Немецкие дворы XVIII столетия

Глава 2. Прусский двор

Императорский двор мог быть первым в Германии, однако в блеске и пышности его в первой трети столетия превосходили дворы светских курфюрстов. Правители Саксонии, Бранденбурга и Баварии в гораздо большей степени следовали стандартам идеального двора крупного правителя, существовавшим в то время. Чистый прагматизм следующего поколения видел в роскоши Августа Сильного, Макса Эмануэля или Фридриха I лишь греховное расточительство. Но современники смотрели на этот вопрос совершенно иначе. Фон Бессер[29] в своих сочинениях подчеркивал, что великолепие необходимо князю, поскольку он является наместником Господа, Господь же являет свой блеск во всех своих творениях. Щедрость считалась добродетелью, пышный придворный праздник — великим свершением, дававшим право притязать на непреходящую славу у потомков.

В таком ключе действовали три названных выше правителя в течение всей своей жизни, искренне веря, что делают именно то, чего ждут от них подданные. Словно полубоги, они стояли выше всех смертных и даже выше законов, которым подчинялись остальные. Все, что могли предложить искусство и культура, служило лишь умножению блеска их правления и тем самым укреплению их власти. Чем больше был масштаб роскоши, которой окружал себя князь, тем более великим представал он в глазах современников. Никто не думал о том, что монарх может иметь и некие обязанности перед своим народом.

Фридрих II писал о своем деде: «Его двор был одним из самых роскошных в Европе; на его кухнях, в погребах и конюшнях была заметна скорее азиатская гордыня, нежели европейское достоинство». Однако он рассуждал с позиции, которая за полвека до него была совершенно чужда всем, в особенности же самому правителю. Версальский двор являлся образцом даже для тех князей, чья политика была откровенно антифранцузской. Они подражали версальскому этикету вплоть до случайных мелочей в убранстве комнат, чтобы столь же основательно удалиться от низкого и безыскусного, как это делал Король-солнце. Они проводили четкую границу между своей персоной и жизнью своих подданных, которую могли лишь смутно различить с небесной высоты своих тронов. Их профессия заключалась в том, чтобы представлять высшую ступень земной власти.

Двор повсеместно стал центром государственной жизни, именно здесь решались административные и политические вопросы, придворные и государственные должности сливались друг с другом, образуя основу княжеской власти. Тот, кто не вращался при дворе, не имел никакого авторитета. Тот, кто хотел сделать карьеру, должен был стремиться попасть ко двору — только там можно было получить все, что придавало блеск жизни: честь, славу, власть, деньги и удовольствия. Быстрее всего это осознало дворянство. Еще недавно упорно сопротивлявшееся княжескому авторитету, оно стремительно приспособилось к изменившимся условиям и заполнило дворы XVIII столетия. Оно научилось подчиняться и служить, чтобы достигать своей цели.

В теории князья были абсолютными правителями, в реальности — рабами церемониала, который сами же и создали, чтобы возвыситься над другими. Они стали самыми большими куклами в марионеточном театре этикета. Лучшим примером являлся в начале XVIII века бранденбургский курфюрст, отправившийся в 1701 году в Кёнигсберг, чтобы возложить себе на голову прусскую королевскую корону[30]. Фридрих I — именно так и он стал себя называть — не приумножил свою фактическую власть. Однако в глазах современников его авторитет значительно вырос. Возможно, им руководило лишь честолюбие, нежелание отставать от нидерландского дяди, который в 1689 году стал королем Англии, или от саксонского соседа, имевшего сомнительное счастье носить польскую корону. И все же коронация придала его династии статус, который пошел на пользу его внуку.

Фридрих I был человеком, для которого блистательная внешность стояла выше сути. Природа обошлась с ним, как злая мачеха: к слабому, несамостоятельному характеру она добавила столь же хилое тело. У первого прусского короля были высокие плечи и узкая грудь — большая проблема для человека, придававшего столь серьезное значение внешнему блеску. Еще будучи десятилетним мальчиком, он основал в Альт-Ландсберге, в доме своего воспитателя графа Шверина, орден, который любил в весьма торжественной обстановке вручать в деревенской церкви. Стоило ему принять бразды правления из рук отца, как он возжелал повысить свой ранг. Обращая внимание в первую очередь на мелочи, он сквозь пальцы смотрел на то, как жертвой придворной интриги стал способный Эберхард фон Данкельманн, на место которого пришли «три В» — графы Вартенберг, Вартенслебен и Виттгенштейн.

При прусском дворе, согласно табели о рангах 1712 года, насчитывался 141 класс придворных. Имелось 12 высших придворных ведомств, камергеры получали жалованье в тысячу талеров, 25 камер-юнкеров — по 800 талеров. На кухне были заняты 85 человек. Поездка в Кёнигсберг, куда двор отправился 17 декабря 1700 года, потребовала 300 экипажей и 30 тысяч лошадей. Все остальное было выдержано в том же стиле: в 1696 году одно только золотое и серебряное шитье на ливреях лакеев стоило 42 838 талеров. У Фридриха I имелось одиннадцать серебряных сервизов и три полных комплекта кухонной посуды, также из массивного серебра. Любовь короля к церемониям демонстрирует описание его распорядка дня, оставленное Пёльницем, посетившим прусский двор в 1709 году. Оно гласит:

«Раньше король вставал в три-четыре часа, теперь в пять-шесть часов. Стоит ему проснуться, как стоящий на часах камер-лакей зовет камердинеров, которые немедленно появляются и поднимают полог кровати и гардины на окнах. Последнее подает сигнал остальным слугам, что король проснулся. Дежурный камергер, камер-юнкер и офицеры, стоявшие на часах, входят с глубоким поклоном. После них появляются лейб-медики, которым король сообщает о том, хорошо ли он спал. Камер-лакеи приносят большой серебряный стол с кофе. Первый камердинер, стоявший на часах, подает кофе королю на золотой тарелке. Камер-лакеи разносят в это время кофе всем присутствующим. Последние должны выпить по две чашки, если не хотят навлечь на себя недовольство монарха. После кофе стол уносят, и король еще тридцать-сорок минут беседует с присутствующими. После этого он в знак приветствия поднимает свой головной убор, и все покидают помещение. Только камердинеры остаются, чтобы одеть короля.

Затем монарх отправляется в свой кабинет, где совершает утреннюю молитву. Она длится примерно час — за это время его кровать заправляют. После появляется первый министр (Вартенберг), докладывающий о делах; доклад продолжается примерно до десяти часов утра. Далее король отправляется в совет, где остается больше часа. Оттуда монарх возвращается в свой кабинет и приказывает накрывать на стол для обеда. Два барабанщика с балконов замка подают соответствующий сигнал. Когда стол накрыт, барабанная дробь звучит вторично. В это время король в сопровождении кронпринца и братьев, маркграфов, отправляется через Зал гвардии в апартаменты королевы, где его ждут все принцессы. Барабанщики и двадцать четыре трубача, построившихся в две шеренги на двух балконах напротив друг друга, дают сигнал, по которому начинают подавать блюда. Два королевских гвардейца и шесть швейцарских гвардейцев присутствуют в обеденном зале. Королевские гвардейцы занимают места позади королевской четы, швейцарцы с протазанами в руках — по обе стороны стола. Обер-камергер (Вартенберг) с жезлом в руке докладывает монарху, что стол накрыт. Король вступает в зал, за ним кронпринц с королевой, маркграфы с кронпринцессой и, наконец, маркграфини. На входе монарх отдает дежурным камергерам шляпу и трость, его супруга — перчатки и веер. Два камер-юнкера подают воду для умывания в большом сосуде и полотенца; ими пользуется только королевская чета.

После этого обер-маршал (Витгенштейн), стоявший в центре напротив короля, ударяет своим жезлом по столу и низко кланяется. Паж возле него повторяет поклон и произносит короткую застольную молитву. Затем король с королевой садятся в свои кресла, принцы и принцессы — на стулья со спинками. Стольник приближается к столу, пробует блюда и обслуживает королевское семейство в соответствии с рангом каждого из них. Когда король хочет пить, он заявляет об этом пажу, а тот — дежурному камер-юнкеру. Последний приносит вино и воду в двух кубках на золотой тарелке. Камергер пробует и то, и другое, после чего подает королевской чете. Король всегда пьет за здоровье королевы, а королева — за здоровье короля. После этого королевская чета отпускает придворных, кивая обер-маршалу. Остаются только те, кто прислуживает за столом. Прежде чем придворные покидают зал, к королю подходят премьер-министр (Вартенберг), который одновременно является главным конюшим (обершталмейстером), гран-мэтр гардероба (Камеке) и капитан королевской гвардии (Теттау). Они должны принять королевские приказы в случае, если Его Величество захотят прокатиться. Перед десертом снова зовут обер-маршала (или того, кто исполняет его должность). Когда король встает из-за стола, камергеры подают ему воду для полоскания рта, затем — королеве и принцам. В заключение король ведет королеву в ее апартаменты, ненадолго задерживается там и возвращается в свои покои, чтобы прерваться на полуденный сон.

При пробуждении короля в кабинет входят камергер и дежурный камер-юнкер. Иногда к монарху приходит королева, иногда — премьер-министр для обсуждения государственных дел. Летом король выезжает на природу, охотится или рыбачит. Ему особенно нравится конная охота. В шесть часов вечера он отправляется к королеве и остается у нее примерно на час; после этого он идет в курительную комнату. Здесь ему составляют компанию несколько придворных. Король никогда не ужинает, если не считать исключительных случаев. В курительной комнате играют в шахматы; после окончания партии король общается в доверительной обстановке с камергерами, камер-юнкерами и несколькими привилегированными придворными. По завершении беседы он отдает гран-мэтру приказы по поводу платья, которое хочет надеть на следующий день. После этого все уходят, и камердинеры отводят короля в постель. Только болезнь могла изменить этот распорядок дня, который соблюдался самым строгим образом».

У этого любителя праздников и церемоний было две жены, и обе ненавидели такой образ жизни — одна потому, что была слишком одаренной, вторая — по противоположной причине. Королева София Шарлотта, ганноверская принцесса, была красивой и умной женщиной, посетившей до замужества Францию и Италию и более всего обожавшая общение с философами. Она умела очаровать Лейбница и заслужила восхищенные слова английского вольнодумца Толанда, беседовавшего с ней в 1701 году. Он писал герцогу Сомерсетскому: «София Шарлотта есть прекраснейшая принцесса своей эпохи и не уступает ни одному человеку своим здравым рассудком, искусным красноречием и приятностью в общении и обращении. Достойны восхищения ее острый ум и основательное знание труднейших философских материй».

София Шарлотта владела английским, итальянским и французским, причем на последнем языке говорила так совершенно, что один французский собеседник усомнился в том, что немецкий для нее родной. Она не только любила музыку, но и была одаренной исполнительницей и лично аккомпанировала на пианино во время опер, которые ставились в ее увеселительном дворце. Даже ее любимое рукоделие получалось намного лучше среднего уровня, так что Лейбниц имел все основания называть ее «одной из самых совершенных принцесс в мире». Ее супруг был совершенно иным по своему характеру, но София Шарлотта умела уживаться с ним, поскольку была умна и уступала ему в мелочах, которым он придавал столь большое значение. И все же их семейная жизнь не обходилась без трений. Как говорил граф Подевильс Фридриху II, супруги относились друг к другу, как солнце и луна: одно светило восходило тогда, когда заходило другое, и король просыпался раньше, чем королева отправлялась спать.

Праздники, которые давал Фридрих I, были масштабными, торжественными и исключительно пышными. Праздники Софии Шарлотты — полными мысли и юмора. 31 мая 1700 года монарх отдавал свою дочь от первого брака замуж за наследного принца Гессен-Касселя; торжества включали в себя оперы, балеты, звериные бои, фейерверки и пиры. Весь двор получил по этому случаю новый облик. Принцесса Луиза Доротея носила платье из серебряной материи (дра д'аржан) со шлейфом длиной семь локтей, который весил целый центнер и был украшен бриллиантами, стоимость которых оценивалась в четыре миллиона талеров. На свадебном столе стояло 500 блюд с яствами. На второй день свадьбы, который в те времена отмечали особенно торжественно, стол спускался с потолка и при каждой перемене блюд опускался под пол.

Когда три северных короля — Фридрих Прусский, Фридрих Датский и Фридрих Польский — встретились в 1709 году в Потсдаме, в центре стола находился сосуд с водой диаметров 12 футов, полный живых рыб и раков; из него на тридцать футов вверх бил фонтан. Вокруг была сооружена аркада с восемью колоннами из зеркального стекла, которую венчал усаженный апельсиновыми деревьями золотой карниз.

Коронация в Кенигсберге стала для монарха желанной возможностью придумать масштабную церемонию, позаимствовав множество деталей у императорской коронации, проводившейся во Франкфурте-на-Майне. Король носил одеяние из красного бархата с золотым шитьем, каждая из бриллиантовых пуговиц стоила 300 дукатов. На королеве красовалось платье из золотой ткани с цветочным рисунком, все швы были украшены бриллиантами. Однако София Шарлотта была настолько равнодушна к происходящему, что, когда король возложил корону ей на голову, взяла понюшку табаку. Это нарушение этикета вызвало сильное недовольство у ее супруга. Королева прекрасно знала своего мужа. Когда перед смертью кто-то сказал ей, какую боль будет испытывать король, она ответила, что достаточным утешением ему станут пышные похороны. И в этом она оказалась совершенно права — Фридрих I похоронил свою супругу с огромной помпой.

