом переплете и с названием «Страна Оз» на обложке. Я беру ее в руки, такую потрепанную, но родную и уютную. Раньше казалась больше, а теперь такая легкая и рыхлая. Прижимаю книгу к себе и едва сдерживаю слезы. В груди больно и горячо, а глаза влажные без всякой сирени.

Я любовно укладываю книгу на полированный стол-книжку и выхожу из дома, чтоб сбить градус воспоминай. Все так живо и мертво одновременно. Медленно иду по едва видной в высокой траве дорожке, сложенной из узких плиточек. Вхожу в летнюю кухню, выкрашенную зеленым. Этот цвет почти как зеленая ФЦ. Руслан. Мне так стыдно за свое поведение. Да, он подшучивал надо мной, но как-то по-доброму, и единственный поддержал. С тех пор как не стало папы, Руслан стал первым, кто протянул мне утопающей руку помощи. Я где-то перестаралась: то ли слишком его демонизировала до нашего официального знакомства, то ли слишком рьяно стала оправдывать после. Я до сих пор чувствую прикосновения его пиджака к голым рукам, а в носу стоит смесь парфюма и тиктака. Я даже перерисовала тот арт: расшила ему рот и убрала рожки.

Втыкаю в розетку старенький «Саратов» и взглядом пробегаюсь по стенам. Тут все изрисовано мною четырехлетней. Мама хотела покрасить стены в цвет айвори, но папа был против. Палка-палка-огуречик. Я нарисовала всех нас. Мы с папой вместе, и мама — чуть поодаль. А вот отпечатки наших ладоней: папин — желтый, мой — розовый и мамин — красный. Мы все вместе.

Беру бутылочку воды и возвращаюсь в заросший травой сад. Между двумя яблонями с толстыми стволами натянут гамак. Сетчатый гамак, который однажды вырвал мне родинку на спине. Крови было жуть как много, и шрам остался.

Повязываю парео покрепче и заваливаюсь на пожелтевшую сетку. Подставляю бледную кожу робкому июньскому солнышку. Я одна, и мне от этого хорошо. Мама приедет попозже, и у меня есть как минимум час наедине с собой.

Я затыкаю в уши наушники, включаю плейлист "Massive Attack" и буквально сливаюсь с "Paradise Circus". Может, мне только кажется, что тучи сгущаются? Может, все и наладится?

Вдруг замечаю, что сквозь закрытые веки уже не краснит. Странно, что солнце скрылось так внезапно. Открываю глаза и встречаюсь нос к носу с Русланом, который нависает надо мной и, молча, смотрит. Я в ужасе. На мне старый купальник, размер груди стремится к нулевому, и я слишком сильно раздета для почти посторонних глаз.

— Привет, Дотнара, — ухмыляется парень.

На нем джинсовые шорты, шлепанцы и майка-борцовка с черепом. Тоже бесстыдно на него пялюсь. Оказывается, костюм все это время скрывал загорелый мышечный рельеф. Прикидываю, как бы он смотрелся на рисунке. Тонированная бумага плюс красный карандаш. Нет! Уголь, мел и крафтовая бумага.

Наконец, догадываюсь выдернуть наушники и вместо приветствия выдаю:

— Что ты здесь делаешь?

— Опять ты за свое, Дотнара? — садится в гамак, вынуждая меня подвинуться, и принимается нас покачивать. — Семейный съезд. А мило тут у вас. Кусочек «Совка». В хорошем смысле.

— Ты не приходишь в кафе, — говорю я и проклинаю себя за дурость. Зачем так сразу выбалтывать то, что на уме и сердце?

— Это тоже тебя обидело?

— Нет, — вздыхаю я и, чтоб выкрутиться, добавляю: — Просто не хочу, чтоб ты голодал.

— Я ради тебя приходил.

Сердце подскочило в груди так отчаянно, что мне показалось, что Руслан это заметил.

— Ради меня?

— Да, ты так поднимала мне настроение своими психозиками и реакциями.

