Немного в сторону

Вступление

Первый раз я увидел пробку на корабле, идущем по Черному морю в Одессу. До того слово «пробка» для меня существовало лишь в обыкновенном, бутылочном смысле. Так, многие предметы, знакомые с детства, на которые обычно не обращаешь никакого внимания, вдруг начинаешь видеть второй раз, по-новому.

— Пробка, дети, растет в Испании и в Алжире, потому что она требует жаркого климата, — говорил школьный учитель географии, но никто ему не верил, ибо такая обычная и домашняя вещь, как пробка, не могла расти в Испании.

Теперь я в этом убедился собственными глазами. На тюках пробки, сложенной на палубе, были наклеены аккуратные иностранные марки, ясно говорившие, что пробка плывет в Одессу из Испании.

Но она имела совершенно необычный вид. Конечно, я никогда не думал, что она растет на деревьях в виде готовых пивных и аптекарских пробок, но какое-то представление вроде этого было.

Теперь она лежала в виде настоящей коры пробкового дуба, увязанной железными обручами в тюки. Этих тюков было так много, что они возвышались горами, закрывая собою трубы, капитанский мостик, капитана и его помощника. Я никогда не видел столько груза на одном корабле.

— Это не опасно? — спросил я знакомого пассажира-моряка. — Столько груза?

— Я не вижу никакого груза. Ах, это? Это — чепуха, палубный груз, он ничего серьезного не весит, и перевозка пробки морем стоит обычную ерунду.

Тогда в наш разговор вмешался третий человек — иностранный моряк.

— Мы не первый раз возимся с этим, — сказал он, показывая на пробку. — Только я не понимаю — неужели вы не можете завести у себя этой чепухи?

Это была первая загадка пробки. Моряк имел право удивляться.

Мне приходилось не впервые видеть странный импорт: например, из Персии на восточное побережье Каспия по морю импортируется… вода. Карабугазский залив обладает мировыми богатствами, но не имеет обыкновенной питьевой воды. Старая Россия не занималась ни мирабилитом, ни добыванием для своих окраин собственной воды.

Богатейшая страна лесов, всяческой и всевозможной растительности до сих пор ввозит к себе какую-то кору пробкового дуба и платит за границей за нее тысячи золотых рублей.

Каждая паршивая пробка из пивной бутылки — у нас далекая заморская гостья — из Испании, Португалии или Алжира.

«Пробка, дети, растет в Испании и в Алжире, потому что она требует жаркого климата».

Сейчас я значительно больше знаю о пробке и вижу, что это враки.

Пробка может расти не только в Испании, но и у нас в Крыму, на Кавказе. Там и растут с давних пор несколько деревьев, потомков хорошей португальской расы, которые могут давать хорошую кору. Для того же, чтобы вырастить достаточную плантацию, нужно двадцать пять — тридцать лет. В Испании деревья растут так же, как и у нас. Царскому правительству в свое время было предложено завести собственные пробковые плантации. Но царское правительство не захотело заводить собственные пробковые плантации. Вот и вся история с Испанией…

К вечеру пароход пришел в Одессу. Я посмотрел на огни порта и ушел в город. Мой приятель-моряк надел новые штаны и тоже ушел в город. А иностранному моряку нечего было делать в городе, поэтому он остался на корабле. Оглянувшись, я увидел, как он, облокотившись о борт, ел бутерброд, сплевывал в воду и, пожимая плечами, смотрел, как выгружали кору дерева; ее бережно снимали с лебедок и клали очень осторожно, чтобы не порвать, на грузовики, точно это была какая-то драгоценность.

О пробке вообще

Пробка растет на дереве.

Дерево растет в Алжире, Испании, Португалии, в Марокко, во Франции, в Италии. Называется дерево куеркус-субер или просто — пробковый дуб. Это вечнозеленое дерево из семейства буковых.

С него сдирается кора. Из этой коры и делается пробка.

Разумеется, это далеко не достаточные сведения о пробке. Заинтересовавшись вопросом, я пожелал расширить свой кругозор в смысле пробки. Пожелав его расширить, я обратился к литературе. Но оказалось, что литературы о пробке не существует. Или почти.

Чуть ли не единственный на русском языке серьезный труд о пробке — брошюра профессора Э. Керн. Вышла она в 1928 году и весит двести пятьдесят граммов с обложкой.

Есть статья о пробке в Малой советской энциклопедии размером в тридцать пять строк.

Таким образом, из этих нескольких строк мы узнаем, что пять строк вообще имеют больше отношения к резине и другим материалам, чем к пробке, и что 250 тысяч тонн пробки каждый год идет на укупорку бутылок и бочек. Эта цифра станет потрясающей, если вспомнить очень малый объемный вес пробки (1 кубический сантиметр — 0,20 грамма).

К счастью, это не соответствует действительности.

Из серьезных трудов мы узнаем, что пробка — очень интересный и чрезвычайно своеобразный продукт природы. Так, она не боится воды, масла, кислот, жары, холода. Она слабо пропускает звук. Она обладает эластичностью. Вряд ли ее можно использовать лишь для укупорки бутылок.

Этого и нет на самом деле. Справка энциклопедии о «важнейшем применении» пробок неверна. Из пробки делают: линолеум и линкрусты; около двадцати различных ответственных деталей для авиационного, автомобильного и тракторного мотора; важные детали и материалы для артиллерии; термоизоляционные плиты для вагонов-холодильников, для судостроения, для паропроводов в заводских установках и отопления, для жилищного строительства; типографскую краску; диски для полирования стекла; спасательные приборы; протезы; уголь для рисования; поплавки, стельки, подставки и другие мелкие изделия.

Это многостороннее пробочное производство существует уже несколько десятилетий.

У нас этим занимается линолеумно-линкрустный и пробочно-изоляционный завод «Большевик» в Одессе. Это единственный завод всех пробковых изделий в Союзе, завод-уникум.

Во всем остальном мире пробковое производство и сбор сырья монополизированы в узких кругах трестов и картелей.

В этом редком продукте соединились обширность применения и сконцентрированность производства.

Специалистов по пробке так же мало, как чайных дегустаторов.

Тайны производства окружали пробку со дня ее рождения. Пробку мало кто знает. Ей не повезло ни в научной, ни в технической, ни в изящной литературе.

История пробки в СССР — это история завода «Большевик» под Одессой. Завод «Большевик» под Одессой находится на Балтской дороге. Балтская дорога проходит по Пересыпи. Пересыпью называется пригородный район между Черным морем и лиманами. На Пересыпи пахнет копотью и морем. По дороге мчатся грузовики и бегают босые одесские ребятишки. Закаты у Бабеля происходят за Пересыпью. Значит, это на западе, на северо-западе от Одессы.