Праздники, которые отмечались при дворе по инициативе Софии Шарлотты, были совершенно иными — что в Берлине, что в увеселительном дворце Лиценбург, построенном ею в 1695 году и переименованном в 1699 году в Шарлоттенбург. Толанд писал: «При ее дворе присутствуют две вещи, которые обычно плохо сочетаются друг с другом: ученые штудии и увеселения». София Шарлотта ставила в Шарлоттенбурге французские спектакли, итальянские оперы и балеты и сама активно участвовала в их подготовке. Особенно прославились маскарады, о которых говорили даже в Вене. Берлинские придворные поэты Иоганн фон Бессер и господин фон Каниц сочиняли стихи, которые потом «импровизировали» участники маскарадов. Роли распределялись по жребию; королева, наследный принц и другие принцы и принцессы принимали самое активное участие.

Бессер позднее опубликовал свои четверостишия, и читающий их сегодня, возможно, удивится множеству весьма недвусмысленных шуток, которые произносили высокопоставленные дамы. По ним мы можем судить о манерах того времени. В июле 1700 года в Шарлоттенбурге состоялся маскарад в облике «ярмарочного праздника». Его поэтическую часть вновь обеспечивал Бессер. Для придворного поэта это каждый раз было весьма прибыльным удовольствием. К примеру, Данкельманн вознаградил его за хвалебную оду 700 талерами, а Фридрих I пожаловал ему две тысячи талеров за оперу, сочиненную в 1708 году к третьей свадьбе короля. Существует подробное описание маскарада в Шарлоттенбурге 12 июля 1700 года; его источник — письмо Лейбница к вдове ганноверского монарха. В нем значится:

«Собравшиеся изображали деревенскую ярмарку, повсюду стояли лотки, в которых можно было бесплатно получить ветчину, колбасу, бычьи языки, вино, лимонад, чай, кофе, шоколад и другие подобные вещи. Маркграф Христиан Людвиг (брат курфюрста), господин фон Обдам (голландский посланник), господин дю Гамель и другие изображали торговцев. Господин фон Остен был рыночным зазывалой, в его распоряжении находились арлекины и канатоходцы, среди которых был и маркграф Альберт (брат курфюрста). Были и акробаты — если не ошибаюсь, граф Зольмс и господин фон Вассенер. Однако никто мог превзойти фокусника — наследного принца (будущего Фридриха Вильгельма I), который действительно освоил всевозможные фокусы.

Супруга курфюрста изображала докторшу, которая торговала в лавке волшебными напитками. Господин Дезалье прекрасно изображал зубного врача. На открытии доктор предстал во главе торжественной процессии верхом на "слоне", а его супругу несли в портшезе турки. Затем появились фокусник, акробаты и зубной врач, а когда свита доктора прошла, цыганки во главе с княгиней фон Гогенцоллерн сплясали свой танец. На празднике можно было видеть и астролога с телескопом в руках. Эту роль должен был играть я, но граф Витгенштейн любезно заменил меня. Курфюрсту, наблюдавшему за происходящим из ложи, он предсказал много хорошего. Главная цыганка — княгиня Гогенцоллерн — гадала по руке, используя прекрасные немецкие стихи господина Бессера. У одной из ее дам разболелись зубы, и зубной врач кузнечными щипцами вырвал один из них — он оказался длиной с руку, это был клык моржа. Доктор похвалил его искусство, указав собранию на то, сколь искусен должен быть человек, удаливший подобный зуб, не причинив при этом ни малейшей боли. Среди больных, требовавших лекарств, находились господа фон Алефельд и Флеминг, посланники Дании и Польши, а также наш господин фон Ильтен; все они были одеты крестьянами и пришли на ярмарку со спутницами. Графиня Лоттум изображала жену зубного врача и помогала ему приводить в порядок лекарства и инструменты.

Многие высказывали добрые пожелания в адрес курфюрста и супруги — господин фон Обдам на фламандском, Флеминг на добром померанском диалекте: "Виват Фридриху и Шарлотте, кто так не считает, тот каналья". В конце концов все напоминало вавилонское столпотворение, каждый говорил на своем языке, а господин фон Обдам, чтобы понравиться докторше, пел песню Амура. В конце появился господин фон Рейзевиц, изображавший городского врача и атаковавший рыночного зазывалу. Получилась очень веселая словесная баталия. Доктор с чудесными снадобьями демонстрировал бумаги, привилегии и аттестаты, выданные ему императором, королями и принцами; городской врач высмеял его, указывая на золотые медали, которые он и его жена носили на шее, и заявляя, что получил их благодаря своему искусству и что они говорят о его способностях больше, чем все бумаги на свете.

В конце концов из своей ложи пришел и курфюрст, одетый голландским матросом. Он купил товары в нескольких лавках. Все присутствующие — а это были исключительно придворные и дворяне — единодушно согласились с тем, что никакая опера за несколько тысяч талеров не доставила бы зрителям и актерам так много удовольствия».

При помощи кронпринца в июне 1702 года был организован еще один большой праздник, который в соответствии со склонностями организатора носил в значительной степени военный характер. Из Берлина вниз по Шпрее приплыл корсарский корабль; его команда высадилась, чтобы ограбить дворец, но кронпринц немедленно повел в бой своих гренадеров и отбросил пиратов. В заключение был устроен пир для «корсаров» и солдат. Свадьба кронпринца в 1706 году и третья свадьба короля в 1708 году вновь сопровождались пышными празднествами. По случаю свадьбы кронпринца в Берлине впервые давали оперу на немецком языке, либретто к ней написал Беньямин Нойкирх.

Третий брак короля оказался не слишком счастливым. Принцесса София Луиза Мекленбург-Шверинская придерживалась пиетистских воззрений, что значительно осложнило ее положение при дворе. Кроме того, она была воспитана в лютеранской вере, в то время как ее супруг был кальвинистом. При этом она ненавидела кальвинистов, и когда муж однажды спросил ее, как она будет говорить о нем после смерти, открыто заявила, что о «благословенном короле» и речи быть не может. Подобные сцены случались часто и вызывали всеобщее недовольство. Королева ненавидела комедии и карточную игру и напрямую запретила танцевать в своем присутствии; двор в результате стал значительно более безрадостным местом. Королевские приемы вызывали уныние. Поскольку София Луиза не могла совсем отказаться от общества, она начала посещать «табачную коллегию» своего супруга. Вообще-то дамы туда не допускались, и ее действия вызвали подозрения — особенно когда она, чтобы показать себя более общительной, сама начала курить. Во всех предпринятых ею неверных шагах ее поддерживала дама, приехавшая вместе с ней из Мекленбурга и не занимавшая никакой должности при берлинском дворе: Элеонора фон Гревениц, сестра знаменитой «гофмейстерши наследственных земель», оставившей столь глубокий след в истории Вюртемберга. Наконец Фридрих I оказался вынужден силой выдворить из страны подругу своей жены. Такие действия короля не улучшили душевного состояния королевы — она постепенно сходила с ума, ее пришлось изолировать и охранять. После смерти Фридриха I ее вернули в Мекленбург, где она скончалась 29 июля 1735 года. В Берлине известие о ее смерти не удостоили вниманием и даже не стали надевать траур.

Король Фридрих I был уверен, что для того, чтобы не отставать от версальского образца, ему нужна фаворитка. Пример, поданный Людовиком XIV, буквально вынуждал его коронованных собратьев к подражанию. Прусский король не был особенно любвеобилен, он отличался скорее прохладным темпераментом, но положение обязывало. Поскольку его жена была красива и умна, выбор монарха пал на самую заурядную персону — дочь трактирщика Катарину Рюккарт, которая была сначала выдана замуж за камердинера Бидекопа, а с 1689 года стала графиней Кольбе фон Вартенберг.

Отношения короля с этой официальной фавориткой ограничивались тем, что он ежедневно по часу в день гулял с ней в саду или в галерее дворца. Однако этого было вполне достаточно, чтобы обеспечить ей выдающееся положение при дворе. Катарина использовала его для личного обогащения и, кроме того, претендовала на то, чтобы ей оказывали всевозможные почести. Ее амбиции особенно выросли после смерти королевы Софии Шарлотты, которая умела блестяще справляться с необразованной и невоспитанной дамочкой. В 1708 году фаворитка смогла даже добиться того, чтобы в придворной табели о рангах встать выше всех незамужних принцесс и княгинь, не относившихся к царствующим домам. Это стало ее последним успехом. В 1710 году при дворе вспыхнула своего рода революция против «трех В», и Катарина стала ее жертвой вместе с супругом, графом Вартенбергом. Оба оказались вынуждены покинуть Берлин, однако все имущество им было позволено сохранить.

Последним большим спектаклем, который Фридрих I разыграл для своего двора, стали его похороны. Сын организовал для своего отца столь пышное и помпезное погребение, что тот сам не смог бы пожелать ничего лучшего. А затем эпоха роскоши и расточительности миновала.

Придворная жизнь эпохи Фридриха I была для маленькой страны слишком тяжким и потому в перспективе опасным грузом. Доходы и расходы уже давно не сходились друг с другом, причем в те времена из такой ситуации еще нельзя было выпутаться при помощи печатного станка. Поскольку казна в конце концов опустела, был приглашен алхимик, пообещавший создать золото. Как и все его собратья по ремеслу, он обладал неприятной особенностью: приносил не доход, а лишь убытки. Когда обещанные сокровища так и не обрели плоть, несчастному плуту жестоко отомстили: «графа Руджеро Гаэтани» 23 августа 1709 года повесили в Кюстрине, нарядив для смеха в одежды из позолоченной бумаги.

Фридрих Вильгельм I знал рецепт получения золота, который его отец так и не смог купить у набежавших шарлатанов — экономность, доходящая до скупости. В результате презренный металл, утекавший у Фридриха I меж пальцев, задерживался в руках его сына.

Весь блистательный, пышный, столь изящно организованный двор полетел вверх тормашками, а тысячи бездельников, которых он кормил, остались не у дел. Если представлять двор как сложную сцену, на которой каждому достается всего одна роль — подчеркивать достоинства главного героя, то выходит, что у второго прусского короля двора не было вовсе. Спектакль кончился, выставлять напоказ было нечего, поскольку первое лицо не делало тайны из своей привычки: быть тем, кем кажешься — хорошим хозяином, отцом семейства и командиром роты.

Отцы и дети часто сильно отличаются друг от друга. Однако более резкий контраст, чем в этом случае, сложно себе даже представить. Фридрих Вильгельм I был полной противоположностью своего отца: невысокий и приземистый, со склонностью к полноте. Его кровяное давление было столь сильным, что современникам казалось, что его вот-вот хватит удар. Насколько церемонным и обходительным был отец, настолько простым и прямым оказался сын; Фридрих I всегда оставался королем, Фридрих Вильгельм I вел себя как простой бюргер. Отец одевался по последней моде, в бархат и шелка, расшитые золотом; еще будучи наследным принцем, он украшал свои пуговицы бриллиантами. Сын постоянно носил униформу, при письме повязывал себе фартук и рукава, а огромный парик сменил на косичку. Отец старался окружить себя всей возможной пышностью, пустив в ход все искусства; сын жил в побеленных стенах, сидел на деревянных стульях и из соображений гигиены не терпел в своих комнатах ни гобеленов, ни мягкой обивки. Фридрих I был полон достоинства, к нему позволялось приблизиться, лишь преодолев тысячи препятствий, созданных этикетом. Фридрих Вильгельм I все время находился в пути со своей знаменитой кривой тростью, которую мог в любой момент пустить в ход — с одинаковой силой против собственных детей, министров или конюхов. Формей[31] писал: «Встретить короля было исключительно неприятно; следовало готовиться к вопросам, за которыми порой следовали весьма грубые замечания. Но если он уже заметил кого-то, и этот человек пытался скрыться, короля это злило так сильно, что он приказывал привести беглеца и обходился с ним самим грубым образом». В другом месте тот же автор продолжает: «На склоне своих дней он часто стоял у окна своего берлинского дворца, выходившего в сад, и наблюдал за прохожими; некоторых он приказывал позвать к нему. Вскоре об этом стало известно, и пространство перед окнами с тех пор словно вымерло».

Иностранные путешественники с удивлением отмечали, как просто и безыскусно было все происходившее вокруг Фридриха Вильгельма I. Профессор Фрейлингаузен из Галле в 1727 году остановился на восемь дней в Вустерхаузене. Его бесконечно изумляло, что король без долгих разговоров разрешил ему сидеть в своем присутствии и за столом беседовал с прислуживавшими ему лакеями. Даже самый маленький принц должен был прочесть молитву перед едой, кронпринц «исполнял роль стольника, при этом сохраняя полное молчание и не произнося ни слова».

Нарочитая простота и демонстративное пренебрежение этикетом были связаны, безусловно, в том числе с ненавистью монарха к французам. Он охотно подчеркивал, что лишен французских манер, потому что хочет жить и умереть немецким князем. «Кто меня держит за француза, тот каналья», — сказал он однажды в присутствии Зекендорфа, добавив: «Каждый раз плююсь, как увижу француза». Он любил задирать встречных французов и обычно спрашивал их, читали ли они Мольера; на утвердительный ответ король заявлял, что все они — комедианты. Но если собеседник сохранял присутствие духа, это выводило монарха из равновесия. Когда Фридрих Вильгельм I задал указанный вопрос Бособру, тот твердо посмотрел на него и ответил: «Да, Ваше Величество, "Скупого"!» Услышав это, король повернулся к нему спиной и сказал своему окружению: «Что ж, теперь я получил сдачи!»

