Немецкие дворы XVIII столетия

Глава 1. Императорский двор в Вене

Прежде чем вступить в свои права, избранный курфюрстами император должен был пройти через определенные символические церемонии — иначе говоря, его следовало короновать. Как изящно высказался по этому поводу Гёте, «практически похороненная пергаментами, бумагами и книгами немецкая Империя должна была вновь ожить на мгновение». Коронация проходила во Франкфурте-на-Майне; в XVIII веке это случалось шесть раз. Весь церемониал миропомазания был глубоко средневековым и в изменившихся условиях представлял собой весьма примечательное зрелище. Тот же Гёте принимал участие в коронации Иосифа II и, хотя даже полвека спустя видел эти события в розовом свете, все же вынужден был признавать: «Кое-что выглядело древним, кое-что, напротив, наполовину или совершенно новым, и в итоге все оказывалось пестрым, не слишком впечатляющим и зачастую безвкусным».

Церемонии, претендовавшие на глубокую символичность, представали комичными в глазах людей другого, скептического века. С каждым годом этот диссонанс только возрастал. Риттер фон Ланг[1], присутствовавший в 1790 году на коронации Леопольда II, писал: «Лоскутное одеяло этой церемонии в точности отражало оцепеневшую и впавшую в детство душу самой Империи. Императорское облачение выглядело так, словно его купили на блошином рынке, императорская корона — будто ее выковал самый неуклюжий кузнец, украсив галькой и осколками стекла. Император постоянно вставал и садился, одевался и раздевался, его чем-то мазали и снова стирали, он падал ниц перед епископами — все эти церемонии напоминали ритуал, выполняемый нищенствующим монахом».

Старшему поколению происходящее казалось не столь жалким, как насмешливым детям Просвещения. Даже язвительный Пёльниц[2] относился к коронации весьма серьезно и с достоинством описывал, как Карл VI в 1711 году прибыл во Франкфурт в траурном одеянии в знак скорби по своему почившему брату и как на выходе из церкви меч Карла Великого, который держал новый император, случайно выпал из ножен, что было воспринято всеми присутствовавшими как чрезвычайно дурной знак.

Карл VI был последним представителем династии Габсбургов, коронованным во Франкфурте[3]; его преемником впервые за много веков стал Карл VII из династии Виттельсбахов. Коронация Карла VII считалась самой роскошной из всех состоявшихся в этом столетии. Юлиус Мозер писал: «Пышность избрания и коронации не знала себе равных. Сначала прибыл испанский посол граф Монтихо с такой роскошью, какой доселе никто не видел. Французский посланник постарался превзойти его. Прибытие архиепископа Майнцского также выглядело великолепно, но архиепископ Кёльнский, брат нового императора, превзошел их всех. Лакей архиепископа Трирского носил на своем платье 300 локтей серебряного шитья. Только бранденбургское посольство не стремилось блеснуть».

Однако в ходе самой коронации, по словам очевидца, «все были тихими и печальными». По всей видимости, это отражало настроение главного действующего лица. Баварский курфюрст был вынужден буквально бежать из своей столицы, и пока его короновали во Франкфурте, австрийцы оккупировали всю Баварию. Новый император вступил во Франкфурт с кортежем из 76 экипажей, с 464 всадниками и 800 пеших слуг. Но он совершенно не представлял себе, где теперь жить и как добывать себе средства к существованию. Кроме того, Карла VII мучили подагра и камни во внутренних органах — он едва мог ходить и нередко терял сознание. Свои чувства он доверил дневнику. 12 февраля, в день коронации, он писал: «Наступившее утро я встретил в постели. Телесные и душевные страдания жутко терзали меня. Друзья заклинали меня не откладывать церемонию, поскольку мои враги могут воспользоваться задержкой. Мне пришлось преодолеть телесную немощь и душевное возбуждение. Все согласны в том, что ни одна коронация не была более величественной и блистательной. Роскошь и расточительность, проявленные во всем, неописуемы. Я мог бы внушать себе, что нахожусь на вершине земного величия, но невольно думал о всемогущей руке Господа, который позволил мне вознестись столь высоко и в то же время напоминает о том, что мы лишь его творения».

Положение нового императора действительно было жалким, удовлетворение самых элементарных его потребностей зависело от щедрости союзников. Французский маршал Беллиль вынужден был на протяжении длительного времени содержать императора за свой личный счет. В итоге франкфуртские пекари и мясники отказались отпускать Карлу VII товары в кредит. Герцог Нуайи хвалится в своих мемуарах, что он один поддерживал императора финансово — в противном случае монарху пришлось бы умереть с голоду. Недоброжелатели Карла VII, естественно, знали о происходящем, и император вдобавок ко всему был вынужден сносить насмешку. Однажды ему прислали злобный пасквиль, и возмущенный монарх пообещал награду в тысячу дукатов за поимку автора; на следующий день он получил письмо с просьбой назвать место, где будет выдана обещанная сумма — автор готов лично явиться за своей наградой.

Судя по всему, и в своих покоях император не был особенно счастлив. Его супруга показывала графине Сольмс-Рёдельхайм целые пряди волос, которые Карл VII собственными руками вырвал у нее, и просила о заступничестве местные церковные власти. Баварский курфюрст, правда, недолго носил императорскую корону. «Несчастья не покинут меня прежде, чем я сам покину этот мир», — сказал он однажды. Так оно и случилось[4].

Избрание и коронация его преемника — Франца I из Лотарингской династии — были не столь блестящими, но куда более многообещающими. Его молодая и красивая супруга[5] не упустила случая последовать за своим мужем во Франкфурт, дорожные расходы были оплачены английскими субсидиями, и появление прекрасной энергичной дамы внесло свежую струю в замшелую церемонию. Как пишет Мозер[6], «коронация вызвала всплеск бурной и безотчетной радости. Мужчины подбрасывали в воздух шляпы и парики, женщины — чепцы и платки; многие потом не смогли их найти».

В 1764 году Иосиф II был избран и коронован римским королем под присмотром своего отца, что придавало церемонии особую торжественность. Князь Хевенхюллер[7] записал в своем дневнике: «Это было весьма волнующим: видеть императора, полного сил, с приятной и величественной наружностью, и римского короля, который выглядит необычайно хорошо; невозможно описать общее ликование народа при их появлении». Коронация также оказалась весьма пышной: по словам Гёте, люди под конец обращали внимание только на наряды, полностью расшитые золотом, поскольку все остальное уже казалось обыденным. И вновь общий интерес вызывал бранденбургский представитель — барон фон Плото, который одевался проще всех. Гёте писал: «Этот человек отличался скромностью в одежде, экипажах и ливреях своих слуг; со времен Семилетней войны его считали героем дипломатии. Все глаза были направлены на него, и, казалось, еще немного — и ему начнут аплодировать. Так велико было расположение толпы к его королю».

В дальнейшем столь волнующие сцены уже не повторялись. Коронации Леопольда II и Франца II вызвали куда менее восторженные отклики — то ли потому, что толпа стала более грубой, то ли потому, что приличная публика оказалась в меньшинстве. Риттер фон Ланг рассказывает нам, что императора едва не уронили, выхватив у него из-под ног красную материю, по которой он шел; на Оттокара Рейхарда[8] церемонии произвели «отталкивающее впечатление» из-за непочтительного и низменного поведения зрителей.

Еще до вступления на трон эрцгерцоги практически не соприкасались с простыми смертными; после коронации они и вовсе были отделены от остального мира. Когда Иосиф I принимал присягу нижнеавстрийских сословий, они приветствовали его словами: «Свет небесного князя завораживает своим величайшим, невиданным сиянием. Земля слишком мала для его трудов; верные и почтительные сословия полагают, что возможность припасть к ногам Вашего Величества возносит их на вершину счастья. Солнце живительного благоденствия сияет перед нашими глазами».

Традиционная политическая вражда между Габсбургами и Бурбонами оказывала большое влияние на стиль императорского двора. Здесь долго не приживались французские манеры; только вступление на престол Франца I прервало эту традицию. Последние Габсбурги — Иосиф I и Карл VI — ненавидели французов и ревниво придерживались испанского этикета. В рамках последнего император становился полубогом, но одновременно оказывался окруженным незримой стеной, за которой жил как узник. Барон Пёльниц писал: «Венский двор является благороднейшим из всех, однако церемонии и этикет здесь давят на человека как нигде более. Императору они давно наскучили, но он твердо держится за них». Монарху прислуживали на коленях. Члены семьи приветствовали его «испанским реверансом», то есть также падали на колени; сам же он в ответ довольствовался «французским реверансом», то есть кивком головы.

