Немой набат. Книга третья

Только Устоев в общевойсковой форме, остальные — контр-адмиралы, каперанги, кавторанги — во флотской, черной.

— Петр Константинович, садитесь поближе, — пригласил Устоева контр-адмирал Новик, жестом показал место напротив. — Подкрепитесь сперва, потом что-нибудь обсудим.

Слово «что-нибудь» он произнес с выразительной мимикой, потому что такой ужин для серьезных обсуждений не предназначен. Усталые мужчины, не взвинченные «разбором полетов», — слава богу, на учениях ни одного ЧП, что бывает не часто, — взяли тайм-аут, отключившись от служебной повседневности. Устоев не раз бывал на учениях, на испытаниях нового оружия — раньше наблюдателем, теперь инспектором — и хорошо знал неписаный закон неофициальных посиделок, когда отношения идут поверх званий, когда некуда торопиться и можно повспоминать о службе на других флотах, о командирах предыдущих поколений. В его образном мышлении эти неформальные встречи как бы воскрешали знаменитую иллюстрацию к рассказам Тургенева, где охотники у ночного костра делятся «случаями» о личных подвигах. Чье полотно, он не помнил, зато знал, что в военной среде никто никогда не расписывает свои достижения — здесь любят соревноваться по части историй о предшественниках, и чем глубже рассказчик «запускает руку» в прошлое, тем больше к нему почтения. На таких ужинах старшие — и по званию, и по возрасту — передают идущим за ними флотские легенды. Тандем поколений.

Так же у летчиков, у танкистов, у ракетчиков.

Стол был накрыт непритязательно, однако обильно — кок постарался от души. Несколько овощных салатов, мясная и рыбная нарезка, селедочка с картошкой, в вазах яблоки, апельсины, несколько откупоренных бутылок красного, хотя никто не просил налить. Литые подстаканники морского фасона, с рельефными штурвалами по бокам, а другие — с «орденом Победы». Парень в белом фартуке, в поварской шапчонке нашептал на ухо Устоеву три варианта горячего, и он выбрал гуляш с пюре.

— Вы, Петр Константинович, на Русском острове уже побывали? — спросил Новик.

— За неделю до учений прилетел, ваши ребята первым делом меня на Русский и отвезли. Достопримечательность!

— Теперь Русский остров на пике цивилизации, даже грандиозный аквариум соорудили. Знатоки говорят, что забористее, чем в Ницце. Сам-то я на северные берега Средиземного моря не десантировался.

— Раньше, до моста, Русский был непролазной глушью, — подхватил каперанг, сидевший через два пустых стула от Устоева, щуплый, росточком, как говорят, три вершка при двух аршинах, с острыми, сверлящими глазами. — Мы на острове небольшой экипаж держали, но плавали туда неохотно, он гиблым местом считался.

— Это почему же гиблым?

— В прямом смысле. Там в 1963 году жуткая катастрофа случилась. «Груз 200». Двенадцать человек.

— Почти шестьдесят лет назад! Очевидцев, понятно, уже не осталось, — обратился к Новику контр-адмирал Борткевич. — Потому мы с вами, Николай Тимофеевич, о той катастрофе и не слышали.

— Нет, один человек остался, — деликатно возразил каперанг.

— Это кто же? Ему за восемьдесят должно быть, такие не служат.

— Капитан второго ранга в отставке Капитонов. Во флотском музее. На стендах та катастрофа не отражена, но в частном порядке в деталях о ней рассказывает — очевидец! А как музейщик даже документы кое-какие показал.

— Ну-ка, ну-ка, Арсений Петрович, расскажите, — заинтересовался Новик.