Психозики. Мило. Было бы, если б это слово не делало из меня «лунатика».

— А что сейчас?

— Не знаю, — пожимает плечами. — Просто все поменялось.

Смс-ка. От мамы. "Нара, приедем утром. Попроси Руслана остаться с тобой на ночь. Одна не ночуй".

Он тоже прочитал.

— Не бойся, я останусь до…

Рус не успевает договорить, потому что нас накрывает насыщенной долбежкой басов. Кто-то отчаянно сигналит, перекрывая собственные басы, и создавая какофонию звуков.

Руслан поднимается и идет к калитке. Раскрывает ее, и на участок въезжает здоровенная черная тачка. Дверь распахивается и тут…Помните, как появлялась Памела Андерсон в "Спасателях Малибу"? Нет, я вовсе не имею в виду, что та, кто вышла из машины, так же хороша, но определенно так же пафосна и сисяста.

Девушка настолько стереотипна, что Руслан, успевший набрать баллы, сейчас стремительно падает в моих глазах. Я смотрю на эту потенциальную жительницу Рублевки во все глаза. Ей бы хотелось идти грациозно, и я не сомневаюсь, что для таких девушек двенадцатисантиметровые шпильки, как для меня — балетки, но кривой и косой участок, поросший травой, делает все ее передвижения уморительным зрелищем.

Она бросает взгляд на Руслана, а потом в упор смотрит на меня. И происходит ЭТО. Жертва гламура вонзает ногтищи-стилеты в загривок Русика, притягивает к себе и впивается в его рот огромными губами. Я отвожу глаза, но все равно продолжаю подсматривать. Поцелуй такой затяжной и глубокий, что складывается впечатление, что она из Руслана то ли душу, то ли жизнь высасывает. Злорадно подмечаю, что парень не очень-то и отвечает. Демонстрация силы. Показывает мне, что имеет на него все права.

Идут ко мне. Ее круглые «мячики» подпрыгивают, а он красный как рак, а по губам размазана розовая помада. Я торопливо повязываю парео над грудью, но это не спасает от ее презрительного взгляда.

— Нара, это…

Я вижу, как шевелятся его губы, но больше ничего не слышу. Нара? Он назвал меня Нарой при этой любительнице филлеров? Эти маленькие пикировочки только наши с ним? Семейная причуда.

— Ну и дыра, — произносит она, едва шевеля розовыми «варениками».

Руслан багровеет и смотрит на нее зло. Это первый раз, когда я вижу злого Руслана. Мне нравится. Этакий злой секси-волк. Рисую этот образ в голове. Я бы сделала это углем и мелом. Было бы контрастно и чувственно. Улыбаюсь.

— Как насчет ужина? — предлагаю я.

Я ведь такая хлебосольная хозяюшка, правда ведь? Вовсе нет. Просто у меня только что появился хитрый план, как поквитаться за «дыру».

— Давай, хорошая идея, — говорит Руслан, улыбаясь мне. Это моя улыбка. Для нее — только злой взгляд.

— Отлично! Тогда поможете мне? — спрашиваю елейным голоском.

— Конечно — уверяет Руслан, берет свою «куклу» за руку, и мы идем к летней кухне.

Я передвигаюсь легко, и ноги у меня не кривоватые. Ну почему я постоянно себя с кем-то сравниваю? И почему меня вообще волнует, с кем он гуляет?

Я ставлю на стол ведро с карасями. Они еще живые и слабо бьют хвостиками, баламутя воду. Мама попросила купить. Собралась завтра снимать дачную готовку.

— Кристина, помоги, пожалуйста, почистить.

— Ты офонарела? — накидывается она на меня. На то и расчет. — Ты хоть знаешь, сколько стоит мой маникюр? Я не прикоснусь к этой вонючей рыбе! — орет блонда на меня, а потом и ему достается: — Руслан, зачем ты привез меня в дом к этим нищебродам?