Даже курфюрсты были вынуждены следовать этому этикету; когда Август Сильный прибыл в Вену, ему пришлось, преклонив колено, подавать Леопольду I за столом воду для умывания и полотенце. При первой встрече саксонский курфюрст должен был пройти навстречу императору тридцать шагов, в то время как тот сделал всего десять. Никто не имел права сидеть за столом вместе с императором; чтобы оказать честь приезжим князьям, их отправляли за стол императрицы — то есть император отправлялся вместе с ними в покои своей супруги, где он был в определенном смысле ее гостем. Во время официальных выездов императрица сидела в экипаже позади императора. На приемах императорская чета стояла под балдахином, и к ним можно было приблизиться, лишь троекратно преклонив колени; перед троном следовало вновь преклонить колено и поцеловать супругам руки, после чего удалиться в обратном порядке, пятясь и преклоняя колени. Было нелегко вообще попасть ко двору; при Иосифе I даже посланники, если они не являлись обладателями графского титула, не могли входить в приемную, а посланники вольных городов — даже в самую дальнюю переднюю.

Четырежды в год император участвовал в публичной трапезе — по поводу трех крупнейших церковных праздников и в день святого Андрея. На этих трапезах был задействован весь придворный штат и сервировалось 48 блюд. Каждая тарелка, предназначенная для императора, 24 раза передавалась из рук в руки.

Аудиенции во время утреннего туалета короля, занимавшие центральное место в придворной жизни Версаля, не играли в Вене никакой роли; здесь присутствовали только те, кто действительно участвовал в церемонии облачения.

Требование «испанского реверанса» вызывало сильное неприятие у немецких князей и постоянно затрудняло общение императора с ними. В 1764 году даже бранденбургский посланник отказался приветствовать императора Франца на коленях. Поклоны, шаги навстречу, провожание после визита и другие подобные детали этикета считались весьма важными и доставляли немало головной боли задействованным лицам. Именно они составляют львиную долю содержимого дневника князя Хевенхюллера, который был верховным гофмейстером императрицы Марии Терезии.

Венский двор был верен своим особым костюмам. Еще при Карле VI никто не посмел бы войти во дворец в одежде французского покроя и белых шелковых чулках. Всем предписывалось носить так называемое «испанское пальто» из черного шелка или черной шерсти. Лишь во время пребывания в увеселительных дворцах Лаксенбург или Фаворит делались послабления: здесь разрешалось носить модную одежду и даже надевать парики с черными мешочками, запрещенные в Хофбурге[9]. Леопольд I перенял большой парикаллонж, однако лишь для себя одного; придворным носить подобное не разрешалось. Испанское траурное облачение выглядело особенно примечательно. Мозер, видевший в нем Карла VI, писал: «Император надел длинный коричневый парик без пудры, с его шляпы до щек свисала бахрома, тело его облачено в некое подобие женской юбки, спускавшейся до башмаков; все это вместе создавало весьма своеобразную фигуру».

Штат императорского двора включал в себя более двух тысяч человек. Они служили в шести высших придворных ведомствах: обер-гофмейстерском, обер-камергерском, обер-гофмаршальском, обер-конюшенном, охотничьем и сокольничем. Поскольку свой двор имелся у императрицы, эрцгерцогов и эрцгерцогинь, а также вдовствующих императриц, общее число придворных могло достигать 25 тысяч человек. К примеру, императору прислуживали 15 отроков из благородных семейств; при них состояли пять профессоров, два учителя танцев, учитель фехтования, восемь слуг, четыре повара, гофмейстер и прецептор[10]. При императорских конюшнях служило 400 человек, в эпоху Марии Терезии число лошадей достигало 2200. В 1732 году при венском дворе насчитывалось 226 камергеров, в год смерти Марии Терезии их число достигло полутора тысяч.

Придворным платили не слишком много. Напротив, им приходилось покупать свои должности за весьма внушительные суммы. Так, в 1711 году князь Шварценберг заплатил сто тысяч флоринов за должность обер-штальмейстера (верховного конюшего), которая приносила только четыре тысячи в год и право жить в Хофбурге. Звание камергера обходилось в 200 дукатов, но его владелец мог достаточно быстро возместить себе эту сумму. Когда Иосиф I был объявлен совершеннолетним, его воспитатель князь Зальм получил подарок в 100 тысяч флоринов, а после смерти императора его наследство было разделено между придворными. Как писал князь Хевенхюллер, «верховному гофмейстеру за серебро и все то, на что он может претендовать из наследства императора, дают 100 тысяч флоринов; верховный камергер получает все платья императора и все его серебро, а верховному конюшему принадлежат все экипажи и лошади в стойле».

Подобный двор поглощал чудовищные суммы. Мария Терезия едва укладывалась в шесть миллионов флоринов в год. Придворная кухня закупала одной только петрушки на четыре тысячи. Вдовствующей императрице Амалии на снотворное выделяли двенадцать кувшинов венгерского вина в день, каждой придворной даме — шесть кувшинов. Когда в 1748 году императорская чета с маленькой свитой на десять дней отправились в Моравию, эта увеселительная поездка обошлась в двести тысяч флоринов.

Однако толпы людей и горы золота отнюдь не делали пребывание при венском дворе более захватывающим. Кюхельбекер[11] писал в 1730 году из Вены: «Двор здесь ведет весьма размеренную жизнь: можно за год предсказать, какая церемония пройдет в определенный день». Чтобы читатель не слишком заблуждался насчет развлекательного характера этих церемоний, автор тут же прибавляет: «Двор весьма серьезен, об увеселениях слышно редко». Придворные церемонии бывали трех видов: обычные галадни, праздники Золотого руна и всевозможные молебны и процессии. В первую категорию попадали дни рождения и именины членов императорской семьи, где «каждый должен был появляться в пышных и великолепных одеждах и экипаже». «Повсюду золото и драгоценные камни, — писал Пёльниц. — В Карлов день императрица украшена таким количеством драгоценностей, что едва может вынести их на себе». В праздниках Золотого руна участвовали лишь рыцари соответствующего ордена; их справляли либо в придворной церкви, либо у босоногих монахов[12].

Молебны составляли львиную долю придворных развлечений. Набожность Габсбургов являлась притчей во языцех. Известно, что Леопольд I каждый день присутствовал на двух мессах и даже составленные генералами планы кампаний одобрял только после того, как советовался со своими духовниками. Эту набожность он передал по наследству сыновьям и внучкам. Герцог Ришелье в бытность свою французским посланником в Вене возмущенно писал в 1726 году кардиналу Полиньяку, что в пасхальные дни был вынужден выстоять в церкви сотни часов — «такое под силу только капуцину!». С изумлением, смешанным с некоторой пренебрежительностью, И. Х. Эдельман[13] примерно в это же время наблюдал за праздником Тела Христова в Вене. «Император, — писал он, — шел босиком и становился на колени в обычных местах, где есть алтари и установлена деревянная кафедра с доской для коленопреклонений. И он опускался не на положенную специально для него подушечку, а откладывал ее в сторону и под звуки величественной музыки передавал сопровождавшим его придворным музыкантам часть своих четок, свисавших у него до пят. Зерна же этих четок были размером с голову маленького ребенка. Любой, кто наблюдал столь великого монарха в таком виде, принужден был немало удивляться».

Дочь Карла VI была не менее набожной, нежели ее отец. Если внимательно прочесть дневники князя Хевенхюллера, создается впечатление, что двор Марии Терезии постоянно странствовал от монастыря к монастырю, от церкви к церкви, посещая могилы и фигуры святых, участвуя в мессах и вечернях, бдениях и сорокачасовых молениях. Если ей в дороге встречались Святые Дары, она немедленно выходила из экипажа, следовала за священником в церковь и лишь после полученного благословения продолжала свой путь. Только Иосиф II порвал с этой традицией: только вступив на престол в 1765 году, он сразу же сократил число религиозных церемоний вдвое.