— История трагическая. В тот год парад на День ВМФ проводили у нас. Корабли 1-го и 2-го ранга встали в кильватер в Амурском заливе, планировали и воздушную часть. Но погода! Очень низкая облачность. Рядили-рядили и все же решили лететь: главком ВМС прибыл, а военлёты, выходит, в кусты? Тридцать ракетоносцев Ту-16. Армада! Десять отрядов по три самолета. Капитонов говорит, в жизни такой мощи не видал, небо застили. Взлетели из Кневичей, на высоте собрались и давай пробивать облачный слой. Выскочили над озером Ханка и шли так низко, что коров распугали. — Сдержанный, как подобает высшим офицерам, каперанг не мог скрыть волнения, чувствовалось, подходит к развязке. — Перед Амурским заливом облака совсем прижали. У крейсера клотик сорок два метра, а флагманский отряд летел на пятидесяти. Второй отряд — на семидесяти, третий снова на пятидесяти. Тридцать громадных ракетоносцев бреющим полетом! Как представлю, жуть берет. Корабельные экипажи стояли на палубах парадным строем, с моряков бескозырки и посшибало. Внезапно эта махина сверху свалилась, рев адский, оглушительный, ремешки к подбородкам опустить не успели. Командующий авиацией флота — он с крейсера руководил — кричит по рации: «Молодцы! С блеском прошли!» А Павловский, командир дивизии...

— Погодите, Арсений Петрович, — прервал Новик. — Павловский, я слышал, командовал авиацией ТОФ.

— Позднее, Николай Тимофеевич. А тогда он на ракетоносной дивизии был. Да-а... — Нашел нить повествования, продолжил: — А впереди по курсу стометровый берег Амурского залива, вы это знаете. Потому сразу за клотиком, уже в облаках, каждый отряд разлетался веером. — Показал три растопыренных пальца: указательный, большой и мизинец. — Когда на солнце вынырнули, Павловский стал всех запрашивать. А двое не отзываются. Он на крейсер сообщил, а оттуда: в облаках была вспышка... В общем, выяснилось, что во втором отряде замкомэска не ушел вправо, а для форса решил пробить облака рядом с комполка, истребительным строем. Это как за штурвалом без лоции... И на высоте сто пятьдесят метров...

— Ух! — громко выдохнул Новик, а Устоеву от волнения жарко стало.

— Как раз над Русским островом, — завершил каперанг. — Капитонов говорит, где сейчас университет. Сразу послали спасательную команду, да нашли-то от двух экипажей... — Поморщился, словно лимон во рту. — Шестьсот граммов... В закрытых гробах хоронили. Мешочки с песком. Та катастрофа — как запекшаяся кровь, не отмоется.

За столом настала тишина. Новик подозвал кока:

— Пусть нальют по бокалу.

Не чокаясь, выпили, и каперанг добавил:

— Павловскому вынесли о неполном соответствии. Его что спасло? С командиром полка должен был лететь какой-то журналист, а комдив, когда маршировали «пеший по летному» перед самым взлетом, взял его к себе, на флагманский ракетоносец. Вы же знаете, Николай Тимофеевич, кабы погиб штатский, наказали бы по всей строгости.

Новик кивнул.

— Знаю, знаю. — После длинной паузы сказал: — О Павловском мне рассказывали. Говорят, чудо-летчик был, но командир невезучий, большие печали на его долю выпали. Когда командовал авиацией ТОФ, его тоже подвел парад на День ВМФ. Не здесь, в Ленинграде. С разрешения Москвы снарядили туда флотский Ил-18, почти вся адмиральская головка ТОФ полетела, некоторые с женами. А когда возвращались, Ил разбился на взлете. О-очень громкий скандал был! Оказалось, в проход между рядами загрузили рулон бумаги для нашей газеты, да не закрепили. Самолет нос задрал, рулон и покатился, тяжелый, около метра в диаметре. А нарушение центровки на взлете... Сами понимаете. Павловский не летел, но его убрали. Командующего ТОФ сменили. Я еще не служил, но у моих первых командиров та история была свежа в памяти. — Помолчав, философски подытожил: — Вот такие они, волны русской реки.

Тишина стояла долго, и Устоев воспользовался паузой, чтобы докончить остывший гуляш.

Потом Борткевич, чтобы сменить тему, сказал:

— Кстати, ровно триста лет назад — в 1720-м, Петр повелением царского величества утвердил первый Морской устав России. Я пока не понял, будет ВМФ отмечать? Или проскочим мимо даты? Мне кажется, тут медиаполитика недорабатывает.

Ответом был невнятный гомон, и Борткевич снова сменил тему:

— Интересно вы, Николай Тимофеевич, объяснили: «На северные берега Средиземного моря не десантировался».

— Истинно так. На южных-то берегах бывал неоднократно.

— Я обратил внимание на саму постановку вопроса. Человек штатский, скорее всего, сказал бы: в Ницце, в Монте-Карло не был.