Руслан мечет молнии глазами. Сейчас что-то будет! А я стою как херувимчик, хотя, по сути, специально заварила эту кашу.

Он молча хватает пассию за руку и тащит прочь из кухни. У машины она отвешивает Руслану хорошую оплеуху, а потом они просто орут друг на друга. Я не слышу слов, но ссора выглядит ожесточенной.

Вот опять. Радость смешивается с виной. Я рада, что уделала её, но вот Руслан, вроде как, и не заслужил. Выхожу и иду в противоположную сторону. Мне так хочется написать Девятому. Но что я скажу? Что мне не безразличен будущий сводный брат? Или что я бешусь при виде его жуткой девушки?

Скидываю шлепанцы и бегу прочь. Ноги сами знают дорогу. Ведет она к сказочному пруду, поросшему кувшинками.

Скидываю шлепанцы и бегу прочь. Ноги сами знают дорогу. Ведет она к сказочному пруду, поросшему кувшинками.

Сажусь у воды и начинаю дергать нежные белые цветы с желтым центром. Вплетаю их в клочки травы, как делала в детстве, когда играла в королеву фей. Я так много времени провела здесь. И плавать тут научилась. Короную себе венком, сдергиваю парео и медленно захожу в воду. Она теплая и пахнет тиной. Меня нежно укутывает лягушачье кваканье и стрекозий стрекот.

Позволяю воде забрать все горести и вымыть горечь, что заволокла душу. Мне так одиноко последнее время. Мама совсем позабыла обо мне из-за свадебных приготовлений.

Я медленно плыву по небольшому пруду, который в детстве казался океаном, а сейчас — чуть больше детского «лягушатника».

— Мне никто не нужен! — бормочу себе под нос.

Чем больше убеждаю себя, что я достаточно взрослая, чтоб не цепляться так за мамину юбку, и вполне счастливая, чтоб не тосковать так по папе, тем большей жалостью к себе проникаюсь. Я поднимаю глаза и смотрю в небо, которое стремительно закрашивается прусским синим, и ору во всю силу легких и голосовых связок, пока не остается ничего кроме шепота и слез, которые больше нельзя трамбовать внутрь себя.

Меня обдает водой и даже немного притапливает с головой. Такое чувство, что рядом со мной кинули огромный валун или взорвали петарду. Оборачиваюсь и вижу рядом с собой встревоженное лицо Руслана. Принесся меня спасать? Суперслух? Он же не мог услышать меня из дома.

— Ты в порядке? — подплывает поближе и касается моей талии. Крепко держит на всякий случай.

Мне хочется пойти ко дну, как сделал Лео из "Титаника". Как же стыдно! Плаваю тут в венке и ору на всю округу.

— Все хорошо, — говорю, молясь о том, чтоб его рука подольше оставалась на моей коже.

— Ты кричала. Мышцу свело? Или что?

— Нормально все, — огрызаюсь я и плыву к берегу.

Он плывет за мной. Я внимательно осматриваю берег в поисках его пассии. Хотя, что это я? Фифа на шпильках не пойдет к какому-то пруду с кувшинками и лягушками. Может, поймать парочку и выпустить перед ней? Плохая идея. Нельзя издеваться над животными.

Выбираюсь на берег вся в тине и грязи и усаживаюсь у воды. Мне так холодно, что зуб на зуб не попадает. Вытаскиваю из волос остатки венка, который полностью развалился. С ним выдергиваю и шпильки, и мокрые волосы облепляют плечи. Уверена, что тушь тоже размылась, и сижу я как кикимора.

Руслан опускается на колени рядом со мной и накидывает на плечи свою рубашку. Ничего не говорит, а просто смотрит. Взгляд этот такой сострадательный, что надо бы оскорбиться, но он в то же время и такой обнимающий, что хочется завернуться в него, забыв все, что между нами было. Он единственный, кому не наплевать.

— Почему ты не со своей девушкой?

— Мы поругались, и она уехала, — пожимает плечами.

— И ты не понесся за ней?