Из двух последних Габсбургов Иосиф I и в физическом, и в интеллектуальном отношении превосходил своего брата Карла VI. Он унаследовал трон своего отца в 1705 году в возрасте 27 лет, на протяжении пятнадцати из которых он уже являлся римским королем. Иосиф I был красивым мужчиной с живым умом, необычным для представителей его династии. Венецианский посланник Руццини писал о нем как о молодом человеке среднего роста, с крепким пропорциональным телом, светлыми волосами, живыми сияющими глазами, широким носом и белоснежной кожей, румянцем на щеках. Итальянский дипломат особо подчеркивал то обстоятельство, что у Иосифа I не было знаменитой выпирающей нижней губы Габсбургов, которая так сильно уродовала его отца. О душевных качествах молодого монарха венецианец тоже отзывался весьма лестно.

Иосиф I мог говорить на семи современных языках и обладал весьма острым умом. Он недолюбливал французов и иезуитов. В 1699 году он женился на принцессе Амалии Брауншвейгской. Этот брак оказался в целом счастливым, однако супруга вынуждена была делить его любовь с другими дамами, в том числе графиней Палфи. Лизелотта[14] писала в 1705 году: «Нет никакого секрета в том, что царствующий император галантен до крайности; весь свет говорит об этом». Иосиф I принимал участие в Войне за испанское наследство и лично появился в 1702 году среди солдат, осаждавших Линдау. Впрочем, поскольку он привел с собой свиту из 400 придворных, это скорее помешало, чем помогло осадным работам. Как бы то ни было, французский генерал Мелак, командовавший обороной крепости, был достаточно вежлив для того, чтобы поприветствовать римского короля. Кроме того, француз попросил указать ему местонахождение королевской квартиры, чтобы она случайно не стала мишенью его пушек.

Иосиф I умер рано, не оправдав возлагавшихся на него надежд. Он заболел оспой весной 1711 года. Император отказался дать аудиенцию принцу Евгению, заявив, что полководец слишком нужен Австрии и нельзя подвергать его опасности заразиться. Иосиф I скончался в Вене 17 апреля. Его супруга Вильгельмина Амалия прожила еще много лет. В соответствии с испанским этикетом жизнь вдовствующей императрицы была исключительно безрадостной: она до конца своих дней не имела права снимать траур, посещать театр или появляться на балу. Единственным доступным ей светским развлечением была стрельба по мишеням. Леди Мэри Уортли Монтегю была приглашена на эту забаву. Императрица сидела на троне, установленном в конце аллеи сада, в котором проходило празднество. «Рядом с ней стояли строем юные дамы во главе с эрцгерцогинями. Все прически были украшены драгоценными камнями. На достойном удалении стояли в качестве мишеней три овальные картины, по которым они стреляли из легких ружей. Первый приз выдавала лично императрица — осыпанное бриллиантами кольцо с рубином в золотой табакерке. Вторым призом являлся маленький Купидон в бриллиантах. Следующим шел сервиз для чаепития из прекрасного фарфора». Возможно, в силу нехватки иных развлечений императрица ударилась в благочестие, к внешним формам которого она, перешедшая из иной веры, наверняка испытывала особую склонность. Поскольку внутри венских стен насчитывалось всего лишь восемнадцать монастырей, она за 700 тысяч флоринов построила у нижнего выхода из Бельведера монастырь салезианок, в который переселилась в 1722 году. В монастыре ее жизнь продолжала оставаться в рамках придворного церемониала. В 1739 году она отправилась в монастырь Мельк, где планировала встретиться с дочерью и зятем; ее свита составила 214 человек в 133 экипажах. В 1742 году она скончалась в своем монастыре и была там похоронена.

У императорской четы было две дочери. Йозефина вышла замуж в 1719 году за тогдашнего наследного принца Саксонии, который позднее стал польским королем под именем Августа III. Амалию выдали за наследного принца Карла Альберта Баварского — того самого будущего императора Карла VII, о котором уже шла речь выше. В соответствии с семейным пактом 1703 года они, будучи дочерьми Иосифа I, получили определенное преимущество в вопросе престолонаследия, однако Прагматическая санкция Карла VI лишила их в 1713 году каких-либо прав на габсбургские земли[15].

Карл VI, сменивший своего брата на австрийском престоле, был худощавым мужчиной среднего роста. Самыми запоминающимися чертами его лица являлись длинный нос и большие карие глаза с завораживающим взглядом. С младых ногтей его воспитывали с мыслью о том, что однажды он вступит на испанский трон. Возможно, поэтому в его манерах рано появилось нечто весьма серьезное и величественное, что заставляло очевидцев говорить о меланхоличности монарха. Но при более близком общении Карл становился естественным и любезным. Как рассказывает Мозер, поскольку во время аудиенций многие пугались его серьезного взгляда, он иногда предпочитал отворачиваться, пока собеседник не начинал говорить. По настоянию своих министров Карл VI во время аудиенций намеренно говорил неопределенно, и только Мозер хвалился тем, что однажды фразой на латыни смог побудить монарха к длинному и четкому ответу.

Император был достаточно образован для того, чтобы иметь научные интересы. Карл VI значительно обогатил придворную библиотеку и возвел для нее прекрасное новое здание. Он особенно любил музыку и тратил на придворный оркестр 20 тысяч флоринов в год. Дирижировал этим оркестром знаменитый Фукс, в его составе насчитывалось 36 вокалистов и 74 музыканта. Когда в 1723 году император короновался в Праге богемской короной, со всей Европы были собраны самые талантливые музыканты-виртуозы. Опера Фукса «Констанца и Фортецца» была поставлена под открытым небом, оркестр состоял из 200 человек, в представлении участвовала сотня певцов — и ни единой посредственности. Как писал Чарльз Берни, «история не знает более блистательной страсти к музыке». Поскольку Фукс серьезно страдал от подагры, император приказал нести его из Вены в Прагу в паланкине. Сам Карл VI был музыкально одаренным человеком, прекрасно играл по нотам, сочинял музыку и даже поставил собственную оперу: на представлении он лично играл в оркестре, а две его дочери танцевали. При этом все певцы, танцоры и музыканты являлись талантами первой величины, но зрителей было всего шесть: императрице и вдовствующей императрице было разрешено пригласить по два гостя.

В 1703 году эрцгерцог Карл со свитой из 164 человек в 47 экипажах, которые тянули 210 лошадей, отправился из Вены в Испанию[16]. Двигаться пришлось кружным путем через Англию. Полтора года он провел в Лиссабоне, после чего еще пять лет держался в Барселоне, которую англичане завоевали для него. Он даже смог на какое-то время обосноваться в Мадриде. Эрцгерцогу наверняка удалось бы утвердиться на испанском престоле, если бы не преждевременная смерть его брата, которая заставила союзников отказаться от поддержки Габсбургов[17]. В сентябре 1711 года Карл через Италию вернулся на родину.

Воспитание нового монарха в испанском стиле и его длительное пребывание в Испании оказали большое влияние на жизнь венского двора. Во время его долгого правления строгий этикет не был смягчен. Жизнь при венском дворе оставалась столь же размеренной, что и при мадридском в эпоху последнего Габсбурга. С октября по апрель император жил в Хофбурге, с апреля по июнь — в Лаксенбурге, с июля по октябрь — в Фаворите в пригороде Виден. Хофбург уже тогда имел «плохую репутацию»: комнаты маленькие и низкие, лестницы темные, убранство настолько скромное, что все, кто видел изнутри Версаль, поневоле удивлялись. Увеселительные дворцы также находились значительно ниже уровня, продиктованного развращенными вкусами того времени. Пёльниц писал: «Фаворит напоминает монастырь капуцинов, но Лаксенбург еще хуже».