— Монте-Карло! — воскликнул Новик. — А слышали о знаменитой «ловушке интеллекта», которая оттуда пошла? В казино убеждены, причем на уровне поверья: если какой-то номер долго не выпадает, ставку надо делать именно на него. Это и есть «ловушка интеллекта», потому что строгая наука гласит: вероятность последующего не зависит от исхода предыдущего. Это принцип всеобщий, всех жизненных явлений касается. По всем азимутам. По сути, речь идет о неверном понимании фактора случайности.

— Любопытно... Но в данном случае меня заинтересовали именно «северные берега Средиземноморья». У нас, флотских, свой изгиб ума, знаете, пафос расстояний — это штуковина вполне материальная. Русское мышление вообще априори географическое, пространственное, стратегический формат. Какими категориями мыслим? Вся Океания — от Гавайев до Аляски. Американский Индо-Тихоокеанский ромб, черт бы его побрал... Южно-Китайское море — это Средиземноморье АТР. Вспоминая кого-то из символистов, можно сказать — земшарно думаем, по Пушкину — с «владычицей морской» побратались. А перефразируя Бродского, ходим на все четыре стороны, шторма посылаем на три буквы. Под Андреевским флагом Мировой океан бороздим, кругосветками биографию пишем. Мозговые ресурсы пропитаны ощущением мировых пространств. — С улыбкой добавил: — И где надо сообразно надобности лимит присутствия обеспечиваем.

Новик ответил:

— Если по-крупному, у флотских мышление крупнокалиберное, геополитическое, глобальное. Более того, я бы сказал, геохронополитическое, — сделал упор на «хроно», — ибо занятие мореходством, с какого боку ни посмотри, побуждает мыслить не только в пространстве, но и в историческом времени. Возьмите Крузенштерна. Разве открытие Антарктиды не есть чистейшая геополитика, помноженная на загляд в будущее? На этот счет можно назвать плеяду великих русских имен, просиявших в истории.

— Надеюсь, за этим столом меня верно поймут, — улыбнулся Устоев, — но стратегическое мышление на основе геохронополитики — вы трижды правы, точно сказали, Николай Тимофеевич — вообще свойственно высшему звену русской военной иерархии. Всегда, во все времена. Но в отдельные периоды этот стратегический взгляд торжествует и в государственных масштабах.

— Вы хотите сказать, что сейчас именно такой период? — сразу угадал Борткевич.

— Я имею в виду, что сейчас несомненная польза таких подходов осознана руководством страны. А что касается периода истории... Мне сдается, что в наше стремительное время полезнее говорить об исторических развилках. Мир меняется так быстро, что четкая ориентация на развилках истории становится залогом успеха.

Устоев понял, что разговор повернул в «генеральское» русло. Люди со стороны полагают, будто высшие чины заняты лишь военными проблемами — боеготовностью, версткой планов на любой вариант милитари-событий, вооружением, оперативными заботами. На самом же деле прошедшее через академию «генеральское сословие» постигает науки капитально: образованнейшие люди с двумя высшими — аналитики, концептологи, философски продвинуты, о России мыслят через геополитику, историю. Широкий кругозор, высота мысли, многознание научного уровня. Увы, по статусу публичные дискуссии им не положены. Зато в своем кругу...

И Петр Константинович продолжил:

— Позвольте в этой связи некое поэтическое отступление. Помните, «Умом Россию не понять...»? Так вот, я бы слегка уточнил великого классика: чужим умом! Наши-то с вами мозги все-таки близки к осмыслению происходящего.

Борткевич согласно кивнул. И Устоев добавил:

— Я знаком с концепцией философа Цымбурского...

— Я тоже, — сразу откликнулся Новик. — Его «Остров Россия» меня очень впечатлил.

— Простите, Николай Тимофеевич, я тоже слышал об «Острове Россия», однако, признаюсь, слабо представляю себе суть этого понятия, — встрепенулся Борткевич.

Устоев заметил краем глаза, что говорения двух «своих» адмиралов и генерала из Генштаба очень интересны сидевшим за столом каперангам и кавторангам — ножи-вилки в сторону, сполна «ушли» во внимание. Для них это высший пилотаж. И хотя Новик любезно предложил ему разъяснить концепцию Цымбурского, генерал, понимая ситуацию, не желая выступать в роли генштабовского светила мысли и неиссякаемого источника мудрости, сказал:

— Николай Тимофеевич, вы вспомнили об «Острове Россия», вам и продолжить.

