Немецкие дворы XVIII столетия

Глава 4. Бавария и Пфальц

На баварском престоле в начале XVIII века сидел князь, которого можно назвать копией Августа Сильного. Вместе с названным монархом курфюрст Макс Эмануэль воплотил в Германии идеал великого правителя, принятый в то время, когда все современники смотрели на версальский двор «короля-солнца» как на образец для подражания. Государство представлялось лишь трибуной для князя, главным проявлением власти — внешняя пышность и роскошь. Баварский курфюрст не только внешне соответствовал этому идеалу, но и обладал теми же природными качествами, что его саксонский современник. Макс Эмануэль был красив и статен, а также прекрасно владел всеми рыцарскими искусствами, хотя и не отличался столь могучей силой, как саксонский курфюрст. Его титул был для него слишком мал, и он стремился к королевской короне — а по мере возможности даже к императорской. Однако удача не улыбнулась ему на этом пути, корона неизменно оставалась призраком; в тот самый момент, когда он уже практически обеспечил своей династии трон испанской мировой империи, преждевременная смерть наследника престола заставила этот триумф рассеяться, подобно миражу. Отношение Макса Эмануэля к серьезным вопросам было таким же, как и у Августа Сильного. Принц Луи Баденский писал о нем: «Высочайшая храбрость в походе, величайшая слабость в делах».

Макс Эмануэль вступил на престол в 1679 году, когда ему исполнилось семнадцать лет. В 1685 году он женился на эрцгерцогине Марии Антонии — дочери императора Леопольда. При дворе началась блистательная эпоха. Маркиз де Виллер писал: «Всю зиму не знали конца развлечения, маскарады, оперы, комедии и санные прогулки». Все эти праздники курфюрст устраивал лично. Пёльниц рассказывает: «Он сам готовил все церемонии, и я думаю, мало кто понимал в этом лучше него. Везде царил утонченный вкус и порядок. Мне казалось, что я нахожусь на зачарованном острове».

Расточительство было неописуемым. В честь дочери императора курфюрст заказал сервиз из массивного золота из 90 тарелок, 60 мисок и массы прочих предметов. Вскоре его пришлось заложить — голландцы ссудили Максу Эмануэлю 800 тысяч флоринов, и только его сын в 1740 году смог покрыть этот долг. Наследственные земли были слишком малы для курфюрста; он добился своего назначения наместником в Австрийские Нидерланды, с 1692 года его резиденция находилась в Брюсселе[52]. Эта должность приносила ему 900 тысяч талеров в год, к тому же налоги на жителей Баварии были увеличены вдвое, так что курфюрст мог жить в свое удовольствие. «В Брюсселе, как в раю», — говорили баварцы, когда узнавали, какую жизнь ведет Макс Эмануэль.

После рождения наследника престола Йозефа Фердинанда супруга курфюрста скончалась в Вене в 1692 году. Два года спустя курфюрст вступил во второй брак с Терезой Кунигундой Собеской — дочерью знаменитого польского короля, спасшего Вену от турок. Новая супруга монарха была плохо воспитана, набожна, переменчива, самолюбива и очень ревнива — впрочем, для последнего у нее были все основания. На десятилетие, проведенное в Брюсселе, пришлось и сильнейшее разочарование в жизни Макса Эмануэля — смерть курпринца, только что объявленного наследником испанского престола. Проболев всего несколько дней, он внезапно скончался в 1699 году. Эта смерть была весьма выгодна венскому двору, поэтому Габсбургов стали подозревать в отравлении. Никаких доказательств тому представлено не было, и курфюрст сам никогда не верил в подобную версию.

В 1702 году он ушел со своего поста наместника и вернулся в Мюнхен, но лишь на короткое время. Началась Война за испанское наследство, и Макс Эмануэль вместе со своим братом, курфюрстом Кельнским, вступили в союз с Францией против императора. Для обоих это быстро закончилось необходимостью бежать из своих владений. Поражение французов при Гохштедте[53] вынудило курфюрста покинуть Мюнхен — как раз в год 25-летнего юбилея своего правления. В отношении обоих Виттельсбахов была объявлена имперская опала, и они оказались вынуждены спасаться во Франции. С 1709 года Макс Эмануэль находился в Компьене.

Единственным утешением для него оставалось то, что Людовик XIV продолжал официально относиться к нему по-прежнему как к правящему князю и ценному союзнику Франции. И все же постепенно Король-солнце оказался поглощен своими заботами и уже не мог поддерживать баварского курфюрста в должной мере. 19 января 1710 года Макс Эмануэль писал супруге: «Вчера мне уже в четвертый раз за время моего пребывания здесь сказали, что пекарь больше не хочет работать в долг и что мы завтра останемся без хлеба. Мои лошади часто не получают корма по два дня. Люди из моих конюшен приходят ко мне группами, чтобы сказать, что они вынуждены меня покинуть. Они выглядят как призраки, поскольку вынуждены питаться отвратительным ячменным хлебом, да и тот едят не досыта».

Однако, несмотря на все невзгоды, курфюрст не отказался от своих привычек. Фенелон писал о нем: «Это настоящий князь — то есть слабый и безнравственный». Свидетельства, которые сдержатся в письмах Лизелотты, еще менее лестны. Он остался мотом, бабником и мечтателем: вплоть до заключения мира курфюрст надеялся получить корону Сардинии или Сицилии. Для нас большая потеря, что мемуары, которые он начал писать, попали в руки врага и с тех пор бесследно исчезли, а восстанавливать их Макс Эмануэль не пожелал.