Справа закаты Бабеля, слева Черное море, посредине стоит желтая фабричная труба. Это завод «Большевик».

На заводе «Большевик» в конторе на столе лежит альбом с фотографиями производства. Он открывается копией плохой гравюры, на которой изображен съем коры с пробкового дерева в Алжире.

Дерево окружают опереточные алжирцы, похожие на одесских налетчиков. Они держат руки по швам, вытаращив глаза. В их руках кривые ножи. На ветвях, точно странные птицы, тоже стоят алжирцы, тоже в шляпах, тоже с ножами. Так снимались солдаты на побывке.

Я об этом скажу позже, но это — единственная книга о пробочном производстве у нас в Союзе, другой литературы у завода не было.

Дальше следует история завода. Первые партии коры. Новое оборудование. Новый цех диетического питания. Портреты директоров, инженеров и ударников. Пожарная команда завода на пробном выезде. Пожарные на снимке похожи на алжирцев с гравюры; они стоят руки по швам, в руках держат всякие предметы и страшно смотрят на фотографа.

Виноваты, разумеется, не пожарники, а фотограф, который не умел снимать. Но иногда такие снимки кажутся заколдованной жизнью. Это застывшие этапы истории. В них очень хочется что-то вдунуть, тогда они пойдут снова. Алжирцы зашевелят руками. Пожарники поедут на пожар. Кинолента начнет жить, рассказывая о пробке и о заводе, — история, которая разбросана по кусочкам и которую теперь трудно собрать в целое.

Вот несколько статей, рассказов и очерков о пробке.

Из истории королей

— Как началась пробка в Одессе? — говорит мне человек, знающий все, что было в Одессе и чего в ней не было. Мы сидим на набережной, над портом, далеко внизу движутся лебедки, на площади два милиционера отгоняют от пробочных штабелей ребятишек, ворующих пробку для поплавков. — Пробка началась с одного маленького, невидного грека. Маленький рыжий грек в конце прошлого столетия открыл на Балховской улице кофейню. Это было точно в тысяча восемьсот семьдесят девятом году. С этого пошла пробка. Сейчас этого уже никто не помнит. В Одессе было много знаменитостей и королей. Вы знаете, что был Беня-король, налетчик с Молдаванки. Вам известны также знаменитые одесские музыканты — лучших скрипачей мира поставляла Одесса. У нас был авиатор Уточкин, первый король воздуха. Но вы не знаете о пробочных королях, которыми когда-то славилась Одесса. Их было немного — сперва династия Арпсов, а потом Викандер и Ларсен — пробочные монополисты, которые могли закупорить своими пробками все водочные бутылки в России.

Почему в Одессе было так много королей? В этом виноват местный воздух. В нем очень много тщеславия и, я бы сказал, поэзии. Каждый мальчишка здесь хотел быть знаменитым. С четырех лет он брал в руки скрипку, или изобретал аэростат, или начинал продавать фальшивые бриллианты. Но нельзя, я вам скажу, делать и то и другое вместе. Вот вам история взлета и падения династии Арпсов.

Рыжий грек, как я сказал, был в тысяча восемьсот семьдесят девятом году. А еще до того был в Одессе известный Енни, пивоваренный завод «Енни и К°». На пивоваренном заводе служил инженер-немец по фамилии Арпс. Это был серьезный мужчина, любивший размышлять над явлениями жизни. «Почему мы, — думал он, — затыкаем наше пиво пробками, которые возим черт знает откуда? В этой стране все навыворот: хлопок везут из Туркестана в Москву, руда расположена в одном месте, а металлозаводы в другом. Во всех порядочных странах пробку изготовляют в приморских городах — мы платим на железной дороге за вагон воздуха. Сам бог велел возить пробку на пароходе».

Так он думал, но никому этого не говорил. Он любил думать про себя. Он ходил по улицам и подсчитывал, сколько в природе пропадает копеек понапрасну. Хозяин Енни, например, делает пиво, но этим тут занимается каждый дурак. Надо делать только пробки к пиву. И можно стать богатым.

И в это время вдруг появляется хитрый грек. Он появляется со своей кофейней под самым носом у пивоваренного завода Енни. Что значит кофейня? Он тут же мелет и продает кофе, делает и продает прохладительные напитки, делает и продает еще неизвестно что. И, между прочим, пробки.

Инженер Арпс идет по улице и видит кофейню. И у кофейни обрезки пробковой коры. Он тогда заходит выпить чашку кофе… Вы знаете сказку о том, как один хитрый нищий собирал селедочные головки, которые хозяин рыбного магазина выбрасывал на улицу. Он открыл напротив рыбного магазина лавочку и начал подбирать и жарить селедочные головки, и покупатели повалили к нему, и он стал богаче рыбника…

Арпс зашел в кофейню и понял сразу, что грек задумал продавать селедочные головки. «Добрый день, — сказал он, — дайте чашку кофе, но, между прочим, вы зря занялись этой чепухой — она никому не нужна». — «Почем знать, — сказал хитрый грек, подмигивая, — может, кому-нибудь и потребуется».

Арпс ушел домой, всю ночь не спал, а утром вернулся в кофейню. «Покупаю все это, — сказал он, — но вы забудьте, пожалуйста, о пробке». — «Я уже забыл», — сказал грек, которому этого только и было нужно, он не был по натуре королем.

И вот через каких-нибудь десять лет уже почти никто не знал Енни, но все уже знали Арпса, Арпса и К°, анонимное общество пробочной мануфактуры в Одессе, Правление в Брюсселе, отделения в Москве, Варшаве и Риге. Уже в тысяча девятисотом году у него было на заводе тысяча рабочих, и эта тысяча рабочих с утра до вечера вырезала для него пробки, и Арпс уже владел миллионами, и его сыновья катались в моторе по Дерибасовской, и на каждом углу городовой отдавал им честь. Так никому не известный инженер пивоваренного завода, ухватившись за пробку, выплыл вместе с ней на поверхность жизни.

Но во всяком деле находятся охотники делать это второй и третий раз. Сначала открылся пробочный завод Энгеля, потом открылся на Порто-Франковской улице завод Юлиуса, но они взялись не с того конца и не знали, что такое старик Арпс. А старик Арпс имел большую мудрость видеть, где в природе лежат копейки и где одна их видимость, одна мистерия-буфф. Энгель и Юлиус выпускали пробку по рублю, он — по копеечке, они — типографскую краску, он — рыболовные поплавки, они — художественные обои-линкрусты, он — линолеумные подстилки, они — фантастические протезы для калек, он — пробковые корсеты и стельки. «Пробка не любит фантазии, — говорил он, — это не скрипка Страдивариуса». И в конце концов Юлиус лопнул, и Энгель лопнул, и на их месте появились Бельгийское общество и Французское общество, и началось все сначала.