Он знал правила игры. Одноместные шлюпки на флоте не в ходу. Лучше, если капитанить будет Новик, если перед офицерами ниже рангом на возвышенные темы выскажется их начальник. Не исключено, Борткевич подкинул вопрос именно для этого.

И контр-адмирал Новик, человек пристального ума, темноволосый, коротко стриженный, мужикастый, с волевыми чертами продолговатого лица, выдававшими долгую командирскую службу, скрестив руки на груди, откинувшись на спинку стула, сказал:

— Ну что ж, как писал Николай Заболоцкий, душа обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь.

И без барабанной дроби восхвалений, словно беседуя сам с собой, принялся, по его же словам, «из уст в уши» просвещать своих офицеров. Суть разъяснений сводилась к тому, что Цымбурский считал Россию самостоятельной, отдельной цивилизацией, не готовой ни сливаться с кем бы то ни было, ни подчиняться кому бы то ни было — идет ли речь о Западе, о Востоке или Юге. Только сотрудничать. Человек военный, он и краем не коснулся боевой истории, уповая на великий духовный и нравственный потенциал России, ее геополитическую энергию. Хотя, конечно, упомянул, что «Остров» еще и потому, что Русь нередко и успешно в одиночку противостояла натиску окружавших ее сплоченных внешних ворогов. Закончил неожиданно:

— Кстати, Георгий Победоносец не копьем, а словом побеждал. Считаю, что операция «Ы» как раз в русле этой стратегии. Пусть воробьи теперь на кошку чирикают.

— Операция «Ы»? — непонимающе переспросил один из офицеров.

— Был «Крим», через «и» с точкой, а стал Крым, — рассмеялся Новик.

Устоев, как принято говорить, раскрыл бы тему несколько иначе, напомнил бы о духовном походе России к своим истокам, о ее геополитическом ядре и хранительных началах, о циклизме истории и саморазвитии, об освоении Зауралья, Дальнего Востока — вот он, эпохальный вызов! Цымбурский — выдающийся русский ум, памятное имя национальной мысли; кстати, кажется, он и ввел в обиход геохронополитику. Однако с сутью сказанного Новиком Устоев был согласен вполне. И, слушая контр-адмирала, думал именно об этой непостижимой загадке русской жизни: в кают-компании, где собрались высшие флотские офицеры, не о морских походах размышляют — о высоких сущностях, культурных традициях и народных устоях. А по сути — о державостроительстве. Чувствуют температуру момента.

Разъезжаться начали в двадцать два часа.

— Ну что, бери шинель, иди домой? — сказал Борткевич, поднимаясь из-за стола.

Контр-адмиралы жили почти в центре Владивостока, у некоторых офицеров квартиры совсем близко — на Второй речке. А Устоев остался, ему постелили на втором этаже, в одной из скромных гостевых комнат.

Когда ехал в машине на «19-й километр», крепился, чтобы не клевать носом. Но сейчас спать не хотелось. Приоткрыл окно, выходившее в темный сад, затихший от безветрия, удобно облокотился на подоконник. Легкая прохлада уходящей приморской осени бодрила, безмятежностью веяло от полуночной дрёмы природы, хотя где-то далеко-далеко уже начинала вспыхивать засветка от наплывающего грозового фронта. А мозги буравил застрявший в них рассказ о генерале Павловском. Чудо-летчик, но невезучий командир... В памяти, словно в зеркале заднего вида, проступило былое. Служба у него шла по расписанию. После долгого «блуждания» по военным округам и мерного нарастания числа и размера звездочек на погонах его перевели в Москву. А дальше, как говорится, «освободите лыжню!» — академия, после нее — Группа главных специалистов на Фрунзенской набережной. Там он занимался вооружениями, стал порученцем замминистра, по паркетам не скользил, но в положенные сроки по выслуге лет и по заслугам получил генерала. Потом переехал на Арбат, в Генштаб. Все путем. Как человек военный, жил в мире с собой.

Но в личной жизни он невезучий.

Потому и не любил Петр Константинович посещать свое прошлое. Треска и тоска.