Молчит. Подбирает с земли палочку и начинает возюкать ею по траве. А потом поднимает на меня глаза и вновь смотрит в упор. Так ноет сердце от его взгляда. Облизывает губы. Они у него такие красивые, и ямочка на подбородке, как у папы была. Я ее не унаследовала.

— Мы часто ругаемся, Дотнара.

— Тогда ты не такой уж и идеальный, — опять выдаю я порцию отменной чуши.

— Ты считала меня идеальным? — улыбается. Не только губами, но и глазами. Не все люди умеют улыбаться глазами. Я знаю, потому что много лиц нарисовала. И еще больше глаз.

— Так говорит твой папа. — Я тоже улыбаюсь, радуясь, что вывернулась из неловкой ситуации.

— Все не так, как он говорит.

Руслан весь покрылся гусиной кожей, а губы посинели. Я встаю на колени и, особо не раздумывая, обнимаю его.

— Дотнара, ты чего?

— Я тебя грею.

Это моя дурь. Я человек порывов. Если что-то растрогало или порадовало, я отплачу. И мне не важно, как нелепо, глупо или неуместно это выглядит.

— Хорошо, — говорит он, укладывает подбородок мне на плечо и аккуратно смыкает руки на спине, которую обтягивает мокрая рубашка.

Я наврала, что грею его. Я просто очень хотела, чтоб меня хоть кто-нибудь обнял. Ладно, не кто-нибудь. Руслан. 1,2, 3….99. Сейчас досчитаю до ста и отпущу его.

— Так почему вы все еще вместе, если постоянно ругаетесь?

— Она сильно изменилась. И продолжает меняться. Мы с детства вместе. В смысле, знакомы с детства. И она не была такой, когда мы начали встречаться. Сейчас же Крис поглотил культ внешности и "Инстаграма".

— Разве внешность не главное?

Он ложится на спину, подсовывает ладони под голову и, смотря в темнеющее небо, уверенно произносит:

— Нет.

— Слушай, Руслан, извини меня.

Поворачивает голову и смотрит удивленно.

— За что?

Я ложусь рядом. Земля мокрая и противная. Мне холодно и жестко, но я стараюсь не трястись. Так не хочется его отпускать. Он не злой. Он на моей стороне. Просто так уж вышло, что его чувство юмора плохо сочетается с моей обидой на весь мир.

— За рубашку. Прости, что испортила ее.

— Брось, я ее ненавидел. Это папа заставил надеть, — усмехается.

— А меня мама заставила надеть то платье.

Держимся, а потом синхронно прыскаем со смеху. Первый раз слышу его смех.

"Все хорошо, Нара! Просто не пугайся этого мира. Не будь ёжиком и раскройся ему", — любил повторять папа.

Он был таким легким, таким веселым и очень отважным. Я не такая. Меня ранит все, и тогда я начинаю отбиваться. Если бы я так остро не реагировала на Руслана в кафе, он бы уже давно смеялся вместе со мной. А может, мой страх просто защитный механизм? Чтоб не подпустить кого-то слишком близко. Ведь если я доверюсь, меня могут бросить. Опять. И тогда я уже не соберу свое сердце по кусочкам.

Нет ничего страшного в том, что я привязалась к Девятому. Он не настоящий. Он почти голос в моей голове. Его можно убрать из друзей в любой момент. Руслан — другое дело. Он настоящий. В него можно влюбиться. А влюбляться нельзя. Даже не потому, что есть Кристина, а скорее потому, что мы даже в теории не пара.

— Мне понравилось платье, Нара, — говорит и засовывает в рот травинку.

Нара. Вот опять. Мы одни и прятаться не от кого. Мы больше не враги.

— Правда?

— Да, оно тебе идет.

Приподнимается на локтях, поворачивается набок и прижимается к моей спине.

— Что ты делаешь? — спрашиваю, почти теряя сознание.

— Грею тебя.

— Она будет ревновать.

— Кто?

— Твоя девушка.