Тогда позвал Арпс к себе своего первого сына и говорит ему: «Я скоро умру, но ты помни вот что. Пробку снимают с дерева один раз в восемь лет, только тогда она дает новый прирост. Нужно обращаться с ней умело и аккуратно. И потом, пробка плавает по воде, но она не так легка, чтобы плавать по воздуху». И вообще рассказал ему все секреты производства и все, что он знал о пробке. А пробку он знал, как свою душу, и во всяком случае лучше, чем своего сына. И получилось вот что.

Старик умер, и сын заступил на его место. Но этот был уже испорчен гордостью и решил, что ему все нипочем. Он купил лучший автомобиль. Он захотел лучший дом и лучших женщин в городе. Он был склонен к фантазии и хотел еще более изящной жизни. Поэтому вскоре он получил сифилис.

Он захотел снимать пробку с дерева два раза в год. Он получил сифилис, но не получил никакой прибыли. А пробкой он, нужно сказать прямо, интересовался мало. Он приходил в цилиндре на завод и спрашивал рабочих: «Что это?» — «Это шведский станок», — говорили ему. «Это тлен. Все тлен, господа, и шведский станок тлен, и бархатная пробка, и конусная пробка, сахарная номер один — тоже тлен». Он говорил рабочим: «Эх, господа, что мне мои миллионы! Я бы отдал их, если бы мне вернули мое здоровье».

Однако здоровья ему никто не возвращал, а миллионы уходили. В это время люди научились летать по воздуху, и в Одессе появился авиатор Уточкин, и многие начали сходить с ума на авиации.

Был в Одессе тогда мануфактурный купец Пташников. «Что мне Уточкин, — сказал он, — когда я Пташников, — я тоже могу летать». Его заела собственная фамилия и амбиция. Послал он своего шофера в Париж и приказал ему обучиться там авиаторскому делу. И тот действительно обучился и привез из Парижа аэроплан, и, ко всеобщему удивлению, при стечении множества народа, купец Пташников садится в аэроплан, с обыкновенным видом, будто в пролетку, и говорит шоферу: «Ну, погоняй, Ваня, только пошибче, мне поскорее надо». Садится себе и летит.

Тогда не мог этого стерпеть Арпс. С одной стороны, всеобщая слава задела за живое, не может он сам при таких обстоятельствах по земле ходить, а с другой стороны — он решил одним махом дела поправить. Директор ему докладывает, что дела плохи, акционеры соберутся проверить, увидят одни убытки, нужно что-то делать. Выслушал все Арпс и говорит: «Вот что. Надо купить аэроплан».

Директор испугался — какой тут еще аэроплан?! «Надо купить — и все», — говорит Арпс. А шоферу своему приказал ехать в Париж учиться. Научившись, тот вернулся и привез из Парижа аэроплан. Расклеивают по всему городу афиши, снимают поле, делают аэродром, обносят его забором и объявляют продажу билетов: кто хочет смотреть на полет аэроплана. И вот собирается народу видимо-невидимо. Посреди поля стоит аэроплан, музыка играет испанский вальс, и выходит Арпс с тросточкой и подходит к машине бодрой походкой. «Ну, — думает он, — мой отец был дурак. Вот что нужно было, а не пробка». «Что ж, говорит, Ваня, заводи, только поскорей». Публика замерла. Завел Ваня. «Погоняй!» А она не идет. Завел еще раз. «Погоняй!» Не идет. Так и не полетела. Тогда выходит Арпс опять скучный и говорит публике: «Все, милостивые государыни, тлен. И аэроплан тлен». И уходит себе прочь, с тросточкой.

Так человек погиб от фантазии, и, если бы старик видел, какие дела его сын делает, он бы перевернулся в гробу три раза.

Деньги, конечно, пришлось публике вернуть, и собралось тут правление акционерного общества, потребовало отчет и ахнуло. Правление ахнуло и сняло Арпса и вызвало из-за границы его брата.

Так появился Арпс номер три. Этот был больше в папашу, взялся он за дела, но было уже поздно.

Пока Арпс летал, новый король появился на горизонте. Этим королем был Викандер. Это был человек большого полета и другой складки. Он делал крупные дела. Он ездил везде и покупал. Все можно купить за большие капиталы. Он купил пробочные заводы в Варшаве, в Риге, в Либаве, приехал в Одессу и купил завод Французского общества, пришел к Арпсу, как когда-то его отец в греческую кофейню, и сказал: «Покупаю». Он купил эти заводы и сломал их к свиньям и вместо этого построил новый завод на Пересыпи, чтобы делать крупные дела.

Это был практичный человек. Но он был не против авиации. Ему понравилась жена авиатора Уточкина, и он предложил продать ему ее. И он купил ее за двадцать пять тысяч рублей и увез ее за границу, а Уточкин после этого запил с горя и пропил двадцать пять тысяч рублей, и об этом все в Одессе знают. Так король пробок победил все-таки короля воздуха, и для этого вовсе не нужно летать, верите вы этому?

— Нет, — сказал я, подымаясь. — Не верю. Этого не бывает в жизни. Даже в Одессе.

На набережную уже спустилась ночь. Краснофлотцы возвращались в порт с песней, и где-то в темноте над морем жалобно закричали судовые склянки.

— Почему не может быть? — сказал мой собеседник, вставая. — Было еще и не такое. Я могу об этом рассказать вам как-нибудь в другой раз.

Прейскурант

Поздно вечером я шагаю на квартиру к старому рабочему Францу Ивановичу Финевичу. В кривых и зеленых уличках уже сгустился вечер, но ночь еще не началась. Осторожно ступая среди туманных миражей окраины, я вхожу в тихую и пустынную улицу имени Менделя Мойхер-Сфорима, старого еврейского писателя, жившего когда-то здесь.

Теперь его нет, Менделя Мойхер-Сфорима, старого учителя и еврейского классика, он умер, и в этом тумане одесского вечера мне не повстречается его согбенная и уважаемая фигура. Человек, проживший в бедности и умерший без особой славы, каждый день когда-то он возвращался здесь домой с ветхой папкой под мышкой, не думая о том, что зеленая и тихая улица будет носить когда-нибудь его имя. Мир его праху. Я иду в дом № 16 заниматься пробкой. Пробкой, линолеумом, линоксином, термическими изоляционными плитами — мир специфических предметов окружает нас с Францем Ивановичем.