На протяжении десяти лет он находился вдали от своих наследственных земель. Только мирный договор восстановил его права и позволил вернуться в Мюнхен. Лизелотта писала родным: «Вы сильно заблуждаетесь, если считаете, что баварец рад оказаться в своих владениях: он каждый день сожалеет о той беззаботной жизни, которую вел ранее». Макс Эмануэль не умерил своих притязаний и не стал скромнее в быту. Пёльниц отмечал: «Жизнь при дворе требует огромных расходов, потому что каждый представитель династии питается и охотится в одиночку. Часто четыре сотни лошадей используются одновременно. Трижды в неделю при дворе проходят приемы — у супруги курфюрста или в оранжерее, а по воскресеньям и праздникам вечерние концерты и оперы».

С 1684 по 1700 год итальянец Зуккали построил большой увеселительный дворец в Шлейсхайме. Когда курфюрст вернулся из Франции, это здание показалось ему слишком старомодным, и он немедленно приказал начать строительство Нимфенбурга. За первые три года после возвращения он потратил на свою новую прихоть полмиллиона гульденов. К 1720 году на увеселительные дворцы оказалось истрачено 781 178 флоринов, не считая стоимости строительных материалов. Парк в Нимфенбурге разбили по образцу французских парков, с маленькими павильонами, задуманными как места для уединенных удовольствий. В 1716 году был построен «дворец-пагода», отделанный изнутри фарфоровой плиткой. В 1718 году завершилось строительство «купального дворца» с мраморным бассейном, который молва сделала местом роскошных оргий. В октябре 1722 года состоялась свадьба курпринца Карла Альберта с эрцгерцогиней Марией Амалией, по поводу которой был устроен целый ряд пышных торжеств. Пиры, оперы, пасторали, фейерверки сменялись загонной охотой у Шлейсхайма, водной охотой у Штарнберга, охотой у Фюрстенрида. Пьер де Бретань, духовник курфюрста, с полным на то основанием утверждал: «Нет сомнений в том, что мюнхенский двор является одним из самых блистательных в Европе; развлечения следуют друг за другом. Счастливая Бавария, недавно тебя опустошал гневный Марс, но будущее сулит тебе лишь счастье».

Но была ли страна, которую на протяжении десяти лет досуха выжимал немилосердный враг, действительно так счастлива этому блеску двора, как полагал француз? Как бы то ни было, ей пришлось покрывать долги в размере 30 миллионов гульденов, которые оставил после себя Макс Эмануэль, скончавшийся в 1726 году.

Пока курфюрст находился в изгнании, Тереза Кунигунда в феврале 1705 года также покинула страну, оставив ее целиком и полностью на милость австрийцев. Была масса доводов против этого необдуманного шага, однако правительница слишком скучала и потому отправилась в Венецию, где надеялась развлечься. Впрочем, в этой столице развлечений тогдашней Европы ей пришлось задержаться гораздо дольше, чем она того хотела; австрийцы не желали пропускать ее обратно, а кредиторы, которым ей было нечем заплатить, не хотели ее отпускать. Однако времени она не теряла. Развеяться ей помогли конфликты с матерью, вдовствующей королевой Польши, по различным вопросам этикета. Кроме того, она проводила много часов с иезуитским священником Шмаке и в результате родила сына, которого впоследствии взяла с собой в Мюнхен. Этот сын стал родоначальником знаменитого семейства баронов фон Аретин.

Законные дети курфюрста вынуждены были расплачиваться за ошибочную политику своего отца. Курфюрст находился в бегах, его супруга развлекалась в Венеции, а четырех старших принцев доставили в Клагенфурт, чтобы воспитать на австрийский манер. Вокруг этого «австрийского плена» юных принцев и жестокого обращения с ними сложили немало мифов. В реальности ни о каком жестоком обращении не было и речи. Им оказывались все почести, их двор насчитывал около ста человек, в их конюшне находились 72 лошади, раз в два месяца они получали новые одеяния, соответствующие их рангу. К примеру, четыре маскарадных костюма для бала обошлись в 500 флоринов. Самым серьезным ограничением стал запрет на переписку с родителями: принцам было запрещено даже говорить об отце и матери.

Если они и лишились в процессе некоторых развлечений, то смогли потом с лихвой наверстать упущенное. Макс Эмануэль очень любил своих детей и постарался щедро компенсировать им пережитое. Курпринц отправился вместе с братьями и свитой из 50 придворных в 1716–1717 годах в девятимесячное путешествие по Италии, обошедшееся в 25 486 флоринов. Здесь у Карла Альберта проявилась склонность к набожности, которая отличала его на протяжении всей жизни. Во всех итальянских городах она привлекала большое внимание, как писал духовник Франц Вальднер канцлеру Унертлю. Это стремление соблюдать ритуалы сохранилось у курпринца и в дальнейшем и влияло на политические решения даже тогда, когда он надел императорскую корону. Его дневник свидетельствует о том, что конфессиональные мотивы играли ключевую роль в его политике по отношению к прусскому королю Фридриху II. В 1736 году он пожертвовал монастырю в Альт-Эттинген серебряную статую своего первенца, которая весила ровно столько же, сколько восьмилетний мальчик. В 1737 году он с женой и братом Фердинандом поехал в паломничество в Лоретто.

В 1717–1718 годах баварские принцы отправились на театр военных действий в Венгрию — эта поездка обошлась Баварии в 434 377 флоринов. Особенную расточительность Макс Эмануэль проявил во время бракосочетания своего наследника с эрцгерцогиней Амалией, дочерью императора Иосифа I. Портрет, который курпринц отправил своей невесте, был усыпан бриллиантами стоимостью в четверить миллиона флоринов.