Французом его невозможно было счесть уже по той причине, что он фанатично любил чистоту — примечательное и необычное явление в те дни. Его дочь Вильгельмина писала: «В мире не было более чистоплотного человека, он умывался раз двадцать в день». Фридрих Вильгельм I был чужд всем изящным формам досуга, воспитание при дворе матери никак не изменило его в этом отношении. Маркграфиня Вильгельмина Байрейтская писала: «Король считает музицирование тяжким преступлением, он полагает, что все должны думать только об одном: мужчины о войне, а женщины о доме. Науку, искусство и все прочие занятия он причислял к семи смертным грехам». Свое понимание развлечений Фридрих Вильгельм I продемонстрировал, еще будучи кронпринцем; однажды, направляясь с князем Леопольдом Ангальтским из Берлина в Потсдам, он в Целлендорфе наткнулся на стадо коров, рядом с которым мирно спал пастух. Оба господина спешились и отрезали коровам хвосты.

Комедии, балы и маскарады с 1715 года оказались под запретом. С 1727 года горожанам были даже запрещены стрелковые праздники, поощрявшие, по мнению короля, лишь безделье и бессмысленную расточительность. При дворе больше не было никаких праздников, аттракционов, развлекательных прогулок и балов-маскарадов. В 1728 году Фридрих Вильгельм I гостил в Дрездене у Августа Сильного, который устроил прусскому гостю блестящий прием; но король раздраженно писал своим доверенным лицам, что все эти забавы ему совершенно не по нраву. Кроме того, ему было жалко тех денег, которые саксонский курфюрст тратил на развлечения.

Если Фридрих Вильгельм I все-таки устраивал празднества, то они ограничивались скромной игрой в кегли или стрельбой по мишеням в районе нынешнего парка Сансуси. Призами победителям в соревнованиях были две серебряные пуговицы, 16 грошей и бутылка пива. Однако для того, чтобы жизнь в берлинской резиденции не замерла совсем, король разрешал актеру Карлу фон Экенбергу, прозванному «сильным человеком», устраивать ассамблеи, в которых должны были участвовать высшие должностные лица, генералы и министры. За вход каждый платил 30 талеров. Когда организатор ассамблей не смог покрыть расходы на их проведение, что грозило похоронить все начинание, король заставил участников мероприятий поочередно проводить их в своих собственных домах. Эти встречи берлинского хорошего общества проводились зимой с 5 до 9 часов вечера; хозяева обеспечивали иллюминацию, музыку, кофе, чай, шоколад и лимонад. Некоторое время имели место увеселительные поездки, в которых должны были принимать участие все владельцы экипажей под угрозой штрафа в 100 талеров.

Единственным, что по-настоящему радовало короля, была его «табачная коллегия» — вольные собрания людей, которые ему действительно нравились, по большей части офицеров. Они встречались вечером после заката и заседали примерно до 11 часов. Здесь подавали пиво и холодные закуски, каждый должен был курить или как минимум делать вид, что курит. Участники беседы могли не обращать внимания на монарха — напротив, король любил, когда они говорили совершенно открыто. Впрочем, это не исключало интриг.

Пёльниц писал: «Все условности запрещены, все сидят, король не требует знаков уважения, которые ему принято оказывать». Играли в карты — пикет, ломбер или триктрак. Читались газеты, а иногда компания потешалась над наиболее учеными членами «коллегии». Печальную славу на этом поприще приобрел Якоб Пауль фон Гундлинг. Он был настоящим ученым с заметными заслугами, профессором Рыцарской академии в Берлине. В 1713 году он стал референтом Фридриха Вильгельма I, и вскоре король стал пользоваться пьянством и неумеренным тщеславием ученого, чтобы потешаться над ним. Монарх осыпал своего референта титулами и должностями, которые были весомыми при других дворах, но в Берлине оказывались сугубо потешными. Эта недостойная игра достигла своего пика в 1718 году, когда Гундлинга назначили президентом Академии наук — и, таким образом, преемником самого Лейбница! В 1724 году ему пожаловали титул барона, «хотя он достоин и графского». В 1716 году несчастный попытался спастись бегством от грубых издевок короля и его приятелей, но был возвращен и вынужден до своей смерти в 1731 году играть роль придворного шута. Его заставляли носить одежду и парик, в которых он выглядел крайне нелепо и уже этим одним провоцировал в «табачной коллегии» тысячи грубых и плоских шуток в свой адрес. Главное развлечение заключалось в том, чтобы стравить Гундлинга с другим ученым, Фассманом, до такой степени, что они переходили от слов к делу и начинали драться на глазах у монарха. Когда Гундлинг умер, король приказал похоронить его не в гробу, а в винной бочке.

Фридрих Вильгельм I не мог яснее выразить свое пренебрежение к науке, когда приговаривал какого-нибудь профессора к роли шута. Он делал это довольно часто, и Мозер потерял свое место в университете Франкфурта-на-Одере, отказавшись диспутировать о глупости перед всем университетом с Моргенштерном[32], который стал преемником Гундлинга в «табачной коллегии».

Фридрих Вильгельм I прекрасно умел считать деньги. В 1717 году он дал указание своим чиновникам принимать за счет королевства русского царя, проезжавшего вместе со свитой по прусской территории от Везеля до Мемеля, но при этом потратить не более шести тысяч талеров. Однако, добавил монарх, всему свету следовало рассказывать, что русские обошлись ему в 30–40 тысяч талеров. Зекендорф рассказывает, что прусский король подарил князю Лихтенштейну — посланнику императора — обычную драгунскую саблю. Впрочем, на большие семейные праздники, к примеру, свадьбы многочисленных дочерей, Фридрих Вильгельм I мог серьезно потратиться, демонстрируя блеск, приличествующий его короне.

Именно благодаря своей экономности монарх смог снабдить берлинский дворец серебряными предметами в количестве, какого не было ни в одной другой княжеской резиденции того времени. Барон Пёльниц писал в 1729 году: «Берлинский дворец обставлен по-королевски. Ни в одном другом месте я не видел столь впечатляющего количества серебряных вещей: столы, столики, люстры и канделябры, канапе, кресла, зеркала и так далее». Фридрих Вильгельм I тратил на убранство огромные суммы, к примеру, только с 1730 по 1733 год он заплатил аугсбургским серебряных дел мастерам 615 719 талеров — и это не считая тех сумм, которые ушли обоим Либеркюнам в Берлине. На столовую посуду он потратил полтора миллиона талеров, во дворце были десятки массивных серебряных люстр на 24, 40, даже 72 свечи. Музыкальная галерея в Рыцарском зале, которую в 1739 году изготовил придворный ювелир Либеркюн, обошлась в 95 тысяч талеров. Серебряные бра были настолько тяжелыми, что для их переноски требовались четыре человека. 24 таких бра обошлись в восемь тысяч талеров каждое. В приемной королевы все предметы, вплоть до дровницы в камине, были из массивного золота; сюда входила и люстра на 12 свеч, а также шесть бра. Дочь короля оценивала стоимость его серебряной утвари в шесть миллионов талеров. Такие расходы вполне сочетались с экономностью короля, поскольку все эти предметы служили капиталом в те времена, когда выбор был лишь между тратами и накоплениями — возможности вкладывать деньги в ценные бумаги еще не существовало. Реальные же безвозвратные расходы оказались весьма невелики. Во время Второй Силезской войны Фридрих Великий приказал переплавить в звонкую монету часть отцовского серебра стоимостью полтора миллиона талеров. Из каждой марки серебра он получил 11 талеров и 7,5 грошей, в том время как его отец платил за нее в зависимости от размера предмета от 12,5 до 13 талеров.

Король был весьма плохого мнения о женском роде и с наибольшей охотой общался с солдатами. Поэтому его семейная жизнь была не слишком насыщенной. Маркграфиня Вильгельмина Байрейтская — неизменно преувеличивавшая, поскольку ее пером двигала ненависть к отцу — описывает типичный распорядок дня в Потсдаме в 1726 году:

«Мы вели самую печальную на свете жизнь. Утром, едва пробило семь часов, нас будили учения королевского полка прямо под нашими окнами, которые были вровень с землей. Стрельба не прекращалась все утро. В десять часов мы шли к матери и вместе с ней отправлялись в комнату рядом с королевскими покоями, где скучали всю первую половину дня. Наконец наступало время обеда. Он состоял из шести маленьких, скверно приготовленных блюд, которых должно было хватить на 24 человека; в результате большинство присутствующих должны были довольствоваться их ароматами. За столом не говорили ни о чем, кроме экономии и солдат. Королеву и нас считали недостойными того, чтобы открывать рот, и мы смиренно молчали и внимали здешней мудрости. Когда обед заканчивался, король садился на деревянный стул с наклонной спинкой, твердый, как козлы, и спал два часа. Однако до этого он обязательно говорил что-нибудь неприятное королеве или нам. Пока король спал, я работала; как только он просыпался и уходил, королева возвращалась в свою комнату, где я читала ей вслух. Потом король отправлялся в курительную комнату.

В восемь вечера был ужин, и король присутствовал за столом, из-за которого мы в большинстве случаев вставали голодными. Король редко возвращался из курительной комнаты раньше четырех часов утра; все это время мы должны были его ждать. Королева играла в карты, и мы с сестрой оставались одни».

В 1733 году маркграфиня уже была замужем и гостила в Потсдаме; она отмечала, что жизнь при дворе по-прежнему «шла размеренно, как по нотам, и все дни одинаковы». Скудость трапез, которую она рисует столь яркими красками, по-видимому, действительно имела место и сильно возмущала и оскорбляла королеву. При этом сам король с удовольствием ел много: в 1727 году он сидел с Фрейлингаузеном за столом целых два часа. Главное, чтобы угощение было не за его счет. Более того, король был настоящим гурманом и мог по вкусу определить, где была убита куропатка. Он обожал заявляться в гости к своим любимцам вроде генерала фон Грумбкова и лакомиться деликатесами. Если последние появлялись на его собственном столе — к примеру, когда королева подарила ему сотню устриц — то сам хозяин дома уничтожал львиную их долю. Из этой сотни король съел семьдесят, оставшиеся тридцать были разделены между семью гостями. Монарх считал, что одного омара хватит на 20–30 персон.

Любимыми блюдами Фридриха Вильгельма I были горох с салом, капуста с ветчиной и тому подобные «крепкие» яства. Учитывая их простоту, мы вполне можем поверить Зекендорфу, утверждавшему, что в 1738 году обед на 24 персоны в королевском дворце обошелся не более чем в 7 талеров. Придворных дам, пажей и лакеев кормили отдельно, и источники свидетельствуют, что питание всего двора обходилось в день в треть сотни талеров. Пили исключительно рейнское и венгерское вино; каждый гость получал бутылку рейнского в обычные дни и токайское по праздникам. Иногда спорили о том, не следует ли добавить «одного Массова» — так называли половину бутылки в честь полковника Массова, который считал грехом выпивать больше за один раз.

Впрочем, одной бутылкой и добавочным «Массовом» дело, похоже, частенько не ограничивалось. Фассман рассказывает, что генерал Стенхоуп выпил за королевским столом восемь бутылок токайского, не считая других вин, и по нему это совершенно не было заметно. Пить выше меры в те времена не считалось зазорным даже в лучшем обществе; Фридрих Вильгельм I и Август Сильный совместно основали общество «антитрезвых». Вообще говоря, король имел серьезные основания воздерживаться от спиртного: у него и без того случались припадки ярости, во время которых он просто терял контроль над собой. Главными жертвами этих припадков, помимо слуг, становились жена и дети — именно на них король в первую очередь изливал свою злобу. По словам Моргенштерна, отношение монарха к своей семье было «скорее верным и добросовестным, чем нежным и любящим».

Королева София Доротея была дочерью английского короля Георга I. Ей были присущи гордость и величие Вельфов. При дворе ее называли не иначе как «Олимпией» из-за манеры создавать вокруг себя возвышенную ауру. Во время правления своего мужа она не смогла играть ту роль, в которой охотно видела себя — первой дамы блистательного двора. Фридриха Вильгельма I это совершенно не волновало. Императорский посланник граф Шёнборн уже 2 мая 1713 года докладывал в Вену: «Королеву не слушают ни в чем, а порой в недружелюбных выражениях отсылают к ее шитью, однако в остальном демонстрируют любовь к ней». Избежать конфликтов оказалось невозможно, поскольку характеры и склонности супругов расходились в прямо противоположных направлениях. Королева была большой поклонницей французских обычаев, все письма супругу она писала исключительно на французском языке.

Трения усилились, когда София Доротея — интриганка по природе — начала тайные дипломатические переговоры со своим братом Георгом II о двойной женитьбе: прусского кронпринца на английской принцессе Амалии и принца Уэльского на принцессе Вильгельмине. Фридрих Вильгельм I долго колебался, но в конечном счете победила неприязнь к шурину, которого прусский король даже вызвал на дуэль. Обновление династического союза с Вельфами было ему не по душе. В течение долгих лет, когда за кулисами разыгрывалась эта драма, отношения между супругами были исключительно напряженными. Письма королевы доказывают, что она была несчастлива со своим мужем. Генерал фон Грумбков, любимец короля, даже рисковал сомневаться в супружеской верности королевы.