Старые прейскуранты и порыжевшие альбомы ложатся перед нами на столе. Это своя особая, очень поучительная, очень интересная и специальная история. Мы говорим о старых способах обжига пробковой крошки, о конкуренции и пробочных ценах. Но тут тень старого еврейского учителя незримо стучится с улицы, и вот мы говорим о вещах, которых нет: о старой Одессе, о старых улицах, о династии Арпсов, о толстых мастерах с котелками на затылках и тайных маевках в саду пивоваренного завода Енни.

Удивительный город, примостившийся в юго-западном углу бывшей России, разросся на удивительных каких-то американско-русских дрожжах. Город свободного порта, интернационального говора, с пузатыми православными соборами на площадях. Город бешеной наживы и западной капиталистической предприимчивости, с городовыми на перекрестках. Город, создавший себе единственную, неповторимую физиономию, единственную славу среди других городов, единственную репутацию поставщика талантливых мошенников и знаменитых скрипачей. Город лжи, слез, ужасающей нищеты, купеческой роскоши, собственного юмора и жаргона, трущоб Молдаванки, город, гордившийся ровными стрелами своих улиц, замечательным театром — копией Венского театра, биржей, каменной лестницей, фуникулером, памятником дюку де Ришелье — как дань своей официальной истории — чопорной и лживой, в отличие от неофициальной и живой истории настоящей жизни. Тогда не было еще улицы Менделя Мойхер-Сфорима.

Среди этих путей, тропочек и перекрестков проходила небольшая дорожка Одессы пробковой, как тоненькая нить, вплетающаяся в большую историю города.

Перед нами лежат прейскуранты Арпса и Викандера. Гордые орлы и фирменные знаки смотрят с их страниц, восхваляя великое дело образцовой укупорочной пробки. Портреты пробок исполнены на роскошной бумаге, в натуральных цветах нежнейшего тона. От величественных шампанских пробок и от толстых бочоночных — до самых миниатюрных аптекарских конусных.

Мы видим как бы галерею парадных хозяйственных портретов — Юлиус, Энгель, целая серия Арпсов, Викандер и Ларсен, они в подтянутых сюртуках, с лентами поперек груди и медалями фирменных отличий.

Вот старик Арпс, основатель династии. Хищное и остроглазое лицо конквистадора, рыцаря первоначального накопления. Вот его неудачный сын, пьяница и сифилитик, неженка и барин, не унаследовавший мужества и предприимчивости предка, но вкусивший отравы тунеядства. Вот еще Арпс, с лицом и душой лавочника. Он прекрасно понимал, что могущество дает ему каждая самая малюсенькая пробочка из его прейскуранта. Про него рассказывают, что он однажды, гуляя по улице Одессы и увидев, как при перевозке в порт его готовой продукции один мешок распоролся и часть пробок просыпалась, — этот уважаемый человек и один из королей города скинул пиджак и ползал на коленях по мостовой, собирал пробки, чтобы ни одна из них не осталась на земле, и это, по-моему, была величественная и страшная картина, исполненная большего смысла капиталистической современности, чем феодальный скупой рыцарь с пригоршнями золота в подвале; человек собирал свои пробки, и это были просто укупорочные пробки, и они не звенели. Но он понимал, что пробка за пробкой, как капля за каплей, как капля крови и рабочего пота, превращаются в поток денег. Они превращаются в место короля на земле, в особняки, в автомобили для детей короля, в солидный позолоченный прейскурант.

За этим прейскурантом и гербами шла кровавая и ежедневная борьба между фирмами за эти гербы поставщика двора его величества, за всероссийскую монополию, за право укупоривать миллиард бутылок водки, выпиваемой ежегодно империей. За это огромное право в этой спаиваемой стране перед каждым конкурсом на поставку пробок монопольке Арпс, Юлиус, Энгель начинали бешеную возню с внешним блеском и потайной грязью, идя на широченную рекламу, на подкупы и даже на стремительное снижение цен ниже себестоимости.

Но потеря прибыли на монопольке покрывалась с лихвой на других категориях, где даже не нужно было взвинчивать особенно цены. Потому что за голым прейскурантом, как за добропорядочным фасадом, стояли тысячи изможденных людей, с раннего утра до поздней ночи вырезавших пробку. Понижение их заработка шло за каждым понижением пробочных цен. Они работали на самом примитивном оборудовании, вырезая пробку просто ножом или «адской машиной», у которой рабочему нужно было делать сразу несколько тяжелых движений: подводить пласт пробковой коры, ударять рычагом круглый нож соответствующего диаметра, выбирать пробку.

Зато удивительную изобретательность проявляли хозяева, директора, мастера, приемщики в обмане рабочего. Они норовили каждую лишнюю пробку, сделанную рабочим, получить бесплатно, и для этого была выработана целая система штрафов и особый штат приемщиков, специально для обмана рабочих при подсчете пробок. Жалобы и возмущение рабочих заставляли фабричную инспекцию выработать стандартных размеров ящик, в который входило определенное количество пробок, сдаваемых рабочим. И тогда была изобретена единственная в своем роде, наглая и откровенная «машина надувательства» — специальная утрусочная машина, через которую проходил яшик, чтобы вместить значительно больше пробок, чем требовалось по норме «инспекцией».

И эта утрусочная машина, которая по праву сейчас может занять место в музее, стояла и работала, вытряхивая из тощего рабочего кармана последние гроши.

Пробочники — редкая и своеобразная профессия людей, не известная ни в быту, ни в литературе, но звучащая в Одессе, имеющая свои традиции, выработавшая, как и всякие иные профессии, свой тип рабочего, свою историю, быт, рабочее движение. Жизнь рабочего-пробочника Франца Финевича проходила в этой истории, как нить, проведенная через всю старую Одессу.