После вступления на престол Карл Альберт узнал, насколько серьезные долги оставил ему отец. Он немедленно начал экономить. Из 36 камердинеров своего отца новый курфюрст оставил лишь двенадцать, он продал половину из 1400 охотничьих лошадей. Но эта политика проводилась недолго, и вскоре мюнхенский двор вновь стал, по словам Пёльница, «самым утонченным и галантным». Ежедневно ставились французские комедии и проводились балы, три раза в неделю были концерты, которые публика посещала в масках, чтобы играть и танцевать после их окончания. 33 раза в году при дворе проводился большой гала-праздник — как писал Кейсслер, «большая проблема для тех, кто не хотел появляться много раз подряд в одном и том же костюме».

Как сам курфюрст, так и его супруга были страстными охотниками. Амалия отправлялась на охоту в зеленом мужском костюме и маленьком белом парике. Если она не хотела покидать дворец, то поднималась на галерею на крыше Амалиенбурга и стреляла отсюда по летящим фазанам. Охотничьи вылазки, маскарады и балы играли большую роль при дворе. В 1727 году в Фюрстенриде устроили «турнир с живыми зверями» — охотники со шпагами, копьями, луками или пистолетами на лошадях преследовали бегущих по узкому проходу оленей. В качестве призов выступали охотничий нож и зеленый шелковый шлафрок.

Во время бала-маскарада для дам, состоявшегося в увеселительном дворце 14 мая 1727 года, раздавались ценные призы: кусок масла (с золотыми столовыми приборами), кочан листового салата (с золотыми часами среди листьев), сумка с сыром (и золотой дощечкой для письма), десяток голубей (с золотым несессером) и так далее. Во время охоты на оленей, устроенной в 1734 году в Нимфенбурге, охотники надели маски Панталоне, Пьеро, трубочистов, евреев, докторов...

Карл Альберт предпочитал Нимфенбург другим увеселительным дворцам. В теплое время года его супруга три раза в неделю устраивала здесь большие приемы. К существующим парковым павильонам добавились еще два, причем весьма характерных. В 17251728 годах по проекту Эффнера была построена капелла святой Магдалины — искусственная руина, которую 4 апреля 1728 года освятил курфюрст Кельнский. Эта торжественная церемония завершилась попойкой, в ходе которой высокие гости разбили бокалы общей стоимостью 200 талеров. В 1734–1739 годах Кювиль построил Амалиенбург — сокровище архитектуры эпохи рококо. В декабре 1729 года большой пожар уничтожил «пышную комнату» мюнхенской резиденции. Это несчастье позволило курфюрсту восстановить ее в новом блеске, значительно превосходившем прежний. Одно только золотое шитье для знаменитого роскошного ложа обошлось в 800 тысяч флоринов.

В июне 1739 года Карл Альберт со всей своей семьей отправился в монастырь Мельк, чтобы встретиться со своей тещей, вдовствующей императрицей. В Вассербурге специально для этой поездки было построено 27 кораблей, супружескую чету сопровождали 216 придворных. В составе флотилии находились личный корабль курфюрста, корабль для трапез, корабль для дам, корабли для министров, кавалеров, священников, кухни и различных служб. Те из них, которые предназначались непосредственно для супружеской четы, были отделаны парчой и роскошными тканями, уставлены дорогой мебелью. Все корабельщики носили синюю униформу с белыми отворотами. Курфюрст взял с собой театр, который разместили в одном из залов монастыря; весь его реквизит, включая двенадцать светильников с массивной позолотой, был оставлен здесь на память. Четыре дамы и шесть кавалеров играли в постановке «Аталии», а курфюрст и его семья устроили небольшой концерт. Карл Альберт играл на флейте, его супруга пела, курпринц играл на скрипке, принцесса Тереза — на пианино, принцесса Мария — на арфе, принцесса Мария Антония пела сопрано.

Смерть императора Карла VI 20 октября 1740 года положила конец этой веренице удовольствий. Курфюрста поглотили волны большой политики. Он вступил в союз со всеми врагами Марии Терезии и предъявил права своей супруги на австрийское наследство. Казалось, быстрые успехи свидетельствовали о правильности этого шага. 2 октября 1742 года сословия Верхней Австрии присягнули ему в Линце, 7 декабря в Праге он был провозглашен королем Богемии. В Линце перед его троном появились представители старейших местных родов — графы Тюргейм, Куфштейн, Штаремберг. В Богемии его окружало местное дворянство — Коловрат, Кински, Врбна, Клари, Хотек, Вальдштейн, Штернберг, Кёнигсэкк.

Однако счастье оказалось недолгим. Мы уже рассказывали, что в тот момент, когда курфюрст надевал во Франкфурте императорскую корону, австрийцы вступили в Мюнхен. Карл VII был союзником французского короля, но он оказался в той же ситуации, что и его отец после сражения при Гохштедте. Ему приходилось радоваться уже тому, что ему оказывали все внешние почести, соответствующие императорскому достоинству. Он имел право собирать французских генералов на военный совет, но не мог даже надеяться на то, что они будут следовать его указаниям. Его положение было отчаянным, постыдным и безнадежным. Впрочем, широко распространенное обвинение в том, что он предал Империю, пообещав французам по Нимфенбургскому договору левый берег Рейна, не соответствует действительности. 23 октября 1744 года император вернулся в Мюнхен, однако уже 20 января следующего года в возрасте 48 лет сошел в могилу — усталый и сломленный человек.