Своего пика конфликт достиг в 1730 году, который стал весьма болезненным для всех сторон. Оценка, которую дает Вильгельмина Байрейтская поведению своего отца применительно к данному времени, достаточно хорошо известна. Она могла бы показаться изрядным преувеличением, если бы описываемые ею факты не подтверждало свидетельство английского посланника при берлинском дворе Гая Диккенса. 19 января 1730 года он писал: «На прошлой неделе Его Величеству было угодно избить своего сына, кронпринца, столь жестоко, что тот решил бежать». 18 июля: «У короля вновь был один из его обычных припадков неприязни к кронпринцу, и он избил сына весьма немилосердным образом без всякой причины и повода».

После неудачной попытки наследника престола бежать из страны ярость короля не знала границ. Когда братья и сестры Фридриха бросились на колени перед отцом, он надавал пощечин принцу Вильгельму и избил тростью младших детей. Они убежали и спрятались под столом, а король гнался за ними с поднятой тростью, пока гофмейстерша графиня Камеке не преградила ему путь. «Убирайся с моей дороги, старая карга!» — рявкнул на нее монарх, однако она ответила: «Пусть черт поберет Вас, если Вы не оставите в покое моих детей!» — и выгнала короля из комнаты. Совершенно неприемлемо вел себя Фридрих Вильгельм I и в отношении принцессы Вильгельмины. 5 сентября 1730 года Диккенс докладывал в Лондон: «Четыре или пять дней назад король вошел в комнату своей дочери принцессы, обзывал ее множеством имен, которые я стыжусь повторить, сбил с ее головы украшение, схватил рукой за волосы, протащил по комнате и бил по голове, лицу и груди столь сильно, что она вынуждена с тех пор оставаться в постели. Весь дворец был в ужасе от криков и стонов, и часовые, не знавшие причины, взялись за оружие. Мне достоверно известно, что королеве пришлось не лучше».

Супруг, который не контролировал свои эмоции, сделал для своей жены практически невозможным исполнение обязанностей королевы — особенно если принять во внимание ту экономию, которую он ввел при дворе. Что толку было для Софии Доротеи в золотой и серебряной утвари, если ей не хватало всего остального. Немецкий путешественник фон Лён писал: «Летом королева по вечерам ездит в Монбижу. Пара плохих экипажей, запряженных шестью старыми клячами, и маленький арапчонок — вот и весь кортеж этой великой королевы».

В своем любимом Монбижу королева с удовольствием устраивала небольшие праздники, на которые не приглашала офицеров, входивших в окружение ее супруга. Однако король следил за происходящим и чинил помехи; его злило, когда его предписания в отношении экономного образа жизни не соблюдались. Лишь в отсутствие супруга королева могла устраивать приемы — по свидетельству Пёльница, они проходили каждый вечер с семи до десяти часов. В его присутствии приемы были возможны только в том случае, если приезжали иностранные гости. Посетители, к примеру, Фрейлингаузен, могли приходить к королеве на чай во второй половине дня.

Впрочем, и королева, в свою очередь, отчасти повинна в том, что ее брак оказался несчастливым, несмотря на рождение 14 детей. Своих подраставших сыновей и дочерей она бестактно вовлекала в интриги против отца. Оправданием здесь может служить лишь то, что она пыталась таким способом облегчить сильное давление на себя со стороны супруга. Графиня Фосс в своих воспоминаниях писала: «София Доротея никогда не блистала красотой, но вела себя величественно и благородно, была хорошо воспитана и образована, могла поддержать весьма приятную беседу с любым человеком. Она безумно любила пышность и общение, приглашала гостей каждый вечер и охотно сидела подолгу за столом». После смерти Фридриха Вильгельма I она смогла раскрыться с лучшей своей стороны, став объединяющей силой в семье. Достаточно прочесть, с какой болью ее невестки (королева Элизабет Христина, жены принцев Августа Вильгельма и Генриха) оплакивали ее смерть, чтобы убедиться в том, что София Доротея все-таки была неплохим человеком.

Об отношении Фридриха Вильгельма I к своему старшему сыну, будущему Фридриху Великому, написано так много, что мы можем с уверенностью предполагать у читателя знакомство с этим сюжетом[33]. Отец и сын были словно с разных планет. Талант правителя, присутствовавший у обоих, должен был свести их вместе, но однако его оттенки оказались настолько различными, что вызывали взаимное отторжение вместо притяжения. Сын разделял изящный вкус своей матери, и это заставляло отца раздражаться и ревновать. Фридрих Вильгельм I был слишком груб и эгоистичен для того, чтобы пытаться скрыть свое недовольство сыном. В конце концов, он открыто демонстрировал свою ненависть к наследнику престола, как о том говорится в процитированных выше письмах английского посланника.

Насколько серьезно король подходил к воспитанию старшего сына, свидетельствует специальный регламент, составленный, когда принцу исполнилось восемь лет и его воспитанием вместо женщин занялись мужчины. Этот регламент Фридрих Вильгельм I написал собственноручно. В нем, например, говорится:

«В воскресенье надлежит вставать в семь часов утра; надев обувь, он должен опуститься на колени у кровати и вознести короткую молитву Господу, причем сделать это громко, так, чтобы все присутствующие в комнате могли ее слышать. Когда он закончит молитву, надлежит быстро одеться и умыться, заплести и напудрить косу. С молитвой и одеванием должно быть покончено за четверть часа. В четверть восьмого он должен позавтракать, на что отводится семь минут. После должны прийти слуги и Дюхан[34], и он должен на коленях прочесть большую молитву, а духовник — читать ему главу из Библии или спеть славный гимн. Без четверти восемь все слуги уходят, а Дюхан читает с моим сыном Евангелие, кратко объясняет и наставляет его в истинном христианстве, а также повторяет места из Катехизиса. Это продолжается до девяти часов утра, потом мой сын должен спуститься ко мне, идти со мной в церковь и есть. Остаток дня он может заниматься своими делами. В половине десятого вечера он должен пожелать мне доброй ночи, затем идти в свою комнату, быстро раздеться, вымыть руки, вместе с Дюханом помолиться на коленях и спеть гимн, при этом все слуги снова должны быть рядом. После этого мой сын должен сразу отправиться в кровать и в половине одиннадцатого уже находиться в кровати.

В понедельник его будят в шесть часов, не дают лежать и снова уснуть, чтобы он немедленно встал, преклонил колени и прочел короткую молитву, как воскресным утром. Сделав это, он должен как можно скорее обуться, умыть руки и лицо, но без мыла, одеться, причесаться, заплести косу, но без пудры. Во время причесывания он должен одновременно позавтракать и выпить чай, так чтобы все было закончено к половине седьмого. После этого входят Дюхан и слуги, читается большая молитва и глава из Библии, поется гимн, как в воскресенье, и это продолжается до семи часов, после чего слуги вновь удаляются.

С семи до девяти часов Дюхан должен учить его истории; в девять часов приходит Нольтениус (придворный проповедник), который беседует с ним о христианстве до без четверти одиннадцать. После он должен быстро вымыть руки и лицо с мылом, одеться в белое, напудриться, надеть мундир и в 11 часов предстать перед королем. Здесь он остается до двух часов, после чего идет в свою комнату. Дюхан должен прийти к нему и до трех часов учить его по географической карте, объясняя силы и слабости всех европейских держав, а также величину, богатство и бедность городов. С трех до четырех часов следует учить его морали, с четырех до пяти Дюхан должен писать с ним немецкие письма и следить за тем, чтобы у него выработался хороший стиль. В пять часов он должен умыть руки и пойти к королю, выехать верхом, развлекаться на воздухе и делать что заблагорассудится, если это не противно Господу.

Вторник как понедельник, но в первой половине дня вместо Нольтениуса приходит Пенцендорф (учитель фехтования) с девяти до половины одиннадцатого, а во второй половине дня арифметика вместо письма.

Среда как понедельник, но с семи до половины десятого Дюхан должен обучать его только истории и укреплять его память, заставляя учить наизусть. В половине десятого он должен быстро одеться и пойти к королю. Остаток дня принадлежит ему.

В четверг первая половина дня как в среду, вторая половина дня как в понедельник, но вместо немецкого письма он должен учиться французскому письму и счету.

В пятницу первая половина дня как в среду, немецкое письмо и арифметика.

В субботу утром до половины одиннадцатого следует повторять историю, письмо и счет, которые он учил в течение недели, то же касается и морали. Следует испытать, продвинулся ли он в своих знаниях. При этом должны присутствовать генерал граф фон Финкельштейн и полковник фон Калькштейн. Если он продвинулся вперед, то вторая половина дня принадлежит ему, если же нет, то он должен с двух до шести часов повторять все, что забыл в прошлые дни.

При одевании и раздевании следует приучить его к тому, чтобы делать это так быстро, как только возможно для человека. Следите за тем, чтобы он делал это самостоятельно, чтобы он стал чистоплотным и достойного вида».

Эта инструкция была подписана королем, и в ней не хватало только одного: свободы, которую мальчику сильно ограничили и продолжали ограничивать по мере того, как он взрослел. Желание отца наставить наследника на путь истинный само по себе понятно, однако результатом стало недостойное и невыносимое насилие. Достаточно прочесть у Фрейлингаузена, как он должен был за обедом в Вустерхаузене устроить 15-летнему кронпринцу экзамен по поводу милости и жертв Христовых, причем в этот разговор вмешивались с цитатами из Библии присутствовавшие за обедом генералы Грумбков и Зекендорф. Очевидно, что принц должен был чувствовать себя несчастным и неудовлетворенным.

В мае 1725 года тринадцатилетний Фридрих переселился в Потсдам, где начал исполнять служебные обязанности капитана. Связанная с этим физическая нагрузка оказалась огромной, и граф Зекендорф писал в июне 1725 года Евгению Савойскому, что принц выглядит состарившимся и оцепеневшим, словно уже участвовал во множестве кампаний. Отец стремился систематически лишать сына всех интеллектуальных наслаждений, о которых был невысокого мнения. Граф Зекендорф писал Евгению Савойскому, что король запретил кронпринцу не только общение с образованными людьми, но и изучение интересовавших его предметов. Все свое внимание он должен был уделять, как отец, военному делу, а развлечения объявлялись ненужными.

Своим ограниченным умом Фридрих Вильгельм I не понимал, что такое воспитание может привести только к противоположному эффекту. Король был семейным тираном старой школы, полагавшим, что все должны подчиняться его воле. Жестокость, с которой он обращался с сыном, внушала последнему ненависть ко всему, что было дорого его отцу.

Справедливости ради следует сказать, что молодой Фридрих временами демонстрировал качества, которыми его отец по праву мог быть недоволен. Приняв во внимание некоторые замечания маркграфини Вильгельмины, мы можем понять те упреки, которыми король осыпал находящегося в Кюстрине кронпринца. «Если молодой человек делает куртуазные глупости, это можно извинить как ошибку юности, но намеренные подлости и другие гнусные поступки извинить нельзя», — писал Фридрих Вильгельм I присущим ему своеобразным слогом. Он имеет в виду определенные недостатки сына, которые стремился исправить, пусть и ложными средствами.

Хорошо известно, как эти ложные средства вынудили сына в конечном счете совершить жест отчаяния — во время поездки на Рейн в июле 1730 года попытаться бежать. Известна и та грубость, с которой король обрушился на жертв своего собственного варварства. Молодого Катте[35], которого военный суд приговорил к тюремному заключению, он приказал казнить. Бедную юную Доротею Риттер из Потсдама, которую невозможного было упрекнуть ни в чем, кроме совместного музицирования с кронпринцем, король велел плеткой прогнать через весь город и заточить в Шпандау. Все это были не всплески необузданной ярости, а проявления мелочной мстительности. Фридрих Вильгельм I знал, что его старший сын любит бытовой комфорт, и не позволял ему иметь в тюрьме в Кюстрине даже расческу, так что вскоре несчастный оказался во власти насекомых.

К счастью, Фридрих был слеплен из иного теста, нежели его отец — полубезумный берсерк. Годы в Кюстрине закалили его, очистив характер принца от некоторых недостатков. Из темницы он вышел, полный мужества и воли.

Последним унижением, которому отец подверг сына, была насильственная женитьба на нелюбимой Элизабет Христине Брауншвейгской — симпатичной, но по своему интеллектуальному развитию находившейся значительно ниже среднего уровня. Тем самым Фридрих Вильгельм I лишил своего наследника счастья в браке. Свадьбу сыграли 12 июня 1733 года в Зальцдалуме; за ней последовали семь лет в Рейнсберге, которые, возможно, стали для молодого Фридриха самыми счастливыми в жизни. Отец его больше не беспокоил, ограничивая разве что своей скупостью. Кронпринц однажды заявил английскому посланнику, что отец дает ему только 50 тысяч талеров в год, тридцать из которых уходили на его собственный полк, так что ему приходилось все время занимать деньги. Он брал кредиты у английского короля Георга II — смертельного врага своего отца. Кроме того, вместе со своей сестрой Вильгельминой он оказался вынужден принимать деньги от венского двора. Однако в остальном он мог вести себя как ему заблагорассудится.

В молодые годы Фридрих был красив. Если кто-то не доверяет портретам, написанным Кнобельсдорфом и Песне, пусть прислушается к барону Бильфельду[36], который познакомился с кронпринцем в Брауншвейге и писал о нем: «Он хорошо сложен, его выражение лица одухотворенное, его осанка благородна; ему вполне под силу считаться красивым мужчиной. Парижанин, возможно, прошелся бы по его прическе, однако его волосы красивого оттенка и вьются локонами от природы. Его большие синие глаза серьезны, приятны и дружелюбны».