Режим дня был упорядочен не менее строго, чем годичные циклы. Пёльниц, побывавший в Вене в 1719 году, рассказывает своему читателю о распорядке дня императора:

«Встав поутру, он приказывает одеть себя. Затем он читает несколько донесений, принимает одного из министров или присутствует на совете. Потом он отправляется к мессе, в обычные дни — в капеллу, в праздничные — в церковь. После мессы он возвращается в свои покои и проводит время до обеда в так называемом Ретиро. Обер-камергер докладывает императору, что все приготовлено, и тогда монарх вместе с императрицей в сопровождении всех ее дам отправляется к столу. Камергер или глава серебряной кладовой (обер-зильберкеммерер) подает монаршей чете воду для омовения рук, после чего они садятся в свои кресла. Мне показалось, что императорский стол накрыт без особого вкуса: посуда старая, тарелки расставлены несимметрично. У каждого из супругов свои особые блюда, в том числе очень маленькие, вмещавшие всего пять-шесть ложек супа. Как только император садится, камергер наливает питье, и супруги пьют за здоровье друг друга. После этого к ним приближаются главный гофмейстер, обер-камергер, главный конюший и капитан гвардии, чтобы принять приказания императора на вторую половину дня; то же самое делают придворные дамы и офицеры императрицы. Затем все отходят на задний план. Обед редко длится более часа. Императорская чета остается за столом, пока все не убрано, включая скатерть. Затем на стол стелют новую скатерть, глава серебряной кладовой подает императору посуду и кувшин для умывания. Полотенце монарху подает обер-камергер, императрице — одна из придворных дам. После этого каждый из супругов удаляется в свои покои.

Во второй половине дня императорская чета часто отправляется на охоту или на стрельбу по мишеням. Как только монарх возвращается из такой поездки, он дает аудиенции тем, кто попросил о такой милости через обер-камергера. Эти аудиенции проводятся без сложных церемоний. Камергер вводит посетителя; император с покрытой головой стоит возле своего стола, над ним балдахин, рядом с ним кресло. В начале и по окончании аудиенции гость должен, по обычаю, трижды преклонить колено. Аналогично проходят аудиенции у императрицы; одна из придворных дам стоит на почтительном расстоянии, так, чтобы ей не был слышен разговор, а обер-гофмейстер остается снаружи у дверей.

Эти аудиенции при венском дворе сопровождаются примечательными злоупотреблениями. На следующий же день слуги обер-камергера и главного гофмейстера требуют себе вознаграждение от получившего аудиенцию, причем существует даже фиксированный размер платы. Трабанты и швейцары также приходят поздравить с успехом и требуют чаевых.

После окончания аудиенций императрица отправляется в свои покои — в так называемую Зеркальную комнату. Здесь придворные дамы по очереди целуют ей руку, а потом все вместе садятся играть за стол без каких-либо условностей. Войти в комнату не имеет права никто, кроме императора, принцев крови, обер-камергера и главного гофмейстера.

В Вене существует и еще один обычай, отличающий ее от всех прочих европейских дворов. Не существует определенных дней для визитов; вместо этого дамы посылают к фрейлине императрицы, чтобы спросить, позволено ли им посетить высокую особу; затем они появляются в назначенный им час.

Перед ужином император приходит к императрице, и тогда игра прекращается. Императрица встает; дамы, не приглашенные на ужин, целуют ей руку и откланиваются. Ужин полностью повторяет обед, однако его сервируют в апартаментах императрицы. Стол освещают две свечи, которые очищают три или четыре раза; это делает одна из фрейлин. Перед тем как взять свечу, она низко кланяется тому из супругов, перед кем эта свеча стоит, после чего передает главе серебряной кладовой, который чистит свечу; после второго поклона свеча устанавливается на прежнее место. После окончания ужина императорской чете подается вода для умывания, обер-гофмейстерша или одна из придворных дам подает салфетку императору, а фрейлина с золотым ключом — императрице. Если в трапезе принимают участие эрцгерцогини, вода для умывания подается им в том же сосуде, что и императору, а салфетку им подает одна из фрейлин. Как только император встает из-за стола, две старшие эрцгерцогини подают ему шляпу, а императрице — веер и перчатки. В отсутствие эрцгерцогинь эту функцию выполняют одна из придворных дам и фрейлина с золотым ключом. Дамы, которые стоя наблюдали за ужином, целуют императрице руку, в то время как император идет из трапезной в Зеркальную комнату. Когда оба супруга приходят в эту комнату, их оставляют наедине».

Всякое развлечение имело свое время и свою форму. Леди Монтегю писала: «Все происходит с тяжеловесной серьезностью и строжайшим соблюдением формальностей. В комнате, где играет императрица, не может находиться ни один мужчина, кроме главного гофмейстера и императора. Последний может обращаться только к императрице и ни к какой иной даме». На маскарадах императрица могла танцевать только с императором.

Игра при дворе была не слишком азартной, поскольку играть на деньги не разрешалось. Император играл только в ломбер, зато любил бильярд. Во время карнавала главными развлечениями были «трактиры» и катания в санях. «Трактиром» называлась разновидность костюмированного бала, появившаяся в XVII веке; она давала на несколько часов большую свободу монархам, связанным в остальное время по рукам и ногам путами этикета. Императорская чета изображала хозяина и хозяйку трактира; дамы и кавалеры подходили к ним попарно в костюмах, предписанных каждой паре. Эти пары составлялись по жребию, и кавалер должен был оплатить своей даме изготовление костюма (цена часто доходила до трех тысяч флоринов).

По свидетельству Кейсслера[18], желающих участвовать в «трактире» было немного, поэтому императору приходилось принудительно назначать участников. Как писал Кюхельбекер, «все происходило весьма весело, и Его Величество в роли трактирщика показывал добрый пример своим подданным, с самого начала и до конца радостно танцуя и веселясь». За катаниями в санях император обычно только наблюдал со стороны, тем более что в большинстве случаев снег приходилось специально привозить в город. Снаряжение саней могло обойтись их владельцу в несколько тысяч гульденов, так что удовольствие оказывалось весьма дорогим. В день святого Якова во дворце Фаворит начиналась стрельба по мишеням, и по приказу императора специально изготавливались серебряные призы. Два первых призера должны были устраивать следующие стрельбы, стоимость которых обычно составляла около двух тысяч флоринов.

Главным развлечением Карла VI была охота. Именно на охоте в Богемии произошел в 1732 году несчастный случай, когда император случайно застрелил князя Шварценберга; похоже, от самого монарха это удалось сохранить в секрете. Охота, продолжавшаяся весь день, стоила три тысячи флоринов. Если приходилось уезжать на значительные расстояния и пользоваться почтовыми лошадьми, добавлялась еще тысяча.

Императрица Елизавета, урожденная принцесса Брауншвейг-Вольфенбюттельская, славилась своей красотой. Карл женился на ней в 1708 году. Невесту привезли в Барселону, и незадолго до первой встречи с женихом ее так сильно покусали москиты, что она стала совершенно непохожа на себя. Пришлось использовать сильнодействующие средства, чтобы удалить припухлости; это помогло, но былая красота уже никогда полностью не вернулась к императрице. И все же леди Монтегю в 1717 году была буквально очарована Елизаветой: «Ее лицо — самое прекрасное из всех, какие я видела. Прекрасной формы нос и лоб, прелестный рот. Когда она улыбается, ее красота и мягкость буквально завораживают. У нее очень пышные и красивые волосы пепельного цвета. А какова ее фигура! Нужно быть поэтом, чтобы отдать ей должное. Красота ее рук и плеч совершенна».

Однако императрице пришлось испытать на себе старую истину: даже величайшая красота бессильна перед напором времени. Пёльниц посетил Вену спустя несколько лет после Монтегю. По его словам, Елизавета располнела, а ее некогда прекрасное лицо уже слегка огрубело. Отношения между супругами были вполне дружественными, и этому совершенно не мешало наличие официальной фаворитки. В роли последней выступала принцесса Марианна Пиньятелли, испанка, которая вышла в 1709 году замуж за главного конюшего графа Альтхана и последовала за монархом в Вену. Карл сохранил привязанность к «испанке Альтхан» до конца жизни: их отношения были учтены в официальном этикете, монарх виделся со своей дамой сердца каждый день в определенный час.

Карл VI скончался от последствий несварения желудка в октябре 1740 года в возрасте 55 лет. Он не оставил наследника мужского пола. Его единственный сын погиб в результате глупости или злонамеренности придворных, настоявших на том, чтобы он был рано отлучен от груди. «Эрцгерцог Леопольд вынужден умереть от того, от чего не умер бы ни один крестьянский сын», — писала тогда в справедливом возмущении Лизелотта. Наследницей всех габсбургских земель стала старшая дочь императора — Мария Терезия.