— Это вопрос жизни и смерти. К тому же мы почти родственники — Его дыхание становится горячим на моей ледяной коже.

Родственники. Ага, фейковые. Дотрагиваюсь до его руки, что целомудренно лежит на талии.

— Нара, пора! — слышу у самого уха. Какой же бархатный у него баритон. Темный и глубокий как сажа газовая.

— Что пора? — переспрашиваю как дура.

— Идти домой, греться, ужинать и ложиться спать, — отвечает вполне прагматично.

Руслан поднимается на ноги и подает мне руку. Я с готовностью хватаюсь. Мне уже не хочется казаться сильной и независимой. Его рука такая твердая и такая надежная.

Он натягивает шорты и подбирает с земли мое парео. Я все еще в его рубашке. Очень стараюсь не рассматривать его слишком пристально, но получается слабо. Убеждаюсь, что у него очень красивое тело. Пропорциональное: не субтильное, но и не перекачанное. Я с позиции профессионала интересуюсь. Я же уже рисовала с обнаженной мужской натуры. Я совсем не запала на сводного брата.

Его присутствие делает дачный домик еще более уютным. Я надеваю джинсы и старую растянутую кофту, которую еще мама носила, когда была мной беременна. Руслан дрожит в полумокрой рубашке.

— Ой, тебе же не во что переодеться. — спохватываюсь я. — Сейчас.

Бросаюсь в соседнюю комнату, как Руслан за сиренью в тот вечер. Раньше это была родительская спальня. Не входила сюда с тех пор, как его не стало. Из раскрытого шкафа выдергиваю свитер, напоминающий тот, что носил Данила Багров, и несусь обратно.

Руслан уже поставил чайник и греет руки над пламенем газовой плитки.

— Вот, надень!

— Спасибо, Дотнара, но вряд ли свитер согреет лучше тебя, — ухмыляется парень.

Я улыбаюсь. Я проглотила все обиды. Я совершенно не хочу на него злиться. Пусть зовет, как хочет!

Стягивает рубашку и надевает свитер. Он идет Руслану больше, чем рубашка за двести баксов.

— Прости, но на летней кухне нет света, так что караси отменяются, — смеюсь я.

Достаю из рюкзака то, чем закупилась в городе: доширак, упаковку баранок и банку тушенки.

— Да тут целый пир! — восклицает Руслан, потирая руки.

— Не такой, как мама закатила!

— Зато можно не манерничать, — замечает он.

Я наслаждаюсь каждой минутой этого вечера, согретого теплом его улыбки. Мы едим тушенку одной ложкой прямо из банки. Он такой настоящий, совсем другой Руслан. Или я не разглядела в нем этого раньше из-за детских обид?

— Дотнара, я тоже хотел извиниться, — говорит он, протягивая мне половинку баранки.

— За что?

— Я вел себя по-дурацки в кофейне. Я даже не знаю, что на меня нашло.

— Я тоже вела себя по-дурацки. Давай я перерисую тебя и забудем все?

— Серьезно?

— Да!

Я достаю из сумки пленэрный набор: планшет для акварели, огрызок простого карандаша и коробочку акварели со складной кистью внутри. Наливаю в кружку воды и ставлю рядом белую тарелку с трещиной посередине.

Подхожу к Руслану. Кладу пальцы ему на подбородок и задаю нужный ракурс.

— Дотнара, — говорит он тихо-тихо, почти одними губами.

— Что? — выдыхаю я.

— Ничего, просто мне нравится твое имя. Очень. Потому, наверное, и вел себя так тупо.

Я краснею и возвращаюсь на свой стул. Пристраиваю на коленях планшет и делаю набросок. Получается криво, потому что руки ходят ходуном. Он — моя самая красивая модель. Об этом говорит каждая линия, каждое цветовое пятно. Когда страшно признаться в чем-то даже себе, признание стерпит бумага. Я сейчас говорю с бумагой. Я шепчу ей о его совершенстве. Он, определенно, слишком хорош для меня.