В Рейнсберге рядом с кронпринцем, помимо жены и прислуги, собрались талантливые и умные люди — такие как Шазо, Йордан, Кнобельсдорф и Кайзерлинг. Были среди них и деятели искусств — художник Песне, музыканты Граун и Бенда. Свои дни Фридрих проводил в ученых штудиях: он писал «Анти-Макиавелли» и переписывался с Вольтером. Это были счастливые дни, и лишь вынужденные занятия со своим полком прерывали наслаждение.

Бильфельду было 22 года, когда он впервые посетил кронпринца в Рейнсберге; он оставил любопытную картину жизни при этом маленьком дворе. 30 октября 1739 года он писал: «Каждый думает, читает, рисует, пишет, играет на музыкальном инструменте, веселится или работает в своей комнате до обеда. Тогда все одеваются тщательно, но без роскоши и отправляются в обеденный зал. После окончания трапезы господа идут в комнату той дамы, до которой доходит очередь устраивать прием с кофе. Весь двор собирается у стола, здесь беседуют, шутят, играют; этот час становится самым приятным за весь день. Принц и принцесса пьют кофе в своей комнате. Вечера посвящены музыке. Концерт проходит в салоне принца; чтобы посетить его, требуется приглашение. Такое приглашение — знак особой милости. Принц обычно играет на флейте. Он владеет инструментом в совершенстве, его искусство и движения пальцев уникальны. Недавно у нас был прекраснейший бал. Я провожу здесь по-настоящему чарующие дни. Прекрасный стол, божественное вино, небесная музыка, прелестные прогулки в саду и лесах, катания на воде, волшебство искусств и наук, приятное общение — все сошлось воедино в этом дворце фей, чтобы украсить жизнь». Никогда больше в своей жизни Фридрих не проводил время так приятно, и Бильфельд доказывает, что кронпринцу были не чужды забавы юности.

«Примерно четырнадцать дней назад, — пишет он, — кронпринц был необычно весел за столом. Это передалось всей компании. Несколько бокалов шампанского заставили блистать наше остроумие. Принц счел, что небольшое опьянение идет нам на пользу, и заявил, что хочет начать вечером там же, где остановился за обедом. Вечером меня позвали на концерт. Принц приказал мне отправиться к принцессе, после чего, заявил он, мы будем пить, пока не прогорят свечи. Я счел это шуткой, зная, что он не любитель таких развлечений. Но когда я пришел к принцессе, она со смехом заверила меня в обратном и сказала, что сегодня я не уйду от своей судьбы. И действительно, не успели мы сесть за ужин, как принц начал произносить тосты один за другим, и мы должны были следовать за ним. Веселье усиливалось, и даже дамы приняли в нем участие. Все условности оказались отброшены; некоторые господа уходили в соседнюю комнату, чтобы подышать свежим воздухом; я был в их числе. Когда я выходил из залы, то чувствовал себя неплохо, но на воздухе словно погрузился в туман. Пока я отсутствовал, принцесса подменила стоявший передо мной бокал с водой на бокал с шампанским; я уже не разбирал, что я пью, и начал мешать вино с вином. Чтобы завершить дело, принц приказал посадить меня рядом с ним. Он говорил о своих планах на меня и заставлял опустошать бокал за бокалом. Впрочем, все были примерно в таком же состоянии, что и я; дамы слышали от нас массу нежных комплиментов. Наконец, кронпринцесса умышленно или случайно разбила бокал. Это стало поводом для всеобщего веселья и показалось нам достойным подражания. В мгновение ока бокалы полетели во все стороны — хрусталь, фарфор, вазы, зеркала, светильники, посуда разлетались на тысячи осколков. Среди этого буйства лишь принц смотрел на происходящее с веселым спокойствием. Но, когда бесчинство вышло из берегов, он ушел в свою комнату. Принцесса исчезла в тот же миг. Я, к несчастью, не смог найти слугу, который сжалился бы над моей беспомощностью. В итоге я добрался до большой лестницы и упал с нее, оставшись лежать без чувств на нижней ступеньке. Возможно, тут бы мне и пришел конец, если бы не старая служанка, ставшая моим ангелом-хранителем. Она случайно оказалась на месте и, приняв за большого дворцового пуделя, начала обзывать не слишком лестными словами и от души пнула ногой. Заметив, наконец, что я человек и, более того, молодой придворный, она смягчилась и кликнула подмогу. Прибежали мои слуги, отнесли меня в постель, привели врача, открыли мне кровь, перевязали раны и в конце концов привели в сознание. На следующее утро все говорили о трепанации, однако опасения оказались безосновательными. Мне всего лишь пришлось провести две недели в кровати, причем принц милостиво навещал меня каждый день и делал все возможное для моего выздоровления. На следующее утро после моего несчастного случая весь дворец был болен; не было видно ни принца, ни его спутников, и принцесса обедала одна. Я страдал от своих ушибов и имел более чем достаточно времени для моральных размышлений. В Рейнсберге еще долго будут вспоминать этот день, имеющий себе мало равных, поскольку принц, к счастью, не склонен к выпивке. Он приносит жертвы лишь Аполлону и музам, и, может быть, настанет день, когда он воздвигнет алтарь еще и богу войны».

Однако эта плеяда молодых людей, составлявшая компанию молодому кронпринцу в Рейнсберге в беседах и развлечениях, жестоко заблуждалась, если думала, что его восшествие на престол сулит им возвышение. Только после того, как Фридрих стал королем, выяснилось, какие планы зрели в Рейнсберге. Веселая легкость была лишь раковиной, скрывавшей полководца и государственного деятеля.

Фридрих II не пренебрегал своим двором, но последний не играл в его жизни той роли, которая соответствовала бы ожиданиям Бильфельда и других. В письме, направленном из Кюстрина генералу фон Грумбкову, любимцу его отца, кронпринц назвал берлинский двор потрепанным. Первое, что он сделал, придя к власти в 1740 году — постарался придать ему больше внешнего блеска. В 1741 году он приказал изготовить столовый сервиз из массивного золота. В 1764 году этот сервиз был дополнен и стал включать в себя около восьми десятков тарелок, блюд и других предметов стоимостью около 710 тысяч талеров. Его переплавили в 1809 году. Было увеличено число лакеев, их ливреи стали более пышными. На основные придворные должности, остававшиеся вакантными с момента смерти Фридриха I, вновь были назначены подходящие кандидаты. Отмененный отцом придворный церемониал Фридрих II восстанавливать не стал. Он не придавал мелочам этикета того значения, которым они обладали в глазах многих его высокопоставленных современников. Известно, что когда принцесса Лооц-Корсварем начала требовать от него обеспечить ей место перед другими придворными дамами, он отреагировал соломоновым решением: «Пусть самая глупая идет впереди».

Как минимум до начала Семилетней войны у короля сохранялась потребность в приятном обществе. Взяв Бреслау во время Первой Силезской войны, он немедленно приказал устраивать ассамблеи. Эти собрания проводились в доме Локателли, и король сам посещал их каждый вечер. За собранием следовал ужин, на который Фридрих II приглашал самых симпатичных и любезных дам. В мирное время король почти постоянно жил в Потсдаме. Время празднеств при дворе — тогда их называли «карнавалом» — официально начиналось, когда он переезжал из Потсдама в Берлин. Сначала это происходило в начале декабря, позднее — ближе к Рождеству. С этого момента для придворного общества начинался равномерный круговорот праздников, повторявшихся неделю за неделей. В один день прием устраивала царствующая королева, на следующий — королева-мать, дважды давали оперу, затем французский спектакль и бал-маскарад. Седьмой вечер оставался для ассамблей в благородных домах.

В этом расписании находилось место и для больших праздников, таких как бракосочетание принцессы Ульрики с наследником шведского престола или свадьба принца Августа Вильгельма, состоявшаяся 7 января 1742 года. Король поручил барону Бильфельду приветствовать новобрачных речью, в которую поэт по прямому приказу монарха должен был включить ряд скабрезных стишков. Барон Мудрах возложил на принцессу соломенный венок, который та тут же сорвала.

О том, какие развлечения бывали при берлинском дворе за пределами карнавальных недель, нам рассказывает письмо Бильфельда господину фон Мюнхаузену из Потсдама от 15 сентября 1747 года. Там говорится: «Мы провели два последних летних сезона по очереди в Сансуси, Шарлоттенбурге, Ораниенбурге и Рейнсберге. Королевы, принцы и принцессы принимали участие в этих поездках. Все было устроено самым удобным и приятным образом: повсюду пышные сады, балы, иллюминации, фейерверки и королевские пиры. Король всегда весел, он — источник наших радостей. В Рейнсберге мы поставили трагедию "Британник", я изображал Нерона, все другие роли исполняли принцы; принцесса Амалия великолепно играла Агриппину».

Исполнилось и желание Фридриха II привлечь к своему двору Вольтера. Столь высоко почитаемый им поэт жил с княжеской роскошью в чине камергера поблизости от короля в Берлине и Потсдаме. В его задачи входила помощь Фридриху II литературными советами; сам Вольтер говорил о том, что от него требовалось «стирать грязное белье короля» — под этим понималось редактирование стихов монарха. Если при дворе ставились пьесы Вольтера, такие как «Катилина» или «Заир», автор сам играл одну из ролей. Вольтер льстил королю и сочинял принцессам самые прекрасные стихотворные комплименты — и все же сумел быстро вызвать всеобщую неприязнь. Формей писал: «Зимние месяцы Вольтер провел в Берлинском замке, где к нему относились как к фавориту монарха. Принцы, маршалы, министры, посланники, господа высшего ранга искали у него аудиенции, и он отказывал им с презрительным высокомерием». Фридрих II назначил поэту годичное жалованье в 20 тысяч талеров, Вольтер жил на всем готовом, однако его алчность все еще не насытилась. К примеру, он продавал восковые свечи, которые ему поставляли, а все необходимое для освещения воровал из соседних комнат. Еще во Франции он спекулировал на поставках, предназначенных для сражавшейся в Италии армии, заработав на этом 800 тысяч франков. В Берлине он тоже делал гешефты — весьма прибыльные, но не слишком достойные. В одном из процессов, в который он оказался вовлечен в результате своих махинаций, сам Лессинг вынужден был служить ему переводчиком. Фридрих II вскоре стал с презрением относиться к личности человека, чьими произведениями он безгранично восхищался. Ведь помимо алчности, Вольтер демонстрировал и другие недостатки. Он строил козни против французов, которым покровительствовал король, — к примеру, против Мопертюи[37].

В конце концов дальнейшее пребывание Вольтера в Берлине стало невозможным, и в 1753 году он навсегда покинул прусскую столицу. Еще до этого здесь состоялся блистательный праздник, о котором нам повествует его непосредственный свидетель — Бильфельд, писавший о нем 5 сентября 1750 года своему шурину господину фон Штюфену:

«Вы хотите услышать от меня о знаменитой "карусели", состоявшейся в Берлине — увы, к моему собственному сожалению, я ничего не видел. Невозможно быть повсюду одновременно, слишком важные дела удерживали меня в Альтенбурге. Но я расскажу Вам то, что слышал об этом блистательном празднике, для которого так называемый сад увеселений был украшен с пышностью и вкусом.

У входа находилась трибуна для короля, королевского семейства и придворных; рядом на маленькой трибуне сидели судьи турнира и принцесса Амалия, раздававшая призы. С обеих сторон от трибуны возвели амфитеатр для зрителей, вся площадь была освещена тысячами фонарей всех цветов. Среди рыцарей находились принцы Вильгельм, Генрих и Фердинанд, а также маркграф Карл, и все участники были разделены на четыре группы: первая изображала римлян, вторая — карфагенян, третья — греков, четвертая — персов. За каждым предводителем следовали 16 рыцарей; перед ними шла масса слуг в костюмах названных наций и музыкальный хор. Говорят, что здесь никогда не видели подобной роскоши; принцы, рыцари и слуги сверкали серебром, золотом и драгоценными камнями.

Вся процессия собралась на Брайтенштрассе, перед королевскими конюшнями, и при свете факелов прошествовала перед дворцом к определенному ей месту. По условному сигналу рыцари во главе со своими предводителями начали борьбу за приз, пытаясь подцепить своими копьями кольца и головы турок. Судьями турнира были три маршала — Шверин, Калькштейн и Кейт — и государственный министр фон Арним. Именно они присуждали призы, которые вручала принцесса Амалия, ослепительно прекрасная в этот день. Как пишет мой информатор, она была одета в платье из серебряной ткани с бриллиантами, которое делало ее настолько привлекательной, что она казалась неземным созданием. Компанию ей составляли восемь придворных дам, также одетые в серебро. Вольтер был так очарован этим праздником, что прямо на месте сочинил прелестные стихи и преподнес их принцессе.

Сам король, продолжает мой корреспондент, счел этот спектакль столь прекрасным, что повелел повторить его на следующий день, чтобы посмотреть, как он будет выглядеть при свете солнца. Принцы и рыцари с удовольствием согласились, а публика не могла решить, когда же получилось лучше — ночью или днем».

В том году при берлинском дворе было целых две королевы — вдовствующая и правящая. Однако первой дамы здесь не было, поскольку король абсолютно охладел к своей супруге. Элизабет Христина была хорошенькой, но, по словам ее свекрови, «глупа как сноп соломы». В Рейнсберге это, судя по всему, не особенно волновало Фридриха. Но после вступления на престол прежняя семейная жизнь завершилась, и каждый из супругов пошел своим путем.