Родившаяся 13 мая 1717 года Мария Терезия в 1736 году была выдана замуж за герцога Франца Лотарингского. Последнего великие державы вынудили отказаться от родного княжества[19] и променять его на великое герцогство Тосканское. Юная эрцгерцогиня унаследовала красоту своей матери. Высокого роста, стройная, грациозная, с безупречными руками и бюстом — граф Подевильс не уставал восторгаться ею в своих донесениях Фридриху II. Ее волосы были светлыми, глаза — светлосерыми, кожа лица — такой же свежей и нежной, как у ее матери. Знаменитую габсбургскую нижнюю губу она не унаследовала.

Однако сердца Мария Терезия покоряла в первую очередь благодаря своему характеру. Она была весьма любезна и полна жизни, говорила быстро и решительно. Вопреки всему придворному этикету она даже не думала отказываться от своей прирожденной веселой естественности. Уже в 1741 году после коронации в Пресбурге она во время пира просто сняла с себя тяжелую венгерскую корону и поставила рядом на стол. Природа наделила ее характером, который современники называли мужским. С упорством и выдержкой, никогда не теряя мужества, она всегда преследовала свою цель и никогда не сомневалась в правильности избранного пути. У нее был прирожденный дар общаться с людьми, очаровывать и захватывать их, внушать им веру в нее. Адам Вольф[20] писал: «Успех ее действий основывался по большей части на нравственном и духовном величии, на твердости ее характера, на ее благожелательном отношении к людям, а также на том, что она вершила правосудие в нужном месте и в нужное время».

То, что наследственные земли Габсбургов после смерти Карла VI не распались и не стали добычей протянувшихся к ним жадных рук, — исключительная заслуга молодой правительницы[21]. Мария Терезия не утратила мужества даже в ситуации, когда ей пришлось бороться с малодушием и безразличием своего собственного окружения. Жители Вены спокойно смирились с мыслью о том, что станут баварцами. В Линце сословия Передней Австрии присягнули баварскому курфюрсту, а богемцы провозгласили его своим королем. Но Мария Терезия не утратила веры в свое дело и могла внушать ее окружающим. Судьба Австрии зависела от нее, и она смогла справиться с этой ношей. Рожденная властвовать, она считала правление своим долгом, разительно отличаясь в этом отношении от большинства других коронованных особ того времени. Она читала все государственные документы с терпением, которое требовалось для того, чтобы одолеть тяжелый стиль деловых бумаг с их варварским смешением языков. Ее пометки на полях документов свидетельствуют о практичности и глубоком понимании государственных дел.

Жизнь венского двора получила с вступлением на престол Марии Терезии новый импульс. Уже в 1743 году князь Хевенхюллер писал: Мария Терезия «не отменяет свои выезды из-за непогоды, а противостоит трудностям с удивительной для женщины легкостью, превосходя в этом отношении многих мужчин». Тон при дворе задавала она сама; ее супруг находился на втором плане. Этому способствовало и примечательное правовое положение супружеской пары. На протяжении пяти лет — вплоть до 1745 года — Мария Терезия являлась королевой Венгрии и Богемии, а ее супруг — только великим герцогом Тосканы. Даже когда Франца избрали императором, в Вене он оставался лишь мужем своей жены.

К этому добавлялся, разумеется, и характер супругов. Франц I, несмотря на плохие манеры, был красивым мужчиной, и Мария Терезия вышла за него замуж по любви. Мягкий и добродушный, он по сравнению со своей женой выглядел практически бесхарактерным. Князь Хевенхюллер, проживший много лет рядом с императором и хорошо знавший его, после смерти Франца дал ему в своем дневнике примечательную характеристику. Он писал: «Все уважали и любили покойного господина за его честность, легкость в обращении и хозяйственность. Все придерживались лестного для него мнения, что без него сумятица была бы намного больше; и действительно, в первые годы правления именно ему удалось полностью удержать в руках налоговую систему. Но в то же время он был не слишком трудолюбив по своей природе, медлителен и нерешителен; не хватало ему и необходимой твердости для того, чтобы противостоять яростному темпераменту своей супруги». Император хорошо знал мир и людей, однако слишком любил комфорт для того, чтобы поставить свои знания на службу стране. Он довольствовался тем, что управлял издалека своим великим герцогством и участвовал в торговых спекуляциях. К концу жизни его личная касса составляла 159 миллионов флоринов, и его сын Иосиф употребил эти деньги на покрытие государственных долгов. В общении Франц I был вежливым, но сдержанным, почти робким с чужаками, в то время как с близкими ему людьми общался без соблюдения должной дистанции. Его воспитывали в Вене, но столь неудачно, что он не умел говорить без ошибок ни на французском, ни на немецком. Нехватку образования он, правда, восполнял естественным и веселым характером, гармонировавшим с характером его супруги. Он любил удовольствия и развлечения, и благодаря ему придворная жизнь стала несколько более свободной.

Император был поклонником прекрасных дам. Супруга ревновала его, приказывала следить за ним, их семейная жизнь не была свободна от бурь. И все же это не мешало императору заводить многочисленные романы. Его брат Франц Лотарингский, не снискавший особой славы в боях против Фридриха Великого, знакомил его с будущими пассиями. К его интимному кругу принадлежали графини Колоредо и Палфи и множество других дам, а в последние годы жизни он демонстрировал большое расположение к красивой, мягкой и веселой княгине Марии Вильгельмине Ауэршперг, урожденной графине Нейперг. Мария Терезия относилась к ней с большой ревностью. Но когда после смерти супруга императрица заметила, как все придворные старательно избегают общества княгини, оставив ее стоять в одиночестве, доброта все же взяла верх. Мария Терезия подошла к сопернице, протянула ей руку и сказала: «Княгиня, мы многое потеряли».

Карл VI предпочитал замок Фаворит, а его дочь сделала своей главной резиденцией Шёнбрунн. По ее приказу было завершено строительство дворца, начатого при Иосифе I, и она старалась находиться здесь как можно дольше. Ее свита роптала и стремилась как можно скорее вернуться в Вену. Шёнбрунн считали холодным и нездоровым местом, но именно эти качества делали дворец милым сердцу императрицы. Мария Терезия была полна энергии и могла находиться долго в замкнутом помещении, только если все окна были распахнуты настежь. Эту привычку не любили многие придворные, однако императрица делала уступку только князю Кауницу, который ненавидел открытые окна.

В Лаксенбурге двор тоже останавливался на некоторое время каждый год, потому что Франц I, большой любитель охоты, стрелял цапель в его окрестностях. Состав свиты, отправлявшейся туда вместе с императорской четой, определялся каждый раз заново. В него неизменно входили Траутсон, Хевенхюллер, Кински, Клари, Лихтенштейн и Траутмансдорф. Императрица исключала дам, особенно привлекавших внимание ее супруга. Из Лаксенбурга двор наносил визиты в близлежащие аристократические резиденции — графу Рудольфу Колоредо в Фезендорф, князю Лихтенштейну в Фельдшперг, графу Кёнигсэггу в Мария-Ланцерсдорф, княгине Траутсон в Гольдэгг, князю Батиану в Траутмансдорф, и эти визиты неизменно сопровождались шутками. Так, однажды император решил разыграть графа Сен-Жюльена: чтобы убедить его, что Мария Терезия находится среди гостей, он переодел никольсбургского священника в женскую одежду; сама императрица одолжила свое платье, и розыгрыш полностью удался. В другой раз двор из Лаксенбурга отправился в Маннерсдорф, чтобы осмотреть тамошнюю купальню. Как писал очевидец, «все участвовавшие дамы и кавалеры купались вместе», императрица лишь наблюдала за этим со стороны. В 1747 году супруги с маленькой свитой отправились в Баден, где Мария Терезия никогда не бывала ранее.

В Шёнбрунне многое из прежнего этикета была отменено. Как писал Хевенхюллер, «чтобы избежать споров, все садились вперемешку». Здесь установили новый механический стол, названный «столом союзов»; никто не прислуживал гостям, и поэтому они могли свободнее общаться друг с другом. Поскольку император имел склонность к меланхолии, он нуждался в постоянном общении с людьми и развлечениях. Однажды он пошел с несколькими спутниками пешком из Шёнбрунна в Хетцендорф и встретил по пути «процессию графа Сен-Жюльена, которого сопровождал переодетый в женское платье принц де Линь, а кухонная прислуга в белых камзолах и с поварешками наперевес играла роль охраны». В другой раз Франц I придумал для императрицы «примечательный сюрприз». Из Брюнна на аудиенцию прибыло двенадцать пар; все они были одеты очень хорошо и по последней моде, но в их облике присутствовало нечто странное и гротескное, что насторожило всех присутствующих. Потом выяснилось, что это переодетые крестьяне, которые весьма забавно пытались подражать господским манерам.