Вот Балховская улица, где он в 1898 году четырнадцатилетним мальчиком поступает на завод Арпса. Вот пустырь за железнодорожными путями, где он находит первый раз в жизни номер ленинской газеты «Искра». Вот завод Бельгийского общества, и мастера Бельгийского общества, и забастовка на заводе Бельгийского общества, стачка пробочников 1903 года — одна из первых стачек одесских рабочих. Вот мастер Курге, держиморда и сволочь, и вот рабочие хватают мастера Курге, вываливают в грязи, сажают на тачку, вывозят за ворота завода и выбрасывают прочь. Вот забастовки 1905 и 1906 годов, и на помощь пробочникам приходят металлисты, портовики, железнодорожники, вот площадь, где была организована столовая стачечного комитета, дом, в котором Финевич был одним из создателей союза пробочников, сад Рубова, где Одесса дюка де Ришелье выставила против колонны пробочников сотню казаков и две пушки. Вот улица, на которой работница с окровавленным лицом бежала рядом с Финевичем пряча красное знамя на груди. И на булыжнике засыхала запекшаяся кровь — ее не видно на аккуратном золоченом прейскуранте, который мы держим сейчас с Финевичем в руках рассматривая стоимость бархатной, полубархатной, шампанских и прочих сортов великолепной пробки.

Пожелтевшие страницы поворачиваются одна за другой. Из мглы старой Одессы едут на извозчиках громилы-черносотенцы, в котелках и с дубинками. Они подъезжают к воротам завода, чтобы вытащить работницу-еврейку Маню Штейн.

Франц Иванович Финевич, переодетый в юбку и женский платок, скрывается с завода от полицейских.

Рабочие завода Юлиуса собираются на общее собрание и обсуждают вопрос о присоединении к стачке других пробочников. И среди всеобщего напряжения входят мастера и полицейские, и хозяин предлагает решать вопрос голосованием. Мастера и жандармы сверлят глазами голосующих, и рабочие руки бессильно опускаются. Тогда кто-то требует тайного голосования. На стол вытаскиваются два ящика, те самые ящики, которые служили для надувательства рабочих. На одном теперь написано «бастовать», и оба ящика прикрыты материей. Приносится груда пробок и раздается рабочим. С волнением и мужеством активисты выходят охранять ящики, чтобы никто из жандармов не следил, в который будет бросаться пробка. И вот пробки летят в ящик, на котором написано «бастовать». «Он полон», — говорит кто-то. «А вы его на утрусочную машину, — кричат рабочие, — он, глядишь, вместит еще столько». И пробки летят и летят в ящик с огромной горой. «Бастовать!» — голосуют эти пробки, и они не могут не голосовать, сделанные рабочими руками, пробки эти; выходя еще со станка, рождаясь в страданиях рабочего, они уже голосовали за стачку, за борьбу.

Да, история пробки тоже знает свои замечательные страницы.

…Эта весть распространилась молниеносно как-то сама собой. Об этом не писалось в газетах, да и не могли еще успеть, но весь город уже знал: он идет в Одессу.

И вот день, в который лицо города вдруг подернула судорога. С его улиц бежали богачи, спекулянты, полиция заметалась, и был миг, когда она была в полной растерянности.

…Мы вышли к набережной. Это было на горе, там, где бульвар. Город стал. Забастовали все. Мы вышли на набережную и увидели — с моря входил в залив броненосец «Потемкин». Он медленно развернулся и стал против города, повернув пушки. Мы хотели плакать и кричать от волнения. Мы пели песни.

В это время на Соборной площади спешно устанавливалась артиллерия и из города бежала буржуазия. Пробочники, металлисты, грузчики, железнодорожники вышли на улицы приветствовать революционный броненосец. В этот день город мошенников, фабрикантов, богатых вундеркиндов, королей пробки, биржи, памятника дюку, бульваров и стройного порядка улиц вдруг заметался в смятении и ужасе — перед ним на взморье из синего тумана встал одинокий корабль, как грозное предзнаменование.

Книга

Старого мастера цеха сортировки пробковой коры, товарища Кузина, вызвали из цеха в кабинет к директору и предложили написать книгу. Он удивился, кашлянул в кулак, и ему стало неловко. Это был пожилой, угрюмый рабочий, от которого редко кто-нибудь слышал несколько слов сразу.

— Вот вы, товарищ Кузин, лучший из знатоков, которые могут сказать, какая пробка к чему. Но вот случись, что вас нет, и некому будет сортировать пробку, принять сырье от поставщика. Вы делаете на глаз, на ощупь. Но нужно подвести под это науку, объяснить, почему вы делаете так или иначе, напишите все это, чтобы другие могли учиться. Вы обдумаете, мы дадим отпуск, дадим инженера на помощь, человека, который поможет изложить все это.

Мастер кашлянул опять, сказал что-то и пошел обратно в цех.

Никто ему до сих пор никогда не предлагал писать книг, поэтому он задумался над этим необычным предложением. Задумавшись, он вспомнил многие вещи. Он работал уже не первый десяток лет, но и самому ему никогда никто никаких книг не давал читать. Да и никто никогда ничему вообще не учил. Искусство сортировки пробки всегда держалось в голове мастеров, которые боялись широко разглашать тайны этого искусства.

Сортировщики пробки были всегда особыми привилегированными существами, работа их заключалась в особом невидимом чутье, сосредоточенном в кончиках пальцев. Это были своего рода дегустаторы, и руки их ценились как руки больших музыкантов.

Я наблюдал за работой Кузина на сортировке. Он просто отбрасывал одни куски в сторону, одни кипы отправлял на мочку — для укупорочной пробки, другие оставлял на размол — для линолеума и изоляции.

— Чего ж тут объяснять? — говорил он. — Вот и вся сортировка.

Вечером я пришел к нему на квартиру.

— Как же вы думаете писать книгу? — спросил я.

— Не знаю, как вам объяснить, — сказал он, — я об этом сам думаю, с какого бока подойти. Я человек, знаете, неразговорчивый, с большой робостью. Тут вот в чем дело. Вас когда-нибудь били? Нет. Теперь воспитание молодежь другое имеет. А меня били. Дома били, мастера били, каждый, кто чуть повыше, норовил побить, крикнуть, маленький человек запуган был. Я вот теперь член партии, начальник цеха, а бывает, на собрании или где слова не скажу. Хоть знаю, что можно все говорить, но привычка уже выработалась, как это так — выйти и заговорить. Вы не смейтесь, она, проклятая, далеко за человеком тянется. Вот я хожу и молчу, но зато я все вижу. Как это, думаю, все удивительно — чтобы когда-нибудь мог каждый человек так все говорить. Так вот вы говорите — книжка. Ну что же, сортирую там, туда-сюда, вот и вся наука…

В самом деле, это очень трудное дело — описать опыт пробкового мастера Кузина.

Ну, вот, допустим, как он изучал свое дело. Очень просто: когда он был подмастерьем, то мастер посылал его за водкой, а когда мастер выпивал водку, становился болтлив и кое-что рассказывал подмастерью. А когда он не пил водки, тогда подмастерье ходил за ним среди пробочных штабелей и следил; когда мастер выберет из кипы кусок коры и швырнет в сторону, примечал, куда упадет кусок. Потом подбирал его и внимательно изучал — чем он отличается от других кусков!