Король подарил жене Шёнхаузен, где она устроила свою летнюю резиденцию; однажды, в 1744 году, он даже посетил ее здесь. Больше он сюда не возвращался, а она никогда не была в Сансуси. Расставание не сопровождалось ни ссорами, ни бурными сценами; она просто не нравилась ему. Все отзывы из окружения королевы говорят о том, что ее характер оказался не слишком привлекательным. Графиня Фосс и граф Лендорф, жившие с ней на протяжении десятилетий, были полностью согласны в том, что она была вздорной, необычайно бестактной и глупой.

Принцесса Радзивилл пишет, вспоминая свою молодость: «Королева была очень красивой, даже в старости. Она была набожной и занималась благотворительностью. Ее ум был, однако, далеко не блестящим, она с трудом могла выразить свои мысли, так что общение с ней было не слишком приятным». Читая корреспонденцию ее родственников, рассказывающих о своих встречах с ней, постоянно натыкаешься на одни и те же слова: «ужасно», «убийственно», «невыносимо скучно». Лишь в порядке необычайного исключения супруга принца Генриха записала 3 января 1759 года в своем дневнике: «Королева была у меня, и мы не скучали». Ландграфиня Каролина Гессенская писала 18 мая 1773 года из Потсдама своей матери: она наконец научилась не засыпать, когда играет королева. Графиня Фосс называла вечера у королевы «ужаснейшими» для всех их участников — здесь царит чудовищная скука! В воспоминаниях вновь и вновь говорится: «Бедная королева была в ужасно плохом настроении и говорила совершенно безумные вещи».

Фридрих II был достаточно вежлив, чтобы оказывать своей супруге знаки внимания, на которые имеет право королева. Так, он курьерами посылал ей все новости с фронта. Однако всякие личные отношения между ними прекратились, и он не разговаривал с ней даже тогда, когда они встречались при дворе. В придворной жизни Элизабет Христина не играла никакой роли; приемы, которые она устраивала раз в неделю в Шёнхаузене или дважды в неделю в Монбижу, не привлекали практически ничьего внимания.

Весьма трогательно, что из всей семьи она стала единственной, кого глубоко опечалила смерть Фридриха II. Принцесса Луиза Радзивилл писала: «Она оплакивала короля так, словно он ее любил. Она гордилась его славой, гордилась тем, что была его супругой. Это восхищение после его смерти выросло настолько, что она надеялась убедить всех: на самом деле она была куда ближе к своему супругу, чем считалось. Никто не мог вспомнить, чтобы Фридрих II хоть раз заговорил со своей женой. Она писала ему и просила распоряжений, и он несколько раз в неделю выдавал их в письменном виде». Королева занялась переводом различных книг, в том числе песен Геллерта, на французский язык. В 1797 году она скончалась в Шёнхаузене, забытая двором и всем миром.

Вплоть до Семилетней войны короля окружали братья и сестры — в те времена еще молодые и жизнерадостные, охотно отдававшие дань развлечениям. Принц Август Вильгельм был женат на сестре королевы. Тибо пишет о нем в своих воспоминаниях: «Полнота ума, полнота талантов и при этом неотразимая любезность; сочетание этих редчайших качеств принц дополнял необычайной скромностью». Он страстно любил придворную даму Софию Марию фон Панневиц, но она отвергла его, несмотря на нежное взаимное чувство, и вышла за своего кузена Иоганна Эрнста фон Фосса. Принц Генрих в 1752 году женился на красивой и любезной принцессе Вильгельмине Гессенской, принц Фердинанд с 1755 года состоял в браке с маркграфиней Анной Шведтской.

О жизни принцев подробно рассказывают и Бильфельд, и граф Лендорф, которому принадлежат слова о «божественном трио королевских братьев». Граф Калькрейт писал в своих воспоминаниях о 1752 годе: «В Потсдаме тогда собралось самое блистательное общество». Принц Генрих, майор фон Блументаль и их товарищи подняли шестнадцатилетнего гвардейского лейтенанта Калькрейта в полночь с кровати, чтобы познакомиться с ним. «Принцу я понравился, и с тех пор он относился ко мне с величайшей милостью. В его доме я видел самое блистательное общество, которое предпочитали даже окружению короля. Я присутствовал на всех великолепных праздниках, которые устраивали принцы». Калькрейт рассказывает об «обезьяньем празднике», все участники которого оделись в серый бархат и изображали обезьян. Граф Лендорф описывает ужин, который давал в 1754 году принц Август Вильгельм: дамы пришли на него, переодетые кавалерами, а кавалеры — в женских платьях. Особенно забавно выглядел на этом маскараде граф Шафгоч, епископ Бреслау. Бильфельд в длинном письме из Берлина от 11 декабря 1753 года разъяснял своей сестре суть этих праздников, которые всегда проходили по определенной программе:

«В последнее время у нас было множество праздников, в которых я тоже принимал активное участие и подробное описание которых заняло бы целую книгу. Особенного упоминания заслуживает "остров удовольствий": каждый получил свою роль и четкие предписания по поводу костюма. Меня принц Вильгельм назначил Аполлоном и поручил обратиться со стихотворной речью к принцессе Дармштадтской. На широкой галерее принц устроил амфитеатр для зрителей, а в примыкающем зале организовал сцену, которая изображала остров, обрамленный арками из цветов. Окрестности острова полили водой. Действующие лица представляли частью богов, частью искусства и науки.

Каждый стремился проникнуться своей ролью. Принц Генрих появился в облике Орфея, вместе с ним в качестве Евтерпы — девица фон Мерьен; принц играл на лютне, его спутница пела. За ними следовала Поэзия, после ухода которой я в роли Аполлона обратился к принцессе с упомянутой маленькой речью. Затем были Живопись, Скульптура и Архитектура; принцессе они вручили рисунки и другие произведения искусства. После этого дамы и кавалеры разыграли акт из одной трагедии, другие представили комедию и завершилось все очень симпатичной пантомимой, исполненной пажами. Прежде чем приступить к трапезе, мы играли в карты за разными столами. В десять часов вечера гофмаршал пригласил нас на ужин на "острове увеселений". Каждый кавалер составил пару с дамой.

Мне выпала завидная партнерша — София фон Данкельманн, изображавшая Минерву. Войдя в зал, мы увидели стол посреди острова, казалось, окруженного водой. Арки были освещены, на столе стояли великолепные яства. Беседа была оживленной, каждый вошел в свою роль. Мы сидели за столом, пока не начался бал, который и стал завершением этого восхитительного праздника. На прощание принц Вильгельм сказал: "Господа и дамы, как жаль, что этот чудесный день уже завершился!" Никто не умеет устраивать развлечения с хорошим вкусом так, как этот принц.

Поскольку я не боюсь наскучить тебе, дорогая сестра, хочу еще рассказать, что недавно у принца Генриха в Рейнсберге представляли французский двор в юные годы Людовика XIV. Главное намерение принца заключалось в том, чтобы изящно преподнести наследственной принцессе Дармштадтской несколько старых китайских лакированных изделий. Ей была поручена роль Анны Австрийской, и сиамский посланник принес ей подарки, а молодому королю — столь любимые им сладости. Были привлечены все возможные тексты и гравюры для того, чтобы достоверно изобразить людей того времени и одеться по тогдашней моде. Придворная дама принцессы, девица фон Форкаде, — в самом нежном возрасте, по сути, еще ребенок — изображала короля Людовика. Принц Вильгельм в роли канцлера носил чудовищный парик и длинные черные, волочащиеся по земле одежды. Принц Генрих изображал кардинала Ришелье[38] в соответствующей накидке. Остальные придворные, сотня швейцарцев и слуги были одеты в точные костюмы прошлого столетия.

В праздник были вовлечены все, включая горничных. Прекрасная летняя ночь усилила очарование; мы отправились к колоннаде у озера. На одном конце ее был установлен королевский трон. Нам всем казалось, что мы перенеслись в самую блистательную эпоху французской истории. Были слышны возгласы: "Канцлер здесь! Появился кардинал! Королева-мать! Молодой король!" Все заняли предназначенные им места, Людовик сел на трон рядом со своей матерью. Мгновение спустя вдали на озере показались две барки с пестрыми вымпелами и сотнями огней. Они доставили сиамского посланника с подарками; я никогда не видел ничего более оригинального. Его одеяние, как и костюмы переводчика и свиты, было великолепным.

Стоило баркам причалить, как посланник спрыгнул на берег и со своими спутниками пошел к колоннаде, где его встретили первые лица двора, а церемониймейстер проводил к королю. Сиамец произнес речь на своем языке, переводчик перевел ее, после чего были вручены верительные грамоты и подарки. Принц Вильгельм в роли канцлера выступил с ответным словом, довольно долгим. Чтобы подразнить принца Генриха, он сказал буквально следующее: королева-мать принимает подарки как доказательство дружбы, а не из-за их ценности, ибо (я цитирую дословно): "Стул в уборной королевы, при всем уважении, покрыт более тонким лаком, чем все эти безделушки". Это вызвало всеобщий громкий смех. Господину посланнику продемонстрировали все прелести ярко освещенного дворца и сада; после этого все поужинали за маленькими столами.

Еще один сюрприз приготовила девица де Мерьен: незаметно покинув зал, она надела черное платье с огненно-красным поясом и причудливой мишурой. Несколько мгновений спустя французскому двору доложили, что прибыла шведская королева Христина в сопровождении Мональдески[39], чтобы нанести визит королю. Все поднялись, чтобы встретить ее. Де Мерьен продумала свою роль до мелочей и великолепно играла ее. После ужина состоялся бал, на котором танцевали соответствующие эпохе танцы.

Я никогда не закончу свой рассказ, дорогая сестра, если попытаюсь описать все, что устраивали принцы в подобном роде в последние года. Однажды они представили аутодафе в Гоа: мы с принцем Генрихом изображали ложно обвиненных и приговоренных к сожжению. На других празднествах действие разворачивалось в серале или на Олимпе, на Елисейских полях или в монастыре. Изображали похищение пастушки, разыгрывали сцены из "Дон Кихота", рыцари боролись за принцессу и так далее. Во всех случаях был налицо непревзойденный гений принцев, касающийся любой сферы — они велики на войне и любезны в узком кругу приближенных».

Конец этим радостям навсегда положило начало третьей Силезской войны[40]. Королева-мать и принц Август Вильгельм умерли, принц Фердинанд вернулся с войны хронически больным. Осиротевший дамский двор тихо жил в Магдебурге, ограниченный в своих движениях. Графиня Фосс, граф Лендорф и супруга принца Генриха называли эти годы «магдебургским заточением». Впрочем, в 1760 году граф Лендорф писал: «В блестящем обществе совершенно не чувствуются ужасы войны». И еще год спустя: «Многие дамы щеголяют в красивых новых платьях, хотя самые простые вещи выросли в цене в четыре раза». «Все умирают от голода и ограничивают себя во всем, и здесь идет страстная игра», — двор развлекался, насколько позволяла ситуация. Прусских кавалеров в этом кругу заменили пленные вражеские офицеры, отосланные в Магдебург. У супруги принца Генриха гости однажды накрасили себе веки, и «эта шутка дала нам много поводов для смеха», как писала она сама. У принцессы Амалии танцевали менуэт — кавалеры оделись дамами, дамы кавалерами. «Мы думали, что умрем со смеху», — говорилось в дневнике.

После Губертусбургского мира королевская семья вновь смогла вернуться в Берлин и окрестные замки. Но общество уже изменилось. Фридрих II стал, по словам Лендорфа, чужаком при собственном дворе; тяготы долгой войны состарили его, и повсюду, где он появлялся, король распространял вокруг себя холод. Он приглашал своих племянников и племянниц в Берлин и радовался их юности. В одном письме он сравнивал себя с каплуном, которому доверили молодых птенцов для воспитания и который смог в конце концов сам себя убедить в том, что это его собственные дети.

Однако действительно сердечных отношений со стареющим монархом не было ни у кого. Этому мешал уже самый стиль его общения с родственниками и шутки, которые он позволял себе по отношению к детям своего брата Фердинанда. К примеру, во время крещения принца Августа он после завершения церемонии взял купель и целиком вылил ее на голову маленькому принцу Луи Фердинанду.

Принцесса Луиза Радзивилл рассказывает о том, каким важным событием стало для нее первое приглашение к королю. Пятнадцатилетнюю девушку одели в особое платье, причесали, напудрили, украсили цветами и накрасили, «потому что король не любит бледные лица». Последующие события она описывает исключительно красочно. «Пока все общество ждало короля, королева облокотилась на комод — из-за больных ног она с трудом могла ходить. Король остановился у дверей, чтобы побеседовать с обер-гофмейстершей госпожой фон Канненберг. Он довольно громко осведомился о здоровье королевы и приказал просить ее садиться (она этого не сделала), после чего с поклоном прошел мимо своей супруги. Принцессу Пруссии он смерил строгим взглядом. Ему очень не нравились ее образ жизни, ее привычки и туалеты, он неоднократно делал ей упреки, а в последние годы жизни совершенно поссорился с ней. Принцесса со своей стороны сделала очень раздраженное лицо и что-то цедила сквозь зубы сама себе. Не обращая на нее внимания, Фридрих подошел к моей кузине Фридерике, обратился к ней весьма милостиво и похвалил ее. В заключение он побеседовал с принцессой Брауншвейгской, шутил с ней и спросил, позволит ли она следующему году пройти, не попросив его быть крестным. Она была замужем уже двадцать лет и оставалась бездетной. После всех этих разговоров король встал рядом с дверями в обеденную залу; королева, принцессы и остальные дамы прошли мимо него. Во время десерта Фридрих II по очереди пил за здоровье каждой из присутствовавших принцесс. Чтобы сообщить о своем тосте, он посылал к принцессе пажа; та поднималась и делала реверанс».