Зимой резиденцией императорской четы оставался Хофбург, не отличавшийся ни комфортом, ни блеском. По воскресеньям императрица появлялась в церкви и беседовала со всеми желающими. По вторникам и пятницам проходили приемы при дворе. По средам, субботам и воскресеньям императрицу можно было встретить у верховной гофмейстерши, однако туда имел доступ лишь узкий круг придворных.

Императрица любила танцевать и ездить верхом. Хевенхюллер писал: «С тех пор как Мария Терезия продемонстрировала страсть к верховой езде, остальные дамы стали ей подражать. Поначалу, когда на улице появлялась дама верхом на лошади, это выглядело так странно, что все уличные мальчишки бежали за ней. Но потом все привыкли, поскольку дам на лошадях стали встречать едва ли не чаще, чем мужчин». В большом манеже можно было наблюдать толпы катающихся по кругу дам — причем, как пишет наш источник, «все удивлялись, что все происходило в полном порядке и без каких-либо столкновений».

Пока императрица была молода, она танцевала при каждой возможности — не только во дворце, но и в общественным местах, которые имелись в тогдашней Вене — к примеру, в зале для игры в мяч или «Мельничной яме»[22]. Последняя была предназначена только для высшего дворянства, и чтобы попасть на бал, нужно было обладать родословной определенной длины, поэтому такие мероприятия насмешливо называли «балами предков». Во время придворных маскарадов только высшее дворянство имело право танцевать в масках, так называемое «полудворянство» не могло их носить. Императрица танцевала на этих балах в белом домино. В 1742 году она «из особой вежливости в отношении богемской нации» появилась на балу в одежде богемской крестьянки в сопровождении группы дам и господ в аналогичных костюмах. В 1753 году, чтобы остаться неузнанной, она надела черное домино и взяла с собой в качестве спутника глухонемого мальчика, который был ростом с эрцгерцога Иосифа.

В 1744 году при дворе был устроен маскарад, на котором появились 33 пары Арлекинов и Арлекинетт. Арлекинетты сидели в почти совершенно темной комнате; Арлекины тянули жребий и, заходя по очереди, должны были брать себе в спутницы первую попавшуюся. Мария Терезия досталась графу Шлику. После этого вся процессия отправилась в зал для игры в мяч, а оттуда — в «Мельничную яму».

При этом, как докладывал Подевильс в Берлин в 1747 году, императрица с удовольствием отменила бы всю галантность при дворе. «Она была столь строга, что при малейшей непочтительности требовала немедленно убрать маски и запереть их», — писал Хевенхюллер в 1748 году. Кажется весьма удивительным, что ее дети уже в весьма нежном возрасте принимали участие в придворных балах вместе со взрослыми — эрцгерцог Иосиф, к примеру, с семи лет. Наряду с этим у них были еще особые детские балы. На одном из них принцы и принцессы появились одетыми как шахматные фигуры, на другом — как музы и гении, на третьем — как цветы: эрцгерцогиня Мария Анна — как тюльпан, эрцгерцогиня Мария — как подсолнух. Граф Сен-Жюльен организовал детский праздник, на котором все появились в костюмах Пьеро и Пьеретт; самому старшему из присутствующих было не больше четырех лет от роду.

Большое место в жизни двора занимали азартные игры — именно они являлись главным развлечением. К примеру, императрица могла в санях отправиться в Шёнбрунн, играть там, а после вернуться назад. Летом выезжали на природу, ставили балдахины и палатки, после чего садились, играли и возвращались обратно. Короче говоря, жизнь без карт казалось невозможной. Играли в ломбер, ландскнехт, скопу, комету. Естественно, игра шла на деньги. Хевенхюллер жалуется на то, что при игре в фараона проиграл принцу Карлу Лотарингскому шесть тысяч дукатов. Но эта потеря считалась сравнительно небольшой; уже упомянутая выше княгиня Ауэршперг проиграла все свое приданое в размере 12 тысяч фунтов стерлингов в первую же зиму после свадьбы. Император в 1756 году проиграл в фараона 30 тысяч дукатов. Мария Терезия сама с удовольствием играла в азартные игры; в 1764 году из-за одной неудачной партии произошел даже дипломатический конфликт. Супруги английского и французского послов поспорили из-за своего ранга: каждая из них желала, чтобы императрица выдавала ей карты раньше, чем ее сопернице. В итоге императрице пришлось играть в фараона, при котором не нужно было раздавать карты, чтобы избежать дальнейшей эскалации.

Как и прежде, императрица лично устраивала свадьбы придворных дам. Последних одевали в бриллианты, которые они, правда, обязаны были вернуть после празднества. Жениху такая свадьба обходилась дорого — примерно в 20 тысяч флоринов. Императорская чета была настолько великодушна, что посетила золотую свадьбу камердинера Артнера, на которой герои торжества были окружены тремя десятками потомков. Император Франц особенно любил приезжать на свадьбы и своими шутками ставить жениха и невесту в неловкое положение. Как писал Хевенхюллер, «в остальном император не является любителем больших сборищ и предпочитает вместо них летом отправляться на охоту, а зимой играть в бильярд». Он ценил иные удовольствия, которым предавался в узком кругу: «Застолье дороже всего сердцу императора, он старается продлить по возможности время обеда, а когда тот заканчивается, еще по часу и более проводит, стоя в беседе, много говорит сам и рассказывает разные старинные истории».

Любовь к музыке досталась детям императорской четы в наследство от Марии Терезии. Судя по всему, имелись у них и способности. В 1759 году все принцы и принцессы устроили концерт. Эрцгерцог Фердинанд бил в литавры, эрцгерцогиня Антония пела французскую песню, остальные дети — итальянские арии, эрцгерцог Карл играл на скрипке, эрцгерцог Иосиф — на виолончели, эрцгерцогини Мария Анна и Мария — на пианино. В 1765 году при дворе была поставлена оперетта «Путаница на Парнасе», написанная Метастазио на музыку Глюка; на сцене играли исключительно принцы и принцессы. Эрцгерцог Леопольд играл на пианино и дирижировал оркестром, четыре эрцгерцогини играли на разных музыкальных инструментах, два эрцгерцога и две эрцгерцогини танцевали маленький балет, включенный в оперетту.

Мария Терезия не стала осуществлять большой проект графа Сильвы Таруки — вместо старого угловатого Хофбурга построить новый императорский дворец, который включал бы в свой ансамбль Бельведер и летний дворец князя Шварценберга. Все свои строительные амбиции она реализовала в Шёнбрунне. В то же время императрица не жалела денег на то, чтобы придать блеск своему двору. Свидетельство тому — массивный золотой сервиз, изготовленный по ее приказу; он весил четыре с половиной центнера и обошелся в полтора миллиона гульденов. Центральный элемент сервиза был высотой в пол-локтя, его украшали 68 фарфоровых цветов. Триста тысяч флоринов было истрачено на новые интерьеры замка в Пресбурге, поскольку Мария Терезия рассчитывала «тем самым побудить нацию легче и быстрее принять новые правила». Этой цели достичь не удалось, однако поданный императрицей пример роскоши подействовал на ее окружение.

Когда императрица посетила дворец графа Рудольфа Хотека и обедала у него, были поданы устрицы, крабы и рыба, доставленные гонцами из Триеста в специально изобретенных для этого случая ящиках со льдом. Широкой известностью пользовались праздники, которые принц Иосиф Фридрих Заксен-Хильдбургхаузенский устраивал в 1754 году в своем имении. Они включали в себя оперу, охоту, стрельбу по мишеням, бал, фейерверк и другие мероприятия, которые подробно описывал Диттерсдорф[23]. Императорская чета выпустила 600 голов пойманной ими дичи на волю и кружилась на водяной карусели. На пруду были установлены постаменты, к которым приковали разных зверей. Двух медведей одели в костюмы Панталоне, двух свиней — в костюмы Коломбин, двух больших козлов — Арлекинами. К этому добавили двух больших бульдогов. Зверей дразнили, окатывали водой и пугали. После этого постаменты открылись, и внутри них обнаружилось множество уток, гусей и лебедей, которые с гоготом и кряканьем выбирались наружу, в то время как другие звери рычали, хрюкали, стенали, лаяли и выли. Этот момент стал кульминацией всего представления. Императорской чете настолько понравилось происходящее, что Мария Терезия в следующем году выкупила имение и подарила его своему супругу.