После училища вместе с Лехой Песоцким они попали на удаленную локаторную «точку», затерянную среди бескрайних лесных просторов. Гарнизон — двадцать человек, включая охранение, вне службы — только телевизор и чтение. В отличие от космических кораблей, экипажи которых проходят тест на совместимость, здесь команды сборные, не все уживаются друг с другом, что порой омрачает службу. Но не суть, главное в том, что для двадцатилетних старлеев, угодивших на малолюдную «точку», и чумазая девчонка сойдет за Мерилин Монро. А Зоя, подрядившаяся работать на «точке» в столовой, отличалась городским обликом, даже помаду носила в кармашке фартука, на глазах у вспотевших старлеев периодически подкрашивая губы. Все на нее заглядывались, но из нескольких воздыхателей выбрала она Устоева. А Леха Песоцкий женился на Любе, ее подружке, которую Зоя с разрешения командира вызвала на побывку. Двум молодым парам жить стало куда как веселее. Правда, Леха нередко жаловался: «Петька, собачимся мы с Любкой жутко. А как поругаемся, спим членораздельно. Что за жизнь!» У Петра было спокойнее — лишь мно-ого лет спустя, когда пошли неполадки, Зоя объявила ему, что завербовалась на «точку», чтобы удачно выйти замуж. «Макияж под камуфляжем, — с упреком в свой адрес вспоминал потом Устоев те времена. — Классический военно-полевой роман».

Со временем Устоев и Песоцкий разлетелись по разным округам, но не потерялись. Леха вскоре сообщил, что первый пошел, а через два года у него и второй сын родился. Но Зоя рожать упорно отказывалась, условия, мол, для детей еще не созданы.

Создались условия лишь после того, как Устоевы перебрались в столицу. Зато Петр одним махом догнал приятеля: девочки-близняшки! Но счастливое отцовство длилось лишь года три. Засада оказалась домашнего свойства: дорвавшись до генеральской жизни, без профессии и не нуждаясь в заработке, Зоя огламурилась: обколола губы, обзавелась нарядной требухой и начала «косить» под модную, сперва выпивать с подругами, а потом, предположил Петр, загуляла и с другом. Как по Некрасову: пиры, бессмысленное чванство... Скоро мнимости стали ошарашивающей явью. Он в ту пору часто летал на полигоны, где испытывали новое оружие, и однажды обратный борт прибыл в Москву поздно вечером. Но, приехав домой, он увидел девчонок спящими в кроватках, а Зои не было. Она заявилась после полуночи, и тут уж — «Ой, мама, не горюй!». Для оправдания сгоряча избрала лучший способ обороны — пошла в атаку, красноречиво объяснив мужу, что никогда его не любила, жить с ним не желает, подаст на развод и будет требовать алименты на двоих детей. В общем, добро пожаловать в мерзкую реальность. Не жизнь, а пустая кобура.

Генералы тоже плачут, хотя и без слез.

Устоеву понадобилось три дня, чтобы снять на Октябрьском Поле, где Минобороны издавна строило дома, однокомнатную квартирку, куда он и переехал. Об алиментах речи не шло, каждый месяц он исправно отсылал Зое две трети зарплаты, получая за это право один раз в месяц видеть дочурок.

Но развестись они не успели. В какой-то жуткий день Устоеву позвонили из милиции и сообщили, что вчера поздно вечером его жена попала в серьезную автомобильную аварию, она — в Склифосовского. Петр помчался туда, но опоздал...

Так он стал вдовцом с двумя пятилетними близняшками на руках.

Подробности катастрофы оказались банальными: пьяный водитель, превышение скорости и извечный фонарный столб.

Он вернулся в квартиру, где был прописан, и через сервисную службу срочно нанял няню для ухода за детьми — пока из Екатеринбурга не прилетит Артемьевна, теща Песоцкого, под мощным напором зятя-полковника, наступив на горло да по доброй воле изъявившая горячее желание неопределенное время пожить в Москве. После всех этих передряг, после тяжкого жизнекрушения Устоев, борясь с собой, «армагеддонил» несколько месяцев. Но постепенно жизнь вошла в новое русло: в Генштабе он чаще стал мотаться по гарнизонам и не пропускал окружные учения, доверив Ирушку и Надюшку добросердечной, сноровистой и крепкой для своих шестидесяти пяти Артемьевне.