Как свидетельствует этот рассказ, даже в узком кругу королевской семьи все шло не слишком гладко. Что уж говорить об официальных церемониях, страдавших от экономности монарха. Состарившись, король последовал примеру своего отца и стал скаредным.

Лорд Мальмсбери, будучи посланником в Берлине, присутствовал в 1767 году на свадьбе князя Франца Дессауского с Луизой Бранденбург-Шведтской. Он с изумлением докладывал о скупости короля: «Все покои, кроме предназначенных для ужина и карточной игры, были освещены лишь одной-единственной свечой. Сам ужин был плох и без десерта, вина скверные и в небольшом количестве. Когда я после танца попросил вина и воды, мне ответили, что вино закончилось, но мне могут налить чаю. При этом стоит отметить, что праздник не был из числа публичных, куда допускают всех и где подобные ограничения извинительны. Нет, присутствовали только персоны определенного ранга, иностранные дипломаты и некоторые путешественники. Я сам видел, как король давал слугам указания по освещению бальной залы и говорил им, где и как зажигать огни. Пока это происходило, королева, королевская семья и все общество вынуждено было ждать в потемках, поскольку Его Величество запретил зажигать свечи, пока ужин не закончится. Никто не отваживается ничего предпринять по собственной инициативе. Во время всех придворных праздников король сам все решает, вплоть до числа и размера восковых свечей».

После войны вокруг монарха, буквально растворившегося в работе, с каждым годом оставалось все меньше людей. Фридрих II вставал в четыре часа утра летом и в пять часов зимой и работал за столом — один или с секретарями кабинета — вплоть до вахтпарада. Приняв его и выдав пароль, он в полдень садился за стол; в трапезе обычно участвовало от 12 до 14 персон. Около десяти часов вечера он уходил в свои покои, чтобы еще несколько часов читать или писать. Свой организм он приучил обходиться пятью часами сна.

Радостями, которые оставались с ним до последнего, были музыка и застолья. Он виртуозно играл на флейте, однако исполнял лишь концерты Кванца. Последний сочинил для короля около трехсот произведений, и монарх играл их одно за другим. Чарльз Берни присутствовал в 1772 году на концерте в Сансуси и отозвался от венценосном музыканте таким образом: «Король играл соло концерта для флейты с большой точностью. Его манера исполнения ясная и ровная, его пальцы искусны, его вкус безупречен. Я был очень обрадован и даже удивлен тем, как прекрасно он сыграл аллегро и как страстно выразился в адажио. В некоторых моментах он превзошел всех любителей и даже профессиональных флейтистов, которых я слышал. Его Величество сыграл один за другим три сложных и длинных концерта, все с одинаковым совершенством». В качестве иллюстрации можно привести концерт Менцеля для флейты, в котором этот великий композитор передал эпизоды жизни короля.

За столом Фридрих, как некогда уже в Рейнсберге, собирал весьма изысканное общество и остался верен этой привычке на протяжении всей своей жизни. Бильфельд писал 20 мая 1746 года из Потсдама: «Я часто трапезничаю с королем в узком кругу. Это большая честь, но еще больше то удовольствие, которое испытываешь, слушая короля и тех выдающихся людей, которые составляют ему компанию. Думаю, во всей Европе не сыскать столь интеллектуального общества. Фридрих полностью откладывает в сторону свою корону, он весел и любезен с теми, кто смеется и шутит, и мы, в свою очередь, откладываем в сторону то обличье, которое обычно надевают на себя придворные в присутствии повелителя. Сердца открываются, ничто не сковывает дух. Иногда король с удивлением слышит, что часы бьют два часа ночи — ему казалось, что прошел всего один час».

Земные радости богато накрытого стола Фридрих II тоже умел ценить. Он ел много, с аппетитом и вкусно. На его обеденном столе обычно стояло восемь блюд: четыре французской кухни, два итальянской и два приготовленных особо по вкусу короля. Он любил тяжелые, перченые, острые блюда: поленту, паштет из угря, «бомбу Сарданапала» (белая капуста с нарезанным салом, колбасками, чесноком и шафраном).

Любовь к трудноперевариваемым блюдам сохранилась у короля даже тогда, когда его здоровье уже не позволяло справляться с ними. «Фридрих II прожил бы дольше, если бы отказался от паштета из угря», — писал Мирабо, рассказывавший, что еще накануне смерти король съел омара. Нарушения диеты испортили немало крови врачам, которые лечили Фридриха II. Однако здесь им пришлось бороться с противником, который оказался сильнее их. Во время последней болезни монарха в Потсдам вызвали знаменитого врача фон Циммермана. Он спросил у адъютанта, каков аппетит короля. На это генерал граф Гёрц ответил: «Король сегодня, 30 июня, съел очень много супа — как обычно, очень крепкого и острого бульона. К супу он взял большую ложку тертого муската и имбиря. После этого он съел большой кусок "говядины по-русски" — то есть вымоченной в половине кварты крепкого алкоголя (изобретение полковника Пинто). К этому добавилось большое итальянское блюдо, состоящее наполовину из турецкой пшеницы и наполовину из пармезана; его поливают чесночным соусом и пекут в масле, пока не появится нежная корочка толщиной в палец. Это блюдо называли полентой — его привез в Сансуси лорд Маришаль, а король лично усовершенствовал рецепт. В конце концов король похвалил свой хороший аппетит — по его словам, этому способствовал рекомендованный мной львиный зев — и решил закончить трапезу полной тарелкой паштета из угря, такого острого и пряного, что казалось, он испечен в аду. Еще за столом он заснул и начал биться в конвульсиях». В другой раз король съел массу охлаждающих фруктов, в особенности дынь, и множество всяких сладостей. Повара были его самыми опасными врагами.

На королевскую кухню выделялось 12 тысяч талеров. Здесь насчитывалось 24 повара, которым руководили придворные кухмистеры Джоярд и Ноэль. Последний пользовался столь большим расположением короля, что Фридрих II в 1757 году взял его с собой в Бреслау. Каждое утро после завтрака королю представляли меню на день, и он выбирал обеденные блюда — как для себя, так и для придворных и слуг. Он был весьма точен и однажды написал своему камердинеру Фредерсдорфу: «Повара не должны воровать половину ингредиентов, иначе каждый день придется тратить на 11 талеров больше». Из питья король предпочитал другим напиткам бордо и мозельское, но соблюдал умеренность и хватал лишку разве что с крепким кофе, который очень любил.

Единственной уступкой, которую Фридрих II сделал своему возрасту, был отказ от вечерней трапезы, которая теперь устраивалась только в случае визита почетных гостей. Тогда вместо обычных восьми блюд готовилось до тридцати. Король очень любил свежие фрукты, и в его комнатах всегда стояли несколько тарелок с ними. В его теплицах фруктовым деревьям уделяли особое внимание, и уже в декабре он получал первые вишни — каждая обходилась в два талера.

В остальном потребности короля были столь скромными, что современники называли их спартанскими. Пюттер сообщает, что во время визита к герцогу Готскому монарх «привез с собой собственную, очень простую полевую кровать, состоявшую лишь из нескольких железных прутьев и небольшого количества белья. Его ночной костюм — камзол из зеленого бархата, покрытый испанским нюхательным табаком. Вместо ночного колпака он использовал дырявую салфетку. Кроме этого, у него была с собой лишь флейта и маленький запас ананасов».

Путешественники с удивлением видели, что весь гардероб короля состоит из двух синих камзолов с красными отворотами, подкладка одного из которых уже износилась. К этому добавлялись два желтых жилета, густо усыпанных испанским нюхательным табаком, и три пары желтых штанов. Для особых случаев имелся синий бархатный костюм, расшитый серебром; однако к тому моменту, когда его видели английские туристы, этому костюму уже исполнилось десять лет. При этом нужно вспомнить, что в то время господа тоже носили шелк, бархат и вышивку, пудрились и красились. Король же уже при жизни стал легендой — «старым Фрицем».

Англичанин Мур, посетивший прусский двор в семидесятые годы, оставил следующее описание короля: «Фридрих II не похож ни на один из своих портретов. Когда он беседует, его лицо становится удивительно одухотворенным. Он весьма сутул, его голова всегда наклонена в сторону. Его голос во время беседы — один из самых чистых и приятных, какие я когда-либо слышал. Его одежда практически не меняется: синий камзол с красными отворотами и подкладкой, желтый жилет и желтые штаны. Он постоянно носит сапоги со складками на лодыжках, которые уже скорее темно-коричневые, чем черные. Волосы он завивает в косичку, а по бокам сворачивает в букли. Эти букли весьма небрежно свернуты и плохо напудрены, видимо, парикмахер сильно торопился. Его шляпу сочли бы в Англии слишком большой — но она не больше тех, которые носят офицеры прусской кавалерии. Одно из больших боковых полей этой шляпы обычно повернуто вперед и находится над глазами, а передняя складка, напротив, смотрит вбок».

Единственной страстью, которую позволял себе Фридрих Великий, был нюхательный табак. Он пользовался им столь часто, что его одежда всегда носила на себе отпечаток этой привычки. Говорят, что когда он для встречи с императором Иосифом в Нейссе надел белую австрийскую униформу, уже час спустя она была полностью выпачкана табаком. Король также питал слабость к красивым табакеркам. Французский посланник Тибо пишет в своих воспоминаниях о двадцати годах, проведенных при берлинском дворе: «Я видел у него лишь один предмет роскоши — табакерку. Говорят, их у него было полторы тысячи, в том числе вещи удивительной красоты.

Нюхал он только испанский табак». Современник монарха Фридрих Николаи уменьшает чисто табакерок до 300 штук, однако оценивает их в 1,75 миллиона талеров. По его словам, некоторые стоили две и даже десять тысяч талеров. После смерти короля обнаружилось 120 табакерок, украшенных бриллиантами; семь самых дорогих, оцененных в 10 тысяч талеров каждая, Фридрих II лично распределил в своем завещании. Король испытывал примечательную слабость к силезскому хризопразу — непрозрачному камню грязнозеленого цвета, из которого он приказывал делать табакерки, украшая их великолепными бриллиантами. Фридрих II не только коллекционировал их, но и дарил по обычаю того времени. В 1762 году ювелиры Йордан изготовили для него золотую табакерку с его портретом в бриллиантах, стоившую шесть с половиной тысяч талеров. Если у короля было плохо с деньгами, он дарил табакерки из тонкого золота без камней и говорил: «Дружба повышает ценность».

Как позволяют судить рассказы принцессы Луизы Радзивилл, король в последние годы жизни поссорился со своей семьей. Лучше всего у него оказались отношения с сестрой Амалией, аббатиссой Кведлинбурга, жившей в Берлине. Придворные сплетни более позднего времени говорили о ее страстной любовной связи с Фридрихом фон дер Тренком. Мы уже не знаем, что здесь правда, а что выдумка; герой этого романа в своих воспоминаниях высказался с такой деликатностью, что у читателя остается выбор: верить или не верить слухам. Если Фридрих II устраивал в Потсдаме праздники, на которых предполагалось присутствие дамы, он звал не королеву, а принцессу Амалию. Последняя в преклонных годах внешне настолько напоминала своего брата, что маленький принц Луи Фердинанд в лицо назвал ее «старой ведьмой». Она пугала не только детей: взрослые тоже скорее боялись, чем ценили ее. Господин фон Кальтенборн называл ее «одной из самых ужасных женщин, каких только видел наш век». Графиня Фосс отзывалась о ней как о «злой фее, которая принесла нам много проблем и неприятностей».

С принцем Фердинандом отношения у монарха были прохладными, но корректными. Этот самый младший из братьев короля считался дурачком. Еще в 1756 году французский посланник писал о нем: «Его доброта объясняется лишь его весьма ограниченным умом». Он жил вместе с семьей во Фридрихсфельде под Берлином или во дворце ордена иоаннитов на площади Вильгельмсплатц, полностью под каблуком своей жены. Как утверждали злые языки, настоящим отцом всех его детей был граф Шметтау.

Хуже всего у Фридриха II были отношения с принцем Генрихом — возможно, потому, что братья оказались слишком похожи во многих отношениях. Принц Генрих был очень честолюбив и считал себя крупным полководцем и дипломатом. Он полагал, что король недооценивает его таланты, и все время страдал от необходимости оставаться в тени брата. Это еще больше испортило его характер, и без того не отличавшийся приятностью. Мирабо писал о нем: «Принц Генрих не может контролировать ни выражение своего лица, ни движения; он фальшив и все же не может лицемерить; у него есть ум и даже талант, но нет способности самостоятельно мыслить. Маленькие средства, маленькие идеи, маленькие страсти, мелочные взгляды — все мелко в душе этого человека, в то время как его ум способен на большое, но без всякой методичности. Высокомерный как парвеню, тщеславный как человек, не имеющий оснований притязать на восхищение других, он не умеет ни руководить, ни действовать под руководством других. Он служит прекрасным примером тому, как мелкий характер может убить большие интеллектуальные способности».

Двор Генриха располагался в Рейнсберге в красивом дворце, который король приказал построить для него в Берлине после Семилетней войны (сегодня там университет). В соответствии со склонностями принца, при его дворе погоду делали красивые юноши, такие как музыкант Мара, муж певицы Шмелинг. Вынудив брата, несмотря на его отвращение к противоположному полу[41], вступить в брак, Фридрих II обошелся с ним так же, как отец обошелся с ним самим. Генрих должен был жениться на гессенской принцессе; говорят, он предоставил своему адъютанту решать, какую из сестер выбрать.