Высокие должности при дворе и в правительстве оставались в руках старой знати. Но они требовали соответствующих расходов, которые привели многих к банкротству. Князь Хевенхюллер должен был отправиться в 1745 году во Франкфурт в качестве австрийского посланника на выборах императора. Чтобы достойно исполнить свою миссию, он пустил в ход все состояние своего отца. Несмотря на это, он уже в следующем году был вынужден одолжить императрице двадцать тысяч флоринов на содержание армии в Италии. Если во время визитов императорская чета чувствовала, что ее принимают недостаточно торжественно, супруги раздражались. Так, в 1755 году Мария Терезия и Франц навестили князя Кауница в его замке Аустерлиц; все чувствовали себя стесненно и скучали, поскольку князь не прилагал никаких усилий для того, чтобы развлечь гостей, а предавался своим чудачествам. Никто не имел права касаться блюд, стоявших перед ним; поев, он чистил зубы прямо за столом; его речь буквально шокировала своей грубостью. Как писал Хевенхюллер, «прискорбно, что столь острый ум не может превозмочь эти мелкие нелепости, которые кажутся с ним практически несовместимыми».

Придворный штат императрицы включал в себя 2400 человек и обходился в четыре с половиной миллиона гульденов в год. Ближе всего к Марии Терезии была графиня Фукс, урожденная графиня Молларт. Она в свое время являлась воспитательницей императрицы, и когда она умерла, Мария Терезия тяжело переживала эту потерю. Большое влияние приписывали фрейлинам и компаньонкам Марии Терезии — к примеру, Каролине фон Иеронимус, которая вышла замуж за советника Грейнера; ее дочь Каролина Пихлер в воспоминаниях приводит много сцен из придворной жизни своей матери. Йозефа фон Гуттенберг также была близка к государыне — говорили, что она умело использует набожность императрицы.

С 1737 по 1756 год Мария Терезия подарила своему супругу 16 детей. Многие из них стали править крупнейшими державами Европы, пусть порой и с печальным концом[24]. С 1755 года эрцгерцоги и эрцгерцогини получили титул «королевское высочество» (ранее к ним обращались «светлость»). Биографы императрицы хвалили ту ответственность, с которой она относилась к воспитанию своего многочисленного потомства. И все же следует признать, что некоторые дети, которым в будущем предстояло купаться в лучах внимания общественности, демонстрировали не лучшее воспитание — речь идет в первую очередь о Марии Антуанетте и королеве Каролине Неаполитанской. Несмотря на все усилия, Мария Антуанетта, ставшая в 15 лет супругой французского дофина, толком не понимала французского языка. Любимой дочерью императрицы была эрцгерцогиня Христина, которую в 1766 году выдали замуж за принца Альберта Саксонского. Мария Терезия передала в подарок новобрачным герцогство Тешен и отправила Альберта в качестве наместника в Брюссель. Герцог прожил намного дольше своей супруги, именно он стал основателем знаменитой Альбертины в Вене.

Сильным потрясением для всего двора стала неожиданная смерть императора Франца. Он скончался от удара 18 августа 1765 года в Инсбруке во время празднования свадьбы эрцгерцога Леопольда. Обезумев от боли, Мария Терезия сначала хотела оставить все дела и полностью удалиться от двора. Однако ее приближенным удалось в конечном счете отговорить императрицу от этой мысли: придворными двигал страх перед новым правителем. В итоге спустя некоторое время воля к жизни и жажда власти вновь взяли верх. Мария Терезия продолжала править своими наследственными землями. Ее старший сын император Иосиф II официально был провозглашен ее соправителем, но вся реальная власть осталась в руках государыни.

не снимала траур, и это объяснялось зовом сердца в той же мере, что и этикетом. Стены и мебель в ее покоях были задрапированы пепельно-серой тканью. Во всех придворных празднествах она участвовала отныне лишь в качестве зрительницы. Именно такой ее увидел англичанин Мур, который в семидесятые годы участвовал в маскараде в Шёнбрунне. Было роздано четыре тысячи билетов, все главные комнаты открыты. В трех залах первого этажа расставили столы с холодными закусками — дичью, ветчиной, конфетами, ананасами и прочими фруктами. Разливали старые вина и шампанское. Мур писал: «В конце большой трапезной на возвышении располагались кресла императрицы и нескольких дам. Танцующие носили белые шелковые маски с фиалковыми бантами и удивительным количеством бриллиантов. Императрица, окруженная своими детьми, была весела и очень довольна. Казалось, общая радость согревала и ее, и она принимала участие в веселье».

В годы после смерти императора монаршее семейство преследовали болезни, ряды эрцгерцогов и эрцгерцогинь постоянно редели. Оспа собирала свой страшный урожай; в 1767 году ею заболела даже сама императрица. Однако ее старая могучая воля к жизни победила недуг. Ее главным развлечением было разбрасывать из окна монеты, отчеканенные в честь ее выздоровления, и смотреть, как народ на улице бросается их собирать. Когда императрица узнала о том, что у ее сына Леопольда, великого герцога Тосканского, родился наследник, она бросилась из Хофбурга в театр и из императорской ложи прокричала в переполненный зал: «У Леопольда парень и прямо в день моей свадьбы, это весьма мило!»

В эти вдовьи годы усилилась ее набожность. Англичанин Вроксолл[25] сообщал, что она молится не менее пяти часов в день. Если посмотреть на расписание, которое Мария Терезия составила сама для себя, эта оценка представляется скорее заниженной, чем завышенной. Расписание гласило: «В обычный день встать в половину шестого, одеться, слушать мессу, духовное чтение до половины восьмого. С половины восьмого обсуждать дела с секретарями до девяти утра, с девяти до полудня аудиенции министров. В двенадцать часов няньки и другие дела. В час дня обед, до трех часов беседа или покой. В три часа чтение поминальной молитвы. С четырех до шести деловое чтение, письмо или аудиенции. В шесть часов вечера четки, затем до девяти писать, общаться, гулять, тихие развлечения, по воскресеньям аудиенции. Вечер с дамами». Столь откровенная набожность самого могущественного лица в государстве не могла не вызвать подражания. Как писал Фридрих Николаи[26], «во времена Марии Терезии было принято, что уважаемые люди слушали мессу в определенное время, в определенной церкви, в определенном месте по выходным и праздничным дням. Более того, они в определенные дни исповедовались определенному духовнику, ужинали в присутствии определенных людей, постились также в определенных местах в определенной компании. Все это делалось для того, чтобы в случае, если их обвинят в религиозной небрежности, они смогли бы при свидетелях доказать, что вели себя как истинные добрые католики. Если же доказать этого не удавалось, они попадали в немилость и теряли свой пост». Рост набожности приводил к уменьшению числа развлечений при дворе. В особенности юные эрцгерцогини, кажется, скучали сверх всякой меры; одна из них признавалась английскому посланнику, что ей жаль удалять опухоль на щеке — эта припухлость хоть немного развлекала ее в отсутствие других развлечений.

Мария Терезия с возрастом сильно располнела и страдала от водянки. Императрица скончалась 29 ноября 1780 года в возрасте 64 лет в окружении своей семьи. Похоронили ее в монастыре Капуцинов рядом с ее супругом. Венская чернь ликовала, увидев траурную процессию: введенный правительством алкогольный акциз сделал императрицу непопулярной. Она правила сорок лет и оставила свои владения сыну, который уже давно дожидался момента, когда получит свободу действий.

Иосиф II плохо выносил то бессилие, в котором так комфортно устроился его отец. Жажда деятельности у молодого императора была огромной, пространство для нее — весьма узким. Мать назначила его соправителем, но не подпускала к делам: все желание предоставить ему большее пространство для деятельности исчезло, когда она поняла, что Иосиф хочет смелых нововведений.