Да, по личной судьбе он невезучий, жизнь — пустинка. Как там у Лермонтова? Ловля счастья и чинов? Чины есть, да со счастьем не получилось. Непроходящая тоска. Тут уж Ремарка вспоминай, которым увлекался в юности: «Тот, кто ничего не ждет, никогда не будет разочарован».

О своей потаенной горечи, о семейных неполадках, об исподнем он, разумеется, на службе не докладывал: проза жизни, бытовая драма, барахольные дрязги. А трагедия, случившаяся с Зоей, автоматом вообще обнулила прошлое. О нем знали только два человека: Леха Песоцкий и Иван Максимович Синягин.

Синягин... В те годы Устоев еще работал в Группе главных специалистов, и ему поручили курировать передачу интересной оружейной технологии гражданским отраслям. На южноуральском узле ВПК он и познакомился с этим крупным бизнесменом, готовым взяться за сложное дело, часто прилетавшим на завод, где безвылазно сидели его спецы. В ту пору Петр Константинович не понимал те сложные и ложные смыслы: почему вокруг важного проекта идет закулисная борьба? Но Синягин, хотя давно стал москвичом, был из местных, познакомил полковника Устоева с сестрой, жившей на Южном Урале, приглашал к ней в гости и однажды за дружеской рюмкой коньяка откровенно поведал о своих «камушках в ботинках», о мытарствах, о том, что ему, радеющему за Россию, приходится «держать два в уме». Он был гораздо старше, однако это не помешало им хорошо понять друг друга.

Когда обмывали генеральское звание, Устоев пригласил в ресторан и Синягина. С тех пор Иван Максимович тоже начал звать его на неформальные застолья, в том числе в загородной обстановке, — всегда с супругой. И когда Петр Константинович стал наезжать без Зои, видимо, по наитию почуяв неладное, на пару с генералом слегка хряпнув коньячку, по-отечески, обращаясь на «ты», с «пытками при дознании» допросил его. Он был из другой, не военной среды, вдобавок с кагэбэшным прошлым, что служило гарантией от утечек, и Устоев раскололся о погоде в доме: штормит.

Синягин выслушал молча, потом сказал:

— Не дергайся, это судьба, разлад жизни. Такие узлы Господь развязывает.

А примерно через месяц Зоя разбилась.

«Да-а, Синягин, Синягин... — подумал Устоев, прикрывая окно. — На следующий год, в апреле или в марте, точно уж не помню, у него юбилей. Семьдесят! Готовится праздновать широко, чуть ли не сотню гостей задумал собрать. Недавно звонил, весело сообщил, что всех недругов нахлобучил, “разобрался” с газопроводом, прокладка которого поначалу застопорилась, угрожая срывом всего проекта. Вовремя успел Синягин! На юбилеи надо выходить с победами».

5

К деревенскому ритму жизни Вера приспособилась наособицу. Ранняя побудка? Да ради бога! Но ложиться спать до одиннадцати вечера не получалось: убаюкав сына, усердно садилась за компьютер — оплот ее здешнего веселья, окно в большой мир, — а днем укладывалась на час-полтора вместе с Яриком, возмещая ночной недосып.

Виктор привез их в Поворотиху, едва началась истерика с коронавирусом и запахло самоизоляцией, как изысканно, на чиновном словоблудии назвали карантин. Решение приняли на семейном совете, исходя из новой житейской логики: Донцову, хошь не хошь, придется по-прежнему почти каждый день мотаться по делам, и, как ни соблюдай социальную дистанцию, он может «подхватить» этот проклятый вирус, занеся его домой. А Вера с Яриком будут безвылазно сидеть в четырех стенах, и, сколько ни проветривай, парня неизвестно на какой срок лишат свежего воздуха, что тоже негоже. Поэтому мысль о временном заточении в Поворотихе возникла сама собой.

Вечером Донцов позвонил Деду, чтобы сообщить о семейных планах. Но тот почему-то замялся, спросил:

— Когда?

— Да хоть завтра. Голому только подпоясаться.

— Не-ет, Власыч, давай-ка лучше послезавтра. Мне надо кое-что по карантину уладить.

— Какой еще карантин? — всполошился Донцов. — И у вас вирус гуляет?