Подмастерье Кузин был молчалив, но зато многое умел видеть и слышать.

Он видел, как хозяин ходил по заводу и собирал крошки коры. Однажды, когда он срезал часть полезной массы, хозяин закричал, хватаясь за голову:

— Ты знаешь, что ты режешь?! Ты меня режешь!

Он видел разных мастеров, разных директоров и разных хозяев. Вот в портретной галерее еще один: Викандер — главный владелец фирмы Викандер — Ларсен, последний пробковый король Одессы. Это был человек совсем иной масти. Он не собирал пробок, не ходил по заводу и лишь иногда приезжал в Одессу. Шведский министр и капиталист крупного калибра, он, делал крупные дела. Перед войной он, как чуткий коршун, прилетел в Одессу, скупил здешние примитивные заводики, выбросил старое оборудование, построил новый завод на теперешнем месте, поставил в нем новейшие станки и начал работать на войну.

Он был представительным и умным мужчиной. Ему не чужды были широкие жесты и трезвый взгляд на вещи. Рассказывают, что когда из советской Одессы, с пробкового завода, пришел к нему первый заказ на партию коры, он подпрыгнул.

— Да, — сказал Викандер, — они не лишены чувства юмора. Мало того что они отняли у меня завод, вдобавок они желают, чтобы я бесплатно подарил им еще партию коры.

Но партию коры он все же прислал. Правда, она была неважного качества, но деньги за нее он получил сполна и аккуратно.

В это время в Одессе по заводу шлялись бродячие кошки и в каландрах и шведских станках пауки плели паутину. В порту не знали, что делать с партией коры, прибывшей из далекой Португалии: для поплавков слишком много, а пробку и линолеум делать некому. Старые пробочники ходили по улицам, работали в порту, проводили продразверстки, служили в Красной Армии, дрались с бандитами.

Первыми пришли Финевич, Кузин, Гуров. Вместе с другими энтузиастами они перетаскивали и восстанавливали станки, ходили, собирали в порту, на базаре, на улицах старых пробочников. Пришли Филимонова, Наконечная, Крузе, Белоконь, Марховская, Николаева, Зина Петрович, Груня Побережнюк, Катя Хорон — старые ветераны пробочного производства.

Потом пришли мастера Штадо и Бугай, инженер Шабашкевич. Они наладили производство линолеума.

Пришли инженеры Седач, Кроль. Они наладили первую в стране мельницу для получения древесной муки, идущей в линолеум. Пришел мастер Рудковский и организовал цех автотракторных деталей. Пришли Любимский, Долинский, усовершенствовали пробкорезательные станки. Пришли энтузиасты, рационализаторы, изобретатели, комсомольцы. Пришел цех диетического питания, зеленые скверы, спортивный стадион, редакция газеты, рабочий поселок с красивыми коттеджами.

Однажды, несколько лет назад, завод решил забраковать партию коры, полученной из-за границы. «Это не первый сорт, — сказано было в рекламации, — можете получить его обратно».

«Ого, это слишком», — подумал, возможно, Викандер, однако послал своего представителя. Он был не лишен, как сказано, трезвого взгляда на вещи.

Представитель бывшего владельца завода подъехал к заводским воротам, прочел на них — завод «Большевик», подумал о превратностях судьбы и остановил свой автомобиль у конторы. Представитель потребовал самого компетентного знатока, чтобы пойти к партии сырья для осмотра.

Навстречу ему вышел худой, угрюмый, пожилой рабочий с заскорузлыми руками. «Ну, если это самый компетентный специалист, то я ему докажу все, что надо».

Целый день они ходили среди кип коры, и представитель облился десятью потами.

— Это самый нежный, самый толстый и самый бархатный сорт пробки, — говорил он, показывая на кипу.

Тогда Кузин распаковывал кипу и вытаскивал запрятанные в середину куски брака.

— Не будем спорить, — ласково говорил представитель, — я не говорю, что это первый сорт, пусть будет второй, зачем портить отношения.

Тогда Кузин доставал кусок настоящего второго сорта и показывал представителю, чтобы напомнить, как он выглядит. Так они разговаривали над каждым куском пробки, и наконец представитель плюнул, сел на кипу передохнуть и протянул рабочему папироску.

— Не будем спорить, — сказал он. — Я не знаю, зачем я ездил в Одессу. Давайте я подпишу акт. Какая у вас тут чудная погода!

— Не знаю, зачем вам было затруднять себя? Действительно, погода ничего.

— Скажите, вы работали у Викандера? Я скажу ему, какие из его рабочих вышли прекрасные специалисты.

— Да, скажите, что я его очень благодарю.

И они разошлись, как добрые приятели и джентльмены.

Что же такое пробка?

В боковом кармане пиджака техдиректора завода, иностранного специалиста Грюнвальда, лежит маленькая книжечка. Время от времени он вынимает ее и внимательно перелистывает.

В ней не написано ничего интересного. И в то же время она полна поучительного содержания. Дело в том, что это прейскурант одной из иностранных пробковых фирм, и сделан он целиком из пробки. Тончайшие листки, типа папиросной бумаги, вырезаны из отборной пробковой коры.

Это, конечно, восхитительный изыск, жест галантного продавца. Так знаменитые кондитеры поражают публику паровозом, сделанным из теста и крема. Такой паровоз не должен ездить.

Но этот пустячок мимоходом говорит о возможностях завода, его оборудовании, его специалистах. В нем — огромная культура капиталистического предприятия.

Взгляд на пробку только как на некий пустяк для закупоривания бутылок основан на неосведомленности.

Пробочная индустрия — понятие давно уже и хорошо известное на Западе, обозначающее десятки огромнейших предприятий, мощные тресты и картели, — нашей стране до недавнего времени была неведома, как, впрочем, и многие иные виды индустрии.

Так же, как неведома была до недавнего времени автомобильная промышленность…

Тот же директор вынимает из стола кусок фордовской автотракторной прокладки. Тонкая пластина, сделанная из спрессованной и склеенной пробковой крошки, напоминает фетр. Ее можно брать в руки и мять, как хорошую фетровую шляпу, — она остается целой.

Форд — наш единственный конкурент в производстве пробковых деталей для машины, почти мировой монополист в этой области; его прокладка отвечает всем требованиям к ней мотора.