Это явствовало уже из его поведения по отношению ко двору. Он первым отменил все торжественные приемы, поездки в монастыри, посещение церквей и церемониальные аудиенции. Затем он значительно сократил расходы на двор: дамы, привыкшие выезжать в экипажах, запряженных шестеркой лошадей, вынуждены были отныне довольствоваться двумя. Число придворных император сократил вдвое, количество ведомств — с шести до четырех. Раньше поездки монархов обходились казне в огромные суммы; Иосиф II путешествовал инкогнито, под именем графа Фалькенштейна, и тратил не больше, чем частное лицо. Его личные расходы составляли полмиллиона в год, он не притрагивался к картам, мотивируя это тем, что князь может проиграть лишь деньги своих подданных. Граф Ганс фон Шлиц[27] писал: «Не было двора экономнее, чем императорский; он ограничивался некоторыми развлечениями в первой половине дня». Аудиенцию Иосиф II давал всем желающим. Ел он в разное время, всегда один, очень мало и очень просто; его день начинался в пять часов утра.

Старых придворных больше всего опечалила отмена испанского облачения. Как писал Хевенхюллер, «этот молодой господин искренне ненавидел все, что стесняло его, в том числе испанское пальто, поскольку такая одежда не позволяла заплетать волосы в косичку». В октябре 1766 года пальто было официально отменено. Императорский двор приобрел в результате совершенно другой вид. По примеру прусского короля Фридриха II император Иосиф II постоянно носил униформу. Раньше ношение униформ при дворе не допускалось, теперь же они стали править бал. Даже чиновники начали приходить на доклад в сапогах — раньше им предписывалось появляться в туфлях. Еще одно новшество заключалось в том, что Иосиф II обращался ко всем на «Вы», в то время как его мать даже высокопоставленных лиц называла не иначе как «он».

Императора считали красавцем. Он был выше среднего роста, гармонично сложен, с красивыми голубыми глазами, русыми волосами и открытым, мужественным лицом. Мур писал: «Он очень похож на королеву Франции: дружелюбный, общительный, искренний, он совершенно свободен от высокомерной сдержанности, характерной для многих высокопоставленных особ». Остроумный, не лезущий за словом в карман, он, возможно, не всегда вел себя естественно. По меньшей мере, баронесса Оберкирх, видевшая его в Париже, считала, что он постоянно позирует, «как если бы при нем был писатель, занятый изложением его достоинств».

При дворе Иосифа II не хватало женщин. Император был дважды вдовцом, причем ни один из его браков не стал счастливым. Его первой женой была Изабелла Пармская, которая умерла от оспы 27 ноября 1763 года после неполных трех лет совместной жизни. Иосиф II был безумно влюблен в нее, но оказался не в силах развеять тяжкую меланхолию, свойственную ее характеру. Он не мог смириться со смертью супруги, и его сестра Христина применила лекарство против его сердечной боли, которое можно назвать скорее суровым, чем нежным. Христина была близкой подругой покойной эрцгерцогини и передала своему брату письма усопшей; из них однозначно следовало, что та никогда не любила своего мужа. С этого момента Иосиф II стал холодно относиться к женщинам. «Он смотрит на них, как на статуи», — писала графиня Кауниц княгине Лори Лихтенштейн. Император абсолютно не хотел вступать в новый брак, но уступил настоятельным требованиям матери и обручился с принцессой Йозефой Баварской. «Она маленькая и толстая, с массой пятен и пузырьков на лице и уродливыми зубами во рту», — так описывал Иосиф II свою невесту после помолвки герцогу Пармскому. Для бедной молодой женщины этот брак превратился в настоящее мученичество. Мария Терезия уже при первой встрече с ней была неприятно поражена и не смогла скрыть этого от двора. Как писал Хевенхюллер в своем дневнике, «к сожалению, истинная правда, что облик ее очень неприятен». Реакция императрицы-матери предопределила судьбу принцессы при дворе. «Бедная молодая императрица — несчастнейшая из смертных, — писала княгиня Лихтенштейн 2 декабря 1765 года своей сестре Леопольдине Кауниц. — При дворе и в городе все ее терпеть не могут, она уродлива, но добра и грациозна». И если бы все ограничилось некрасивой внешностью! К несчастью, все ее тело было покрыто сыпью, и любая близость с ней вызывала у супруга отвращение.

Пренебрежение и холодное презрение, с которым Иосиф относился к жене, молодая женщина не могла победить даже покорностью, граничившей с раболепием. Император был настолько бестактен, что совершенно открыто демонстрировал свое пренебрежение к супруге. Каролина Пихлер[28] рассказывает, что он даже приказал разделить железной решеткой балкон, соединявший его покои с покоями жены, словно нуждался в защите от нее. Эрцгерцогиня Мария Христина писала: «Если бы я стала женой Иосифа и он так обращался бы со мной, я бы уже давно сбежала и повесилась на каком-нибудь дереве в Шёнбрунне». Мария Терезия была всегда холодна к невестке, и последняя после смерти императора Франца лишилась единственного человека, который хотя бы проявлял любезность по отношению к ней. В конце концов, она заболела оспой в особо тяжелой форме, и ее безрадостная жизнь оборвалась 28 мая 1767 года.

Иосиф больше не стал вступать в брак, и в дальнейшем его отношения с прекрасным полом развивались по двум совершенно отдельным направлениям. Как писал граф Шлиц, император безудержно предавался плотской страсти, и приобретенное венерическое заболевание, по всей видимости, ускорило его смерть. Объекты его страсти оставались скрытыми от глаз общества. Вторым направлением было общение с высокодуховными дамами — пятью княгинями, положение которых исключало любовную связь с ними. Это были сестры княгиня Мария Йозефа Клари и Мария Сидония Кински, урожденные графини Гогенцоллерн-Хехинген, сестры графиня Леопольдина Кауниц и княгиня Элеонора Лихтенштейн, урожденные принцессы Эттинген-Шпильберг, и, наконец, княгиня Леопольдина Лихтенштейн, урожденная графиня Штернберг. В отличие от Элеоноры, которую именовали «Карлин», ее в узком кругу звали «Францин». Все эти дамы были связаны между собой близкими родственными узами, вращались в одних кругах, принадлежали к числу высшего дворянства и даже жили поблизости друг от друга. Их кружок сформировался около 1768 года. Первоначально они встречались раз в неделю, позднее три-четыре раза по вечерам — с восьми до десяти часов. Это был маленький клуб, созданный случаем и взаимной склонностью; другие дамы были исключены, господа нежелательны. Только императору Иосифу, фельдмаршалу графу Ласи и верховному камергеру графу Розенбергу разрешалось присутствовать на этих встречах.

Именно здесь Иосиф II встречал женскую грацию, любезность и искренность и мог быть уверен в том, что его доверие не окажется обманутым. Насколько счастлив он был в этом избранном кругу, доказывает прощальное письмо, отправленное им в адрес «Францин» со смертного одра. Адрес гласил: «К пяти дамам, соединенным в общество, терпевшее меня». В письме говорилось: «Мой конец близится, и осталось еще немного времени для того, чтобы выразить Вам в этих строках всю мою признательность за доброту, расположение, дружбу и приятную свободу, которую Вы дарили мне на протяжении столь многих лет, проведенных в обществе друг друга. Я не сожалею ни об одном дне, ни один день не был лишним, и это удовольствие — общаться с Вами — единственное, чего я лишаюсь, покидая этот мир. Вспоминайте меня в Ваших молитвах. Я не могу выразить всю свою благодарность Провидению за его бесконечную милость, явленную в этом виде, и жду своего последнего часа отрешенно. Будьте счастливы. Мой почерк становится нечитаемым; он показывает мое состояние. Иосиф».

Редко бывает, что жизнь и труды человека, посвятившего лучшие силы благополучию своего государства, мечтавшего лишь о прогрессе и желавшего лишь добра, заканчивались столь печально, как это было в случае Иосифа II. Он собственными глазами увидел крушение своей системы и свое государство на краю гибели. В Вене говорили: «Хвала Господу, император болен; если он не помрет, мы пропадем». Такие настроения окружали ложе монарха, которому не исполнилось и пятидесяти лет. В лице Марии Терезии была похоронена целая эпоха; в лице Иосифа II — лишь трагикомический эпизод скороспелого Просвещения в Австрии.