— Чтоб не гулял, мы село и закрыли. С двух сторон трассу перекрыли, нету теперь через нас сквозного проезду. Кому в Тулу, кому в Алексин пущай кругом, по главной дороге едут. А к нам только свои. Я предупредить должон, общественность у нас начеку.

Когда ехали в Поворотиху, смеясь, обсуждали тамошние строгие антивирусные порядки. Виктору даже из машины вылезти не позволили. Высадил пассажиров — и отваливай. Забавно! Если бы Донцов, не приведи господь, заразился, разве не подхватила бы вирус и Вера, остающаяся в Поворотихе?

Но все оказалось гораздо серьезнее.

Русская деревня, вспомнив давние общинные традиции, проявила живучесть, достойную нового века, и смекалисто сообразила, что только хором, только всем миром можно уберечься от угрозной напасти. А вдобавок сохранить привычный строй жизни. Теперь «засеку» выставили со стороны Москвы, откуда исходила главная опасность. У Григория Цветкова собрались старейшины — не по возрасту, как на Кавказе, а по местному авторитету — и решили, что, во-первых, Поворотихе, скорее всего, придется летовать без дачников, а во-вторых, уже сейчас надо учредить строжайший всеобщий карантин. Чтоб ни один чужак, никакая чухня в село не заглядывали, чтоб столичные родственники не наезжали, и пусть вся местня завяжет с делами в Алексине, там никто из наших не работает, только по магазинам шастают. Согласовали с автоинспекцией и дали пару дней на «мобилизацию»: затариться гречей, консервами, спичками, солью, каким-нибудь подарочным товарцем, у которого упаковка дороже изделий, само собой, спиртным закупиться и — самоблокада! Замерло все до рассвета! Вере с Яриком удалось прорваться лишь после долгих препираний Деда с Цветковым.

Свободное соседское общение оказалось ценнее прибытков от дачного сезона. Через деревенскую поруку Поворотиха добровольно самоизолировалась, затворила ворота, уйдя в себя, сплотившись, сообща противостоя всемирной беде.

Антонина полностью освободила Веру от хозяйских хлопот, и, нарядив Ярика по погоде, соответственно одевшись сама, она блюла охранительный режим его здоровья. Подолгу сидела в летней беседке, пока он возился с игрушками на дощатом полу, каждые полчаса, держа сына за руку, обходила беседку по кругу: Ярик делал первые шаги, но увлекаться пешими прогулками пока незачем, мягкие детские ножки могут изогнуться «по-кавалерийски».

Безделье располагало к раздумьям. Именно к думам, а не к мечтаниям. После рождения сына жизнь вышла на «заданную траекторию», через пару лет Вера планировала рожать снова, и в личном плане мечтать не о чем — надо лишь неустанно молиться за здравие. Покоя не давала тревога за будущее. Рождение сына — это появление на свет очередного поколения. И как сложится его судьба? По науке, знала Вера, длина поколения составляет двадцать пять лет, и хотя в последнее время замелькали то «миллениалы на стероидах», депрессивные и конфликтные, то сомневающиеся во всем «дети гаджетов» — онлайновые зумеры, на самом деле это вариации «цифровиков», явившихся после перестроечных «бумеров», не более. Бесприютная молодежь травматических 90-х живет в соцсетях, «нулевые» родились в них, вот и все различия. А Ярик, он действительно из новых. На Южном Урале, на «заседаниях» у Остапчуков, она совсем политизировалась, привыкнув постоянно осмыслять происходящее. И с Донцовым они не раз гадали, в каком мире доведется жить сыну. Прежние лета неспешности считали топтанием на месте, бесконечным настоящим без будущего. Власть называла те лета стабильностью, а народ честил ничегонеделанием, оценив перемены одной фразой: вместо ножек Буша — пальмуха, только и всего. Моральная усталость общества на пределе, излучение зла обжигало, угроза впасть в ничтожество нарастала. Вот-вот надлом.

Однако же с начала года события помчались галопом. Что стряслось?

Первая мысль — о загадке Путина, он кучер. Да, конечно, подтолкнул коронавирус. Но едва подумала об эпидемии, ужаснулась: что творилось бы в стране, кабы премьером оставался чемпион антирейтинга Медведев, чью чуждость давно учуял народ! Повезло Путину, сменил его, еще не подозревая, какая беда-бедища навалится завтра. Сейчас-то, в антивирусной горячке, правительство не перелопатишь.