По своему характеру Карл Альбрехт был мягким и добродушным. Дневник, который он вел во время Войны за австрийское наследство, демонстрирует, что император все время пытался найти оправдание действиям людей, которые вели его навстречу гибели. Но серьезные вызовы оказались не по плечу монарху, окруженному женщинами и священниками. Мозер писал: «Карл VII одарен от природы, но слишком привязан к женскому полу; эта страсть руководила им даже в тяжелейших обстоятельствах и в конечном счете портила все». Похожим образом высказывалась маркграфиня Вильгельмина Байрейтская: «Император заслуживал лучшей доли. Он был мягок, человечен, с легким характером и умел покорять сердца. О нем можно сказать, что он блистал бы на втором плане; выйдя на первый, он погрузился во тьму».

Императрица, его супруга, была столь же уродлива, как ее сестра, королева Польши, и вдобавок весьма неуклюжа. Она не умела говорить ни на немецком, ни на французском, и когда Вильгельмина Байрейтская с большими трудностями смогла нанести ей визит, обе дамы так и не смогли понять друг друга. Выросшая в Берлине маркграфиня назвала отвратительным «австрийский суржик», на котором говорила императрица. По ее словам, у Марии Амалии не было ни достоинства, ни такта, и встреча с ней оказалась разочаровывающей: «Мы могли понять только отдельные слова в беседе друг с другом». Императрица дожила до 1756 года; в последние годы она отказалась от радостей охоты и проводила время в молитвах. Внимание супруга ей приходилось делить с некоторыми другими дамами; ходили слухи, что Карл VII оставил после себя 40 внебрачных детей.

Преемником Карла Альберта стал его сын, родившийся в 1727 году. На престол он вступил под именем Максимилиана III Иосифа и вскоре примирился с австрийцами, заключив Фюссенский мир[54]. Новый курфюрст обладал всеми достоинствами и недостатками своего отца. Его воспитание было довольно своеобразным и оставило некую двойственность в его характере. Иезуит Даниэль Штадлер внушил ему набожность, а вюрцбургский профессор Иоганн Адам Икштадт, занимавшийся его обучением, познакомил юношу с идеями Просвещения. В результате молодой монарх был человеком неуверенным и колеблющимся: сегодня он поддерживал одну сторону, завтра — другую. Как докладывал в Вену австрийский посланник, Максимилиана III «постоянно запугивало и обманывало его окружение». В конечном счете, курфюрст оставил бразды правления своим министрам. Шлёцер опубликовал доклад из Мюнхена, в котором говорится, что курфюрст постоянно боится отравителей и в результате стал пугливым и робким: «Поэтому он не перечил ни одному министру, они могли делать что угодно, и так возник удручающий министерский режим». Только этим объясняется противоречивая политика правительства. В 1756 году тринадцатилетнюю девочку объявили ведьмой, обезглавили и сожгли, а тремя годами позже в Мюнхене была основана Академия наук.

Максимилиан III был полон лучших намерений. Узнав после смерти отца, что тот оставил ему в наследство 40 миллионов флоринов долга, молодой курфюрст всерьез раздумывал над тем, чтобы поступить на испанскую службу и тем самым избавить Баварию от расходов на содержание двора. Когда его сестра Мария Антония Вальпургис вышла замуж за саксонского курпринца, он попросил руки саксонской принцессы Марии Анны и под именем графа Ангельсберга сопровождал своего посланника графа Тёрринга, чтобы инкогнито познакомиться с будущей невестой. Пара поженилась, однако детей у них не было.

Жизнь при дворе велась уже не с тем размахом, что во времена Макса Эмануэля и Карла Альберта. Здесь наблюдалась «странная смесь из испанского этикета и немецкой медлительности, древней роскоши и бросающейся в глаза на ее фоне современной бедности». Эти слова принадлежат графу Фридриху Ульриху фон Линару, который посетил мюнхенский двор в 1762 году и был удивлен пустыми салонами и плохо одетыми придворными. Здесь много играли в карты, придворные дамы уже с утра начинали партию фараона.

26 июля граф Линар был на большом приеме в Нимфенбурге и видел там «много красивых, пышных, сделанных со вкусом платьев, но в то же время много старых костюмов, которые не ждешь встретить при дворе; ливреи выглядели плохо». Обед оказался обильным, но весьма посредственным по своему качеству. За ужином «все шло как у многих больших господ, все блюда были холодными, и невзирая на их изобилие, получается съесть очень мало». При дворе общались не на немецком, а на французском или итальянском — настолько плохо, что Линар искренне удивляется, когда герцогиня Клеменс беседует с ним на «изысканном французском». Он добавляет: «В свои рассуждения она включала моральные рефлексии, столь необычные для представительниц ее сословия, что внушали мне искреннее уважение». Придворных дам граф называет необщительными и весьма ревнивыми. Их отношения друг с другом были не слишком уважительными; австрийский посланник рассказывал, что молодые придворные дамы расчищали себе путь к столу, отталкивая старых обергофмейстерш.

Жизнь при дворе была не слишком привлекательной и разнообразной. Сестра курфюрста, Йозефа, будущая императрица, писала своей сестре, маркграфине Баденской: «О, эта безрадостная, монотонная придворная жизнь! В первой половине дня нужно одеться к столу, после обеда все расходятся, в семь часов вечера карточная игра в спальне супруги курфюрста. Она играет со своими обергофмейстершами, остальные дамы смотрят. К ужину появляется курфюрст, но остается всего на одну минутку; потом все идут в постель. Посуди сама, дорогая сестра, насколько весело нам жить в таких условиях». Лучшим развлечением для семьи курфюрста стала музыка — каждый из ее членов играл на каком-нибудь инструменте. Когда в 1772 году Чарльз Берни посетил баварский двор, в Нимфенбурге каждый вечер давались концерты. Английский путешественник присутствовал при том, как курфюрст играет на виолончели, и отмечал: «Он играет уверенно и очень умело, его вкусом и манерой исполнения можно восхищаться; редко встретишь дилетанта, который так прекрасно попадает в ноты».