Принцесса Вильгельмина Гессен-Кассельская была красивой, любезной и одаренной, король называл ее «самой очаровательной в мире», весь двор восхищался ею. Но что это могло дать ей, если ее супруг оставался холоден, как лед? Четырнадцать лет они кое-как прожили друг с другом, и неясно, почему они в конце концов развелись. Они расстались в 1766 году; она продолжала жить в правом крыле дворца, он в левом. Они не виделись, а если встреча была неизбежной — не общались друг с другом. Жребий принцессы был печален. Принцесса Амалия писала 31 мая 1769 года ландграфине Гессен-Дармштадтской: «Пока Генрих устраивает празднества, его жена не ест досыта, сидит одна и вместе с придворными дамами скучает до смерти». Бедняжка долго влачила такое существование, скончавшись лишь через шесть лет после своего мужа — 8 октября 1808 года.

Принц Генрих, который, как и его старший брат, вырос под влиянием французской культуры, сохранил любовь к ней до самой смерти. В последние годы XVIII века Рейнсберг стал прибежищем французских эмигрантов.

В этих условиях, по словам принцессы Луизы Радзивилл, смерти короля ждали как избавления. Даже появление в Берлинском дворце в июне 1786 года Белой дамы, которую видели королева и ее придворные, вызвало не столько страх, сколько надежду[42]. Принцесса Радзивилл писала: «На королевскую семью смерть Фридриха II не произвела большого впечатления. Фридрих Вильгельм II мог по праву считать ее концом своего долгого рабства».

Преемнику Фридриха Великого действительно на первых порах пришлось легче, чем можно было бы предположить. Его вступление на трон народ приветствовал с воодушевлением — хотя бы потому, что это наконец-то была перемена. Вся страна, от наследника престола до последнего привратника, слишком долго стенала под гнетом старого тирана из Сансуси, и его уход со сцены вызвал вздох облегчения — как минимум у тех, кто жил под его скипетром.

Фридрих Вильгельм II, сын принца Августа Вильгельма, был статным мужчиной, выглядевшим почти как Геркулес и, как это часто случается у людей с подобным телосложением, мягким и доброжелательным по своему характеру. Он любил веселье и покорял все сердца уже тем, что обращался к людям не «он», как все его предшественники, а на «Вы». До смерти Фридриха II наследник престола обязан был жить в Потсдаме, где старый король обращался с ним исключительно дурно. Дядя считал племянника ленивым, переменчивым и своенравным и, будучи в плохом настроении, называл его «отбросом семьи». Мирабо, суждения которого носят некоторый отпечаток неудачи его дипломатической миссии в Берлин, называл Фридриха Вильгельма II глупым: «У него ни ума, ни воли, он не способен к целенаправленным действиям, не трудолюбив, и героическая в нем в лучшем случае гордость, если не считать ее скорее мелкобуржуазным тщеславием. Вкус у него — как у свиньи Эпикура, он ни к чему не относится с ненавистью, да и с любовью тоже».

Как Фридрих Вильгельм I когда-то держал своего сына на голодном пайке, так и Фридрих II неизменно выделял наследнику столь мало денег, что тот все время испытывал финансовые затруднения и не вылезал из долгов. Иоганн Христиан фон Вёльнер искусно использовал неприязнь принца к королю, чтобы настроить его против всей правительственной системы Фридриха II. Этот разносторонне одаренный и энергичный человек познакомился с будущим королем, состоя в ордене розенкрейцеров, и с 1781 года находился с ним в постоянном общении. Он писал меморандумы, резко критиковавшие все внутриполитические меры и требовавшие полного отхода от фридриховского наследства. Именно по инициативе Вёльнера Фридрих Вильгельм II немедленно изменил финансовую систему, а также стал враждебно относиться к Просвещению, которое до этого воспринималось в Пруссии терпимо.

Контраст с прежними временами стал еще более ощутимым от того, что новый король не разделял любви своего дяди ко всему французскому и подчеркивал свое немецкое происхождение. В таких высказываниях легко узнавали влияние графа Герцберга. Во всем происходящем проявлялась не твердость нового правителя, а скорее откровенная слабость характера, неспособного противостоять сильной воле. У Фридриха II не было ни любимцев, ни фавориток. Его преемник окружил себя целым кольцом таковых, из которого уже не смог высвободиться.

Фридрих Вильгельм II — опять же, в противовес своему предшественнику — был таким поклонником прекрасного пола, что его можно назвать рабом чувственности. К несчастью, обе его жены плохо подходили ему. 14 июля 1765 года он женился на принцессе Элизабет Брауншвейгской, живой и веселой молодой женщине, подарившей ему единственную дочь — будущую герцогиню Йоркскую. Когда мальчика так и не удалось произвести на свет, циничный старый король, говорят, предложил принцессе попробовать с другим отцом; на эту роль был назначен барон Эдельсгейм. Правда это или нет, но образ жизни веселой юной дамы вызвал такое возмущение, что принцы Генрих и Фердинанд заявили, что не признают законными наследниками рожденных ею детей. Когда же ее застали в пикантном положении с парикмахером, развод стал неизбежным. Он последовал в 1769 году; принцессу отправили в Штеттин, где она умерла только в 1840 году.

Второй женой принца Фридриха Вильгельма стала принцесса Фридерика Гессен-Дармштадтская. Такое решение Фридрих II принял в первую очередь потому, что высоко ценил ее мать, «великую ландграфиню». Однако, похоже, дочь практически не унаследовала таланты своей матери. У нее не было ничего такого, что могло бы привлечь ее супруга. Мать снова и снова писала ей: «не чеши голову», «не ковыряй в носу», «чисти зубы», «причесывайся с самого утра», «надевай чистое белье», «будь чистоплотной до крайности». Но уже само это постоянное повторение материнских советов показывает, что они не шли впрок. И это было еще не все — принцессе недоставало такта. Своему супругу она устраивала сцены на глазах у всего двора, она рассорилась с остальными членами королевской семьи. Как писала принцесса Луиза Радзивилл, «она была лишена чувства порядка в своем расписании дня, своем туалете и всех своих привычках, так что принц в итоге решил не пытаться строить с ней планы совместного времяпрепровождения».

Поскольку Фридрих Вильгельм II не нашел желаемого у своих супруг, он компенсировал это иным путем — наследнику престола, даже испытывающему недостаток в деньгах, это несложно. В лице дочери трубача Вильгельмины Энке он встретил личность, которая, казалось, идеально дополняла его собственную. Он дал ей воспитание в Париже, выдал замуж за своего камердинера Рица и сохранил верность до последнего вздоха. Иностранцы говорили о ней как об образцовой вакханке. Она сумела стать совершенно необходимой для принца и будущего короля. Отношения укрепились, когда в 1778 году Вильгельмина подарила своему возлюбленному сына, впоследствии получившего титул графа фон Марк. Мальчик скончался в 1787 году, однако величественный памятник, сооруженный на его могиле Шадовом, не дает нашим современникам забыть о нем[43].

Впрочем, мадам Риц не смогла полностью завладеть сердцем короля. После вступления на престол Фридрих Вильгельм II воспылал страстью к фрейлине своей супруги — Юлии фон Фосс. Мирабо характеризовал ее как «весьма уродливую» и даже цвет лица предпочитал называть не светлым, а тусклым. Впрочем, он не отрицал красоту ее бюста. Принцесса Луиза Радзивилл, хвалившая Юлию за ее любезность и золотое сердце, вынуждена признать, что та была исключительно неуклюжей, не отличалась красотой, а ее рыжие волосы дополнялись красным носом. Фридрих Вильгельм II поначалу тоже счел ее безобразной, но затем его привлекла оригинальность ее характера. По-настоящему же разожгло чувства короля сопротивление, которое он встретил при первых попытках сближения.

Уже в 1786 году страсть монарха не была тайной ни для кого при дворе. Фрейлина фон Фосс оставалась неприступной — неизвестно, происходило ли это из-за полного отсутствия сердечной склонности, по причине набожности или на основании тонкого расчета. Однако ее семья активно обрабатывала ее, не желая терять преимуществ, сопряженных со статусом родственников фаворитки. Ей внушали, что она «должна пожертвовать собой во благо государства». В конце концов угрызения совести удалось успокоить благодаря «браку левой руки»[44]. Кальвинистское духовенство сослалось на прецедент Филиппа Великодушного[45] и разрешило королю двоеженство. От королевы откупились сотней тысяч талеров, и 7 мая 1787 года свадебная церемония состоялась. Юлия фон Фосс получила титул графини Ингенхайм и поселилась в Сансуси в покоях, которые еще совсем недавно занимал Фридрих Великий.

Однако графине не удалось свергнуть госпожу Риц, и даже смерть маленького графа фон Марк только сильнее привязала короля к ней. При дворе графиня Ингенхайм подвергалась постоянным нападкам со стороны камердинера Рица, и даже когда она в 1789 году скончалась, ходили слухи, что именно он отравил ее. После ее смерти началось настоящее соревнование за расположение короля. Поначалу казалось, что выигрывает девица фон Фирэк, однако затем победительницей оказалась графиня Дёнхоф. Она подарила королю нескольких детей, получивших титул графов фон Бранденбург. Но с Вильгельминой Риц она не смогла поделать ровным счетом ничего.

Не столь мягкая, как Юлия фон Фосс, графиня Дёнхоф вступила в ожесточенное соперничество с дочерью трубача и устраивала королю столь бурные сцены ревности, что в конце концов Вильгельмину пришлось удалить от двора. В 1795 году госпожа Риц отправилась в путешествие в Италию, и по этому поводу король наградил ее титулом графини Лихтенау. Ранее госпожа Риц не придавала значения титулам, однако в Италии она хотела посетить неаполитанский двор, и в этом благородном окружении ей был нужен соответствующий статус. Вернувшись, она устроила большой прием, на котором среди гостей присутствовал даже кронпринц. Именно она ухаживала за королем во время его последней болезни и закрыла усопшему глаза. После этого эпоха ее счастья завершилась. Полковник фон Цастров и майор фон Клейст арестовали ее. Министры граф Гаугвиц и фон дер Шуленбург-Кенерт, которым она покровительствовала, бросили ее в беде. Рассчитывать на справедливый суд не приходилось; три месяца ее держали взаперти в Мраморном дворце, а потом конфисковали все имущество. Поскольку ей так и не удалось предъявить никаких обвинений в преступных деяниях, ее в конце концов отослали в Глогау с пенсией в четыре тысячи талеров. Здесь она несколько лет спустя вышла замуж за актера и поэта Франца фон Гольбейна, который был намного моложе нее. Скончалась она в 1820 году в Берлине, забытая всеми.

Наряду с Вильгельминой Риц, огромную роль в окружении монарха играл генерал фон Бишофсвердер — его неизменный спутник. Красивый, статный мужчина, к тому же хорошо образованный, он смог увлечь короля той аурой таинственности, которую распространял вокруг себя. Розенкрейцер и алхимик, он поддерживал связь со всеми тайными обществами своего времени, у которых за мистериями и ритуалами скрывалось желание влиять на текущие события. Фридрих Вильгельм II отличался умственной ленью и не любил напрягаться; в его комнатах все лежало в беспорядке, и даже пажи легко могли прочесть важнейшие бумаги. Мирабо раздражался из-за того, что император ежедневно получал точные известия о происходящем при берлинском дворе: по словам французского наблюдателя, за сотню луидоров можно было узнать все государственные тайны тогдашней Пруссии.

Неприязнь Фридриха Вильгельма II к серьезным делам и недостаток образования у монарха позволяли его окружению легко эксплуатировать его склонность к сверхъестественному. Бишофсвердер принадлежал к небольшому кружку людей вокруг монарха, утверждавших, что могут поддерживать связь с миром духов. Загородный дом графини Лихтенау и павильон в парке Шарлоттенбурга использовались для спиритических сеансов, где королю демонстрировали видения и давали возможность пообщаться с тенями усопших близких. Фокусы, которые устраивали чревовещатели и ловкачи, были довольно примитивными, однако король принимал все за чистую монету и позволял подобным людям управлять собой.

Законная жена часто не видела Фридриха Вильгельма II неделями и месяцами. Своим привычкам она не изменила, и Мирабо однажды назвал ее самой неуклюжей королевой в Европе. Ущерб, нанесенный монархом ее достоинству, она так и не могла исправить. Фридрих Вильгельм II полностью отпустил бразды правления и не был способен поддерживать порядок даже в своем собственном доме. Административная система находилась в полном хаосе, и королева часто не получала даже самых необходимых вещей.

В первые годы после смерти Фридриха II жизнь при дворе стала блистательной, балы и маскарады следовали друг за другом. 7 августа 1789 года в берлинской опере состоялся большой праздник, в котором приняли участие все принцы и принцессы; сцена изображала Олимп. Свежим ветром стало появление при дворе двух мекленбургских принцесс. Принцесса Луиза вышла за кронпринца, Фридерика — за принца Луи. В душную атмосферу двора, находившегося под властью фаворитов и фавориток, они принесли элемент чистоты и достоинства, которого давно не хватало в Берлине. Кронпринцесса вскоре смогла покорить все сердца, и только с королевой у нее были трения, поскольку старая дама не сумела найти с молодостью общий язык. Когда обе мекленбургские принцессы в первый раз танцевали вальс, королева была возмущена этим «бесстыдством» и запретила своим дочерям подражать невесткам. В дальнейшем она демонстративно отворачивалась, видя этот танец.