До недавних пор мы ходили в шляпах, сделанных из москвошвеевского фетра, рыхлого и ломкого, как халва. В то же время халва походила на замазку. А замазка заменялась клейстером. Это было время вынужденных и приснопамятных замен: шерсти — бумагой, чая — земляникой, а укупорочной пробки — сургучом. Но в тракторе и автомобиле пробку заменить не удалось.

В 1933 году ЧТЗ пробовал заменить в тракторах пробку картонными прокладками, но быстро отказался от этой затеи. Карбюраторные поплавки, сальники, механические, кислотоупорные, масляные прокладки — всего в каждый наш трактор и автомобиль идет до двадцати деталей из пробки.

В чем же дело? Если посмотреть на пробку в некий особо сильный микроскоп, мы увидим любопытное строение этой материи. Она состоит как бы из огромного количества мячиков. Мячики эти упругие и внутри наполнены воздухом. Стенки мячиков сделаны из лигнина, целлюлозы и суберина — самого ценного материала, дающего пробке все ее замечательные свойства. Сначала мимо этого строения пробки проходили ботаники, как мимо одного из множества явлений и форм в природе, не имеющего практического значения. Затем, когда мячики дали основания к росту огромной промышленности пробковых изделий, сначала таких безобидных, как шлемы для колониальных клерков и подстилки для туфель, а потом и более серьезных — плит для судостроения, термотранспорта, артиллерии и моторов, и миру потребовались многие тысячи тонн коры этого медлительного дуба, — за дело взялись химики. Они всячески обследовали пробковые мячики и установили, что суберин, из которого они сделаны, есть глицерид феноловой и стеариновой кислот. Иными словами — растительный воск. Но расшифровать оный глицерид химия до сих пор пока не может. Тогда химия начала соединять пробку с другими веществами.

В 1884 году в Германии начали изготовлять плиты из пробковой крошки, под названием коркштейн. Сначала они связывались обычным столярным клеем, казеином и крахмалом. Сейчас выпускаются огромные количества плит, изготовленных по секретным рецептам фирм.

На столе того же директора завода лежат образцы заграничного линолеума. Это произведения индустрии и искусства одновременно. По рисункам, сочетаниям тонов, качеству красок и качеству самого линолеума они не имеют ничего общего с нашим представлением о линолеуме. Это не куски бурых подстилок и не те бездарные полотна с убогими цветами, которые годятся только для оклейки уборных. Это — важнейшая принадлежность всякого строительства, первосортный отделочный материал, годный для украшения любой гостиной, спальни и делового помещения. Состав этого линолеума — также тайна фирмы. Продукция линолеума на Западе сейчас почти вся сосредоточена в руках громадного монополистического концерна — Континенталь-Линолеум-Унион. Он объединяет немецкий трест — Дейч-Линолеум-Верк, литовский, чехословацкий тресты, множество предприятий, выпускающих десятки тысяч километров ковров, дорожек, обоев в гостиницы, квартиры, банки, заводы, вагоны всего мира. Правление концерна в Цюрихе держит в своих руках склады, торговлю, рецептуру и все секреты мирового производства обоев и полов.

Вот то, что написано между строк в пробковой книжечке-прейскуранте. Там говорится о том, что такое пробка, о длительной борьбе и огромном опыте капиталистической промышленности субериновых мячиков.

Наша же пробковая книжка, к сожалению, только еще начата. В ней содержатся пока только первые строки, коротенькие рассказы о советской пробке.

Старик Менделеев

Молодой инженер-химик Шабашкевич в 1930 году окончил институт, и его отправили в Одессу, на завод странной специальности: линолеум и изоляционные плиты. Что такое линолеум и что такое плиты — его никто не учил, да и не мог учить: у нас не было ни одной книжки по этим «редким материалам».

На заводе молодой инженер встретил специалистов самых различных специальностей: строители, текстильщики, даже мукомолы. Никто не знал производства. На совещаниях говорили: «Советские инженеры никогда не овладеют таким производством. Это дело привозное».

Весь производственный процесс находился в руках технического директора Лильквиста и пары его помощников.

Технический директор Лильквист остался в наследство, вместе с оборудованием и способами производства, от бывшего хозяина Викандера. Он был у Викандера старшим механиком и сыном директора завода.

Это был приятный человек, пользовавшийся всеобщим уважением. Целые дни он проводил в цехах, неся на своих плечах все мелочи производства.

Шабашкевича Лильквист встретил очень радушно и с товарищеской откровенностью.

— Бенцион Моисеевич, — говорил он ему, — у вас прекрасное будущее, идите на хороший завод. Вы химик, и вам ровным счетом нечего делать на этой нашей мельнице.

И действительно, Шабашкевич приехал сменить заведующего лабораторией Фримштейна; Фримштейн получал от Лильквиста большую ставку, но ему нечего было делать.

— Вы увидите, что и вы ничего не сделаете, — сказал он, — это заколдованное место.

В лаборатории молодой инженер нашел унылую картину. Запыленные склянки стояли на полках, бездействующий микроскоп недоуменно смотрел на пустой стол. На стене возвышался злой портрет Менделеева и висели святые скрижали химиков — таблица периодической системы элементов. Пустые места неоткрытых элементов смотрели с таблицы, как выбитые окна.

Увы, все производство походило на эту таблицу с пустыми местами. Производство шло, и линолеум делался, но в некоторых процессах были пустоты. Нужно делать так, а почему — неизвестно. Шабашкевич лазил по производству и обнюхивал все цехи.

Почему линоксин (льняное масло, идущее в линолеум) должен вариться при температуре в 150 градусов? Почему он потом должен вылеживаться шесть недель, не больше и не меньше, и при любой температуре?! Каков состав заграничных красок? Из чего состоит масса, связывающая плиты?

Старый Менделеев с загадочным взглядом стал сниться молодому химику по ночам.

Наконец он решил расшифровать печальную таблицу, но только с необычного конца. Оставив микроскоп, он пошел в партком, к директору Пелекайсу, к молодым и старым рационализаторам. С этого года, собственно, началась настоящая история завода. Был объявлен широкий поход за рассекречивание производства.

Химия тоже нуждается в политике. Прежде всего был расшифрован техдиректор Лильквист, окруживший умышленно все производство тайной. Он был уволен и удрал за границу.

Был расшифрован иноспециалист с роковой фамилией Водичка. Он делал такие краски для линолеума, что они смывались с него от первого прикосновения жидкости. Были расшифрованы некоторые другие пособники Лильквиста.

А эти «элементы» могли быть удалены из периодической таблицы без всякого ущерба для химии.