Максимилиан III Иосиф стал жертвой низкой квалификации своего врача, доктора Зенфтля. Он заболел оспой — обычное дело для того времени. Но доктор не смог определить болезнь и, пытаясь разными способами исцелить своего пациента, заставил его в конце концов проглатывать освященные иконки Девы Марии. Когда и это не помогло, он расписался в своем бессилии. Максимилиан скончался 30 декабря 1777 года, став последним представителем старшей линии Виттельсбахов. Баварский престол достался линии Зульцбах и оказался объединен с престолом Пфальца.

В те годы, когда в Баварии правил Макс Эмануэль, Пфальц принадлежал курфюрсту Иоганну Вильгельму. Он старался придать своему двору не меньший блеск, чем у баварского родственника. Его резиденцией являлся в те годы Дюссельдорф, где курфюрст и проводил большую часть своего времени. Роскошь его двора привлекала всеобщее внимание, и Лизелотта писала в 1698 году: «Курпфальц должен брать в долг много денег, ведь здешний двор великолепен сверх всякой меры, о чем с восхищением писал королевский посланник». Иоганн Вильгельм потратил массу средств на строительство увеселительного дворца в Бенсберге, основал в Дюссельдорфе знаменитую картинную галерею, вошедшую впоследствии в состав Старой Пинакотеки в Мюнхене, и планировал возвести на берегу Рейна огромный дворец, который превзошел бы своими размерами и роскошью Версаль. Он пригласил в Дюссельдорф ван дер Верфа и щедро платил ему; за «Купающуюся Диану» он отсчитал художнику двадцать тысяч талеров — огромная сумма для того времени.

Господин фон Бленвиль, посетивший Дюссельдорф во время путешествия по Европе в 1705 году, писал: «Здесь в избытке оперы, комедии, концерты, балы и другие увеселения. Они привлекают массу аристократов из всех областей Германии. Двор многочисленный и пышный, супруга курфюрста (урожденная Медичи) предпочитает итальянцев всем другим. Здесь не происходит ничего такого, что не было бы величественным и роскошным. Если курфюрст совершает прогулку в экипаже, камергеры (по большей части графы и бароны) идут перед его каретой. Больше всего удивило меня то, как курфюрст унижает людей подобного ранга, заставляя их играть роль лакеев или сторожевых псов и бежать пешком по городу, на улицах которого по щиколотку погружаешься в грязь».

Одновременно при дворе царил такой беспорядок, что собственность курфюрста бесстыдно разворовывалась. Иногда едва удавалось достойно накрыть на стол — так безоглядно придворные грабили серебряную кладовую! Когда один старый чиновник пожаловался курфюрсту на происходящее, Иоганн Вильгельм ответил ему: «А ты тоже кради!» При этом монарх постоянно нуждался в деньгах, облагал подданных большими налогами, отменил пенсии членам правящей семьи — и все равно финансы находились в плачевном состоянии. Иоганн Вильгельм скончался в 1716 году; его похороны обошлись стране в четыре тысячи талеров.

На престол вступил брат покойного — курфюрст Карл Филипп. Он начал сокращать расходы, но этому мешал по-прежнему огромный придворный штат: 58 человек в ведомстве верховного гофмейстера, 80 камергеров и 22 камердинера, 180 слуг всех рангов в конюшенном ведомстве. Карл Филипп поселился в Гейдельберге, где в роли первой дамы выступала его дочь, выданная за пфальцграфа Зульцбахского. Пёльниц, побывавший в Гейдельберге в 1719 году, оставил нам яркое описание происходившего при дворе. Поскольку он пожелал увидеть знаменитый «большой сосуд», после обеда весь двор во главе с курфюрстом и в сопровождении трубачей отправился в путь, чтобы показать гостю эту достопримечательность. Курфюрст выпивает «большой сосуд» до дна в честь гостя, и это вынуждает барона ответить такой же любезностью. Он выпивает столько вина, сколько может, но не в состоянии осушить сосуд. Ему становится плохо, но стража не выпускает его наружу. Он прячется, но его находит паж и приводит к курфюрсту. Тот готовится вершить суд, однако Пёльниц заявляет, что монарх является заинтересованным лицом, и судейские полномочия передаются придворным дамам. Те выносят приговор: гость должен пить до потери сознания. В конечном счете так и происходит: Пёльница уносят, и впоследствии ему остается утешаться тем, что он далеко не первый, с кем сыграли подобную шутку.

Жажда удовольствий не мешала Карлу Филиппу демонстрировать набожность. Как пишет один из его биографов, он ежедневно бичевал себя. Кроме того, он притеснял своих подданных-кальвинистов. Это вызвало конфликт с городом Гейдельбергом, и в 1719 году курфюрст перенес свою резиденцию и все ведомства в Мангейм — чтобы в непокорном Гейдельберге, как выразился сам монарх, «улицы поросли травой». В новой резиденции он в 1720–1729 годах построил огромный дворец с полутора тысячами окон, ставший самым большим в Германии. Жителям Мангейма разрешалось определенным образом участвовать в придворной жизни: когда в гости к курфюрсту приезжал другой монарх, они должны были устраивать праздничную иллюминацию — и если она нравилась гостю, повторять ее за свой счет.