Бедный Фриц

Инженер Шабашкевич выписал из-за границы немецкую книжку Фрица «Производство линолеума». Он сидел по ночам и перевел сорок печатных листов, строчка за строчкой. Он исписал груду бумаги и сшил ее в тетрадки. Так получилась первая и единственная книга по пробочному производству на русском языке.

Ее отпечатали на машинке и решили хранить бережнее, чем в Париже хранится эталон метра.

Но за книгой пришли мастера из оксидационного цеха, пришли специалисты из мельничного, из линкрустного, из печатного. Книжку стали трепать десятки рук.

— Бедный Фриц, — говорили на заводе, — он один вывозит всех, надо хоть переплести его как следует…

…Сейчас, глядя на реконструированный, изменившийся завод, старожилы — Седач, Любимский, Рудковский и другие — с трудом вспоминают старый завод прежних лет — мастерскую по производству дрянных дорожек и пробковых поплавков. Давно нет на заводе старых красок, старого линолеума, старых способов производства плит. Давно выстроен новый, важнейший цех — автотракторных деталей. Завод оброс новыми зданиями — больницами, столовыми, яслями, парком, стадионом. И наконец, при заводе существует собственное учебное заведение, не школа, а целый комбинат, с фабзавучем и техникумом пробочного производства. И, глядя сейчас на экземпляр рукописного Фрица, можно сказать: да, пришлось ему изрядно потрепаться в боях… Однако он честно поработал, этот старый Фриц.

День

Несколько лет назад, когда создавался пробковый завод в Одессе, долго не знали, куда его определить. Этот странный завод не влезал ни в Наркомзем (пробка — растение), ни в Пищепром (укупорка бутылок). Одно время он находился даже в ведении Гублескома, очевидно как работающий с продуктом леса. Хотя португальские и испанские леса и не входили в ведение Одесского гублескома, но нужно же было что-то сделать с заводом.

День, проведенный в кабинете директора любого завода, дает сгущенное отражение сегодняшних заводских дел. У директора порта говорят о тоннаже, причалах, элеваторах. В типографии — о листах, марзанах, брошюровке.

Человек, случайно попавший к директору завода «Большевик», может быть сбит с толку без специальных комментариев.

Инженер Волошин входит с мучными следами на пиджаке и говорит, что мельница дает муку без перебоев.

— Сейчас испытывал фильтры для мучной пыли.

Однако мы не на мельнице. Речь идет о пробковой муке. Она идет в линолеум. На заводе есть цех древесной муки. Однако мы не на лесопилке. Древесную муку, прибавляемую к пробочной, никто в Союзе не производил и не умел производить. Это дело пришлось поставить мукомолу Кролю.

Несколько лет назад завод походил на кустарную мастерскую. Пробки вырезались чуть ли не обычными ножами, как вырезают капустные кочерыжки. Пробочная мельница походила на паровоз Стефенсона; она пыхтела и была всегда готова взлететь на воздух.

Пробка как материал замечательна тем, что в ней нет отходов. Даже пыль идет на утепление домов. Инженер Волошин упорядочил мельницу, поставил фильтры, сконструировал вентиляцию, собирающую пыль.

В кабинет входит инженер Рудой, один из лучших энтузиастов завода. Он держит пригоршню крупы.

— Посмотрите крупу. Сепаратор показал себя отлично!

Разумеется, мы не на крупорушке и не на молочной ферме. Речь идет об очистке пробковой крупы от «борки» — самого большого проклятия наших деталей — примеси твердого, черного поверхностного слоя коры. Когда Рудой появился на заводе, он застал такую картину: две женщины таскали в мешках крупу. Две другие женщины высыпали ее на землю и мешали лопатами, третьи подбавляли клей и иные специи. Такой завод не мог выпускать высококачественных прокладок.

Сейчас автотракторная прокладка — самое дорогое на заводе — приближается к фордовской. Она похожа на фетр.

Только этот фетр, правда, не следует слишком мять руками. Он может поломаться.

«Бормашины. Клишехранилище. Печатный цех», — можно услышать в кабинете.

Конечно, все это — пробка, а не зубоврачевание и не типография. Бормашины вырезают укупорочную пробку, так же как шведский и иные станки.

Клишехранилище — для клише, с которых печатают рисунки на линолеуме. В этом хранилище хранятся медные гравировальные валы. Два из них в пыли и без движения. На них выгравированы царские орлы. Остальные валы в работе, но они тоже — остаток старых времен: убогие орнаменты, пошлые виньетки. Это печать вчерашнего дня завода. Оттесняя дореволюционные тени кустарной мастерской, завод раскрывает одну за другой «европейские тайны». Во главе этих разведок — лаборатории. Сейчас они будут во всех цехах завода.

В кабинет директора пришел представитель Наркомзема с рекламацией: завод дает бракованные пробки для шампанского. Около миллиона бутылок вина могут пострадать от пробки, которая крошится и коробится.

Старичок садовод уславливается о цветах. Цехи должны быть озеленены растениями, которые не боятся пробковой пыли.

Инженер Шабашкевич приносит расчеты цеховой лаборатории. Уже из краски выброшена новозеландская смола каури-копал и заменена отечественной, чем сэкономлено до 60 тысяч рублей золотом в год.

Завод, в котором крупу размешивали на земле лопатами, неузнаваем. Прокладка для мотора будет хороша.

Но красками Шабашкевича нужно печатать на линолеуме достойные их рисунки. Шампанское есть шампанское, и оно не должно портиться от плохой пробки.

Рассказ ботанический

Он совсем краток.

Вечнозеленый пробковый дуб, чуть ли не единственное в природе самовосстанавливающееся растение, культивируется так: в шахматном порядке засаживают плантации и через каждые восемь лет снимают кору с деревьев одной клетки. Первая кора пробки плохая, вторая лучше и третья еще лучше.

Самое замечательное то, что у нас есть свой пробковый дуб — бархатный дуб на Дальнем Востоке. Он растет на огромных площадях и дает прекрасную пробковую кору, целиком заменяющую кору пробкового дуба. До сих пор ее срезали на поплавки для удочек. Теперь же существует организация под названием «Сурпроб». Эта организация собирает валежник и сухостой пробкового дерева, снимает с него первую, то есть плохую, кору и отправляет ее в Одессу. Эта кора лежит на дворе завода огромными, никому не нужными штабелями, и все, проходя мимо, ругаются.

Ругаются они, разумеется, по адресу «Сурпроба», а не бархатного дуба, который рано или поздно будет зеленеть на больших культурно эксплуатируемых собственных советских плантациях пробки.