Карл Филипп был настроен профранцузски и гордился тем, что пригласил в гости в Мангейма и оказал все почести командующему французской армии, сражавшейся в Германии против императора. Его подданные в это самое время массово эмигрировали из-за голода и нужды. Скончался Карл Филипп 31 декабря 1742 года в возрасте 81 года. Он был последним представителем Пфальц-Нойбургской линии. Наследником стал сын его дочери Элизабет — Карл Теодор — являвшийся представителем Пфальц-Зульцбахской линии Виттельсбахов.

Новому курфюрсту исполнилось всего 18 лет. Красивый и изящный юноша с мягким, добродетельным характером и приятными манерами, он получил необычно хорошее для монархов того времени воспитание. Его интеллектуальные способности были выше средних, и он живо интересовался искусством, литературой, науками и музыкой. В отличие от многих других немецких князей он не любил «игру в солдатики» — можно сказать, ненавидел ее до такой степени, что в период его правления все деньги, которые должны были идти на содержание пфальцской армии, тратились на науки и искусства.

Само собой разумеется, что вступление на престол юного курфюрста вызвало большие надежды. Свое правление он начал с мер экономии, ограничив расходы на двор, ликвидировав многие высокие должности и церемонии. Это сделало его любимцем общества. И все же эти меры оказались разбегом, за которым не последовал прыжок. Курфюрст хотел хорошего и правильного, однако был слишком слаб для того, чтобы сломить энергичное сопротивление при дворе, и слишком любил удовольствия для того, чтобы ввести действительно серьезные ограничения.

Барон фон Штенгель в своих воспоминаниях так описывает манеру правления нового монарха: «Как известно, Карл Теодор в первые годы своего правления, в особенности после отставки первого министра маркиза д'Итре, полностью находился под влиянием супруги и своего духовника патера Зеедорфа. Ни один министр не решался поднять в своих докладах мельчайший вопрос, не согласовав его предварительно с этим своеобразным регентским советом. Важные документы направлялись в кабинет курфюрста, он запирал их в шкаф в своей спальне и оставлял ключ в замочной скважине. Рано утром супруга и духовник приходили к нему на завтрак, тогда он доставал бумаги из шкафа, они втроем совещались, и принятые решения сообщались министрам в качестве директив для их последующих докладов на государственных конференциях. Подобное длилось пару лет, но однажды патер Зеедорф подошел к шкафу и не нашел ключа; ни супруга курфюрста, ни духовник не решились задать вопрос, но с этого момента они знали, что монарху довольно их советов. Министра барона фон Вредена обвиняли в том, что именно он побудил курфюрста избавиться от этого регентства. Как бы то ни было, вскоре ему смогли отомстить. Когда в 1775 году курфюрст отправился в Дюссельдорф, маркиза д'Итре, наслаждавшегося отдыхом на своей родине, подговорили явиться к монарху и настаивать на отставке Вредена. Последняя действительно состоялась — Вредену вручили соответствующий рескрипт, когда курфюрст отправлялся на охоту, и приказали покинуть Дюссельдорф к тому моменту, как монарх вернется. В отчаянии Вреден обратился к патеру Зеедорфу, от которого услышал: "Ваше Превосходительство сами лишили меня возможности услужить Вам". Это был первый министр, от которого Карл Теодор избавился таким способом. Рассказывают, что, когда курфюрст подписывал приказ об отставке, он выбросил перо».

Двор был вновь поставлен на широкую ногу — по крайней мере, относительно реальных возможностей. В Пфальце насчитывалось тогда 300 тысяч жителей, причем каждый девятнадцатый нищенствовал. Общие государственные доходы оценивались в три с половиной миллиона гульденов. При этом гофмейстерское ведомство обходилось в 35 тысяч флоринов, обер-камергерское — в 38 тысяч, обер-гофмаршальское — в 32 тысячи, конюшенное — в 50 тысяч, лесничество — в 61 тысячу. В эти суммы включены только денежные выплаты, без учета того содержания, которое придворные получали в натуральном виде. Двор супруги курфюрста поглощал 31 тысячу флоринов, содержание парка в Швецингене — 40 тысяч, содержание замков — 60 тысяч, охота — 80 тысяч, лошади — 100 тысяч. Две сотни человек, составлявших пфальцский двор, были весьма хорошо обеспечены.

Примечательно, что аристократический двор курфюрста Пфальца в середине XVIII века установил систему оплаты, которая больше подошла бы пролетарской республике: кучер получал 300 флоринов в год, а профессор философии, обучавший пажей, — лишь 200 флоринов!

Барон фон Штенгель, впрочем, весьма положительно характеризует манеру общения курфюрста со своими подданными:

«Служить монарху было очень приятно. В свои лучшие годы, с крепким здоровьем, любимый своими подданными и уважаемый соседями, он правил прекрасной и наслаждавшейся длительным миром страной и всегда находился в отличном настроении. Он с величайшей любезностью общался с теми, кто окружал его. Я никогда не слышал, чтобы он отдавал указания в повелительном тоне. Он всегда спрашивал: "Не хочет ли он сделать для меня то-то и то-то?" На него можно было положиться. Он видел разногласия, распри и конфликты своих министров; он смотрел на них без всякого раздражения, хотя и не принимал в них никакого участия. Но он не терпел, когда они начинали ссориться в его присутствии, особенно если в запале переходили на личности.

Он был достаточно замкнутым и никому не доверял полностью; поэтому любое дело он поручал двум людям одновременно, причем задействованные персоны не знали об этом обстоятельстве. Приняв одно из двух предложенных решений, он поручал исполнение тому, кто отстаивал этот вариант, и при этом приказывал секретарю кабинета представить дело так, чтобы соответствующее лицо не догадалось, что в происходящее был посвящен еще кто-то. Бумаги, компрометирующие других людей, он тщательно хранил, пока они сохраняли актуальность, а потом лично сжигал в своем камине.

Приятности общения с ним способствовал строгий порядок, который он соблюдал как в делах, так и в незначительных мелочах. Он вставал ежедневно в одно и то же время, завтракал, работал, слушал мессу, давал аудиенции, обедал, шел на спектакль, выходил в свет и ложился в кровать день за днем в один и тот же час. Назначив конференцию, выезд или аудиенцию на определенное время, он появлялся точно в указанный час. В этом можно было быть уверенным, и никто не ждал подолгу в его приемной. Должно было произойти нечто чрезвычайное, чтобы он задержался на четверть часа. Но и опаздывать к нему даже на несколько минут было нельзя. Впрочем, все служившие ему уже привыкли к этому, и опоздания случались редко».

Опера и театр поддерживались в прекрасном состоянии. В их штате насчитывалось более ста человек, а на их содержание тратилось более 200 тысяч флоринов в год. Чарльз Берни присутствовал в Мангейме на представлении «Крестьянки в суде» Саччини, был восхищен происходящим и особенно количеством актеров, которые здесь предстали «в большем числе, чем я видел в Большой опере в Париже или в Лондоне». Несмотря на большую роль итальянской оперы и французского театра, природный немецкий элемент не был чужим при дворе. Мур видел за столом у курфюрста тирольского шута, чьи шутки неизменно встречал громкий смех.

Худшей стороной долгого правления Карла Теодора стала роль, которую стали играть при нем в Пфальце фаворитки. В 1742 году курфюрст женился на своей кузине Марии Элизабет. Она лишь двадцать лет спустя подарила ему сына, который умер при родах. Тяжелая беременность заставила супругу курфюрста полностью прекратить связь со своим мужем, поскольку она не желала вновь очутиться в таком же положении. В итоге она сама оказалась повинна в том, что праведно настроенный монарх был вынужден искать утешения на стороне. Он искал и находил это утешение главным образом у представительниц низших сословий: дочери ремесленников, танцовщицы и актрисы вполне отвечали его вкусам. Карл Теодор при этом оказался весьма нежным отцом, он дал детям своих возлюбленных прекрасное воспитание и щедро обеспечивал их. Дочь танцовщицы Вернель он сделал графиней Паркштейн, ее воспитанием занимался оберст-камергер барон фон Цедвиц. Она была практически глухонемой, но это не помешало ее свадьбе с князем Изенбургом. Детей актрисы Зейфарт воспитывал министр барон фон Оберндорф. Своего сына курфюрст сделал князем Бреценхайм, дочерей — графинями Хайдек. Выйдя замуж, одна из них стала графиней Хольнштейн, вторая — графиней Лейнинген, третья — графиней Вестерхольт.

Барон фон Штенгель рассказывает о том, что эти дамы стремились использовать свое влияние в первую очередь с целью получения доходов. В их будуарах открыто продавались должности чиновников и церковные приходы, а курфюрст сам приветствовал все, что могло послужить обогащению его детей. Некого Бабо, ливрейного лакея и брата кухарки, любовницы министра барона фон Оберндорфа, курфюрст сделал бароном и тайным советником. Именно этот деятель изобрел знаменитую дровяную монополию, согласно которой торговать лесом в Пфальце мог только князь Бреценхайм.

Карл Теодор правил в Пфальце уже 35 лет к тому моменту, как после смерти курфюрста Максимилиана III Иосифа ему достался еще и баварский престол. Он вступил в наследство неохотно, поскольку отныне по договору был обязан перенести свою резиденцию в Мюнхен. Этот переезд пришелся совершенно не по нраву Карлу Теодору, и хотя он все-таки выполнил все обязательства, но никогда не скрывал, что испытывает неприязнь к Баварии и баварцам, Мюнхену и мюнхенцам. Известно, что он вел переговоры с австрийцами об обмене или продаже баварского наследства, и эти интриги поставили Германию на грань кровопролитной войны[55]. Благодаря энергичному вмешательству герцогини Клементины Баварской и Фридриха Великого схема так и не была осуществлена, и Карл Теодор к своему неудовольствию оказался вынужден оставаться повелителем Баварии.

Курфюрст взял реванш, выжав из баварцев все, что только мог, в пользу своих незаконнорожденных отпрысков (законных детей у него не было). В остальном он предоставил делам идти своей чередой. Вехерлин писал: «Курфюрст находится в Мюнхене, в центре собственного двора, словно в окружении врагов, которые грабят страну; на это несчастье он взирает со спокойной отрешенностью». К недовольству баварцев, свиту Карла Теодора в Мюнхене составляли исключительно выходцы из Пфальца. Поскольку Верхний Пфальц и Нижняя Бавария, которые курфюрст с удовольствием передал бы Австрии в обмен на выплаты его детям, остались частью баварских владений, Карл Теодор постарался наилучшим образом использовать имущество распущенного в это время ордена иезуитов. Стоимость этого имущества оценивалась в 6 миллионов, и прежний курфюрст хотел пустить его на развитие школьного дела. Карл Теодор распорядился иначе и передал все основанной им баварской комменде Мальтийского ордена. Великим приором, разумеется, стал его сын, князь Карл фон Бреценхайм.

С возрастом Карл Теодор становился все более набожным. Бразды правления он передал в руки патера Франка и тайного советника фон Липперта. Первый был, по словам барона Штенгеля, «единственным дураком среди иезуитов, которого я знал». Именно он стал зачинщиком всех нападок на веротерпимость и Просвещение. Липперт являлся исполнителем этой политики. Вместе со своими единомышленниками они составили настоящий трибунал инквизиции, который тайно заседал в пресловутой «желтой комнате» мюнхенского дворца. Именно здесь отдавались приказы о преследовании и слежке.

Англичанин Уильям Врекселл, посетивший Мюнхен в 1778 году, рисует в целом благоприятный образ курфюрста: «Карл Теодор уже не молод, ему 54 года. Он отличается развитым умом и большими способностями, но лишен честолюбия и больше ценит наслаждения, чем стремится к величию своего дома и распространению своей власти. Он прилежно и внимательно занимается государственными делами. Свой досуг он делит между радостями желудка и литературой, принося жертвы попеременно то одной, то другой склонности. Он больше не ездит верхом и не охотится — от этих удовольствий ему пришлось отказаться 10–12 лет назад из-за головокружений. Однако с тем большим наслаждением он отдается радостям застолья. Подчиняясь определенному графику, он каждый день обедает в обществе примерно в час дня. Вечером он ужинает в узком кругу и отбрасывает в сторону все условности. Дамы оживляют общение, правила которого не слишком строги. Избранные курфюрстом дамы никогда не отличались утонченностью и деликатностью, скорее будет верно противоположное. Немногие из живущих ныне монархов — исключение здесь составляет Фридрих Великий — развивали свой ум более прилежно и успешно, чем Карл Теодор. Его начитанность исключительная, и те знания, которые он почерпнул из книг, дополняются личным опытом путешествий и прекрасным умением разбираться в людях. Он бывал в Италии и охотно читает творения поэтов и историков этой страны, старых и новых, причем в оригинале. Меня уверяли, что и английский он знает не хуже. Хотя он католик, но не ханжа и значительно возвышается над средним уровнем обычного князя».

Двор монарха соответствовал его двойной роли — курфюрста Баварии и Пфальца одновременно. В оберст-камергерском ведомстве насчитывалось 50 камергеров, 91 камердинер и 61 камер-лакей, в обер-гофмаршальском ведомстве — 25 виночерпиев, 46 стольников и 23 садовника, в обер-шталмейстерском —18 пажей, 22 трубача, 61 лакей и так далее. О физическом и духовном благополучии и развлечении господина заботились 52 придворных священника, 32 врача, 73 мастера искусств, три гнома, три поэта, три историографа, придворный астроном и так далее. Бюджет двора составлял при Карле Теодоре 729 822 гульдена в год. Ризбек писал: «Двор в Мюнхене окружен столь плотным, пестрым и пышным сообществом министров, советников, интендантов и офицеров, что через него практически невозможно пробиться. Движущие силы этой машины следует искать среди сутан и юбок. При прошлом правлении министр продавал должности, теперь их раздают за игорным столом — нужно проиграть большие суммы определенным дамам».

Круг фавориток курфюрста увеличился в Мюнхене за счет графини Тёрринг, баронессы фон Шенк и других дам; Карл Теодор любил разнообразие. Если он дарил свое внимание новой фаворитке, то, как писал циничный Мирабо, перенапрягался так сильно, что у него начинались нервные припадки, которые заставляли беспокоиться за его жизнь. В какой зависимости находился курфюрст от своих фавориток, показывает история, которую сообщает нам фон Ланг. Судья фон Беттшард был приговорен в округе Амберг к смерти из-за тяжких преступлений, но его спасла от казни баронесса фон Шенк, выйдя за него замуж. В результате он был назначен придворным судебным советником и мог бы сполна наслаждаться жизнью, если бы со временем не начал действовать на нервы молодой жене. Она попросила курфюрста все же привести приговор в исполнение, и поскольку он не мог отказать возлюбленной, Беттшарду предстояло лишиться головы. Лишь с большим трудом судье удалось вымолить замену смертной казни на пожизненное заключение. Лишь восемь лет спустя вступление на престол Максимилиана IV Иосифа позволило ему выйти на свободу.

В августе 1794 года Элизабет наконец скончалась, и уже спустя полгода скорбящий вдовец, которому исполнился 71 год, женился на эрцгерцогине Марии Леопольдине. Он все еще рассчитывал произвести на свет законного наследника, отомстив тем самым Цвайбрюккенской линии. Именно последняя заставила его сохранить за собой Баварию и должна была прийти к власти после его смерти. Однако мечте не суждено было исполниться. 16 февраля 1799 года во время карточной игры у Карла Теодора случился удар, и он умер, так и не оставив законного наследника.

Рассказывают, что только от его вдовы зависело, вступят ли Цвайбрюккенские в наследство. На момент смерти курфюрста она якобы была беременна, и если бы она заявила, что ребенок от Карла Теодора, именно это дитя унаследовало бы престол. Однако в доверительном разговоре с новым курфюрстом Максом Иосифом она якобы сообщила, что отцом ребенка является ее гофмаршал граф Арко. Говорили, что эта искренность вдовы тронула нового курфюрста, который впоследствии обращался с ней самым галантным образом. Мария Леопольдина вышла замуж за графа Арко и поселилась в Мюнхене в Герцог-Макс-Бурге. Она была очень богата, и, благодаря алчности, богатства ее все время прирастали. Праздники, которые она устраивала, были печально известны тем, что гости мерзли и голодали.

История внебрачного ребенка вновь оказалась в центре внимания после появления Каспара Хаузера. В крестьянском мальчике из Пфальца видели достойную сострадания жертву «убийства памяти» и искали любую возможность приписать его к какой-нибудь немецкой династии. И до сих пор некоторые люди считают бедного маленького мошенника, обманутого обманщика, наследником баварского престола.