В разговорах с мужем — обычно за ужином, когда Донцов делился новостями, — глянцево-скучного Медведева, блиставшего олбанским интернет-наречием, блеклого в человеческом плане, с усохшим авторитетом, она называла премьером деградации. Сам не шибко вкалывал и других не побуждал. Вспомнился Пушкин: «Царствуй, лежа на боку». Спроста ли Совфед жаловался новому премьеру на бюрократизм прежнего правительства? Руководящих инстанций — тьма тьмущая, а власти нет, начальствуют и лакействуют. Но Мишустин, того не желая, клепает на Медведева о-очень крутое досье: за неделю делает то, с чем годами тянул предшественник. А чего тянул, почему тормозил? И сквозь обывательское мнение, злословящее о никчемности бывшего премьера, пробивалась мысль, что он-то и был преградой. На ум невольно пришло сравнение с бутылкой шампанского — вот она, пробка, которую все-таки вышибло. И сразу — новая метафора: а пробка-то к горлышку прикручена намертво, просто так не откупоришь, сперва затяжку раскрутить надо. Как раз вчера Витюша сказал — он каждый день звонит, утром накоротке, вечером подолгу, — что слушал интервью известного экономиста Гуриева, который теперь где-то в Европе, и тот пустил в оборот термин «демедведизация». Вот она, основа суждений на завтра. Но коли так, глядишь, и Грефа дезинфицируют, отослав куда-нибудь за рубеж. А там и свежими идеями повеет. Кстати, чиновнопад вроде бы усилился.

Эти окрыляющие раздумья, которые сама иронично назвала «пиршество надежд во время чумы», как ни странно, в тот же вечер аукнулись новыми настроениями заглянувшего на огонек Цветкова.

— Новостей в хату, Андрей Викторович! — зашумел он с порога, прицеливаясь к столу, за которым чаёвничали Дед и Вера. — Две недели лопнули, а в селе полный порядок.

— Ты о чем, Гришка?

— Да как же! Двухнедельный срок истек, а у всех тридцать шесть и шесть. В церкви на Крестопоклонную чин помазания не отменяли, народ к кресту прикладывался. Не знаю, кто как, а я ночами от тревоги не спал. Контактёры! Не дай бог, думаю, зараза пойдет. Тогда Поворотихе кирдык. Но нет, чисто. Сработал наш карантин! Никого на вентилятор не положим! Правда, Галина Дмитриевна говорит, Господь Бог помог — батюшка на Благовещение обход села совершил, с чтимой иконой и акафистом, да с прибавлением молитвы об избавлении от вредоносного поветрия. Я с ней спорить не стал. Главное, без намордников гуляем и все живы-здоровы. А что нас в округе «изолянтами» кличут, я считаю, это уважуха.

Антонина шустро поставила для Цветкова кружку с московскими видами, на блюдце подала два увесистых — других не пекла — пирожка с капустой:

— Садитесь, Григорий. Может, чего еще подать?

— Не-ет, мне и этого выше крыши. С поста не мрут, с обжорства дохнут. — Хлебнул чаю. — Уф, горяч! Ну что, Вера батьковна, растет сын?

— Расте-ет.

— После напасти вирусной в другой стране будет жить. Я ухо к земле приложил — слышу, новое время скачет. Далеко-о, еле слышно, а все же есть отзвук. Что удивляетесь, Вера батьковна? Слышу, слышу, ей-ей. Вроде заканчивается эта, прости господи, медвежуть, когда по койкообороту всякие сблёвыши да понукатели диссертации писали, чтоб оптимизировать. А еще... Прошлый год, Вера батьковна, Медведев, страшно сказать, пересмотрел нормы солнечного освещения в квартирах, представляешь? Чтоб в его Новой Москве, где он за малоэтажки клялся, высотные человейники плотнее ставили. Да-а, я в Интернете сам читал. Не законы, а прихоти. Все из выгоды! Больше народу — меньше кислороду. Плати, не торгуясь. О-очень вредительно. Ну куда дальше-то? А сейчас, чую, — да не я один, у нас многие соображать начали, — что-то поворачивается. Домовые и нечисти по углам попрятались. Путин враз стал другой, с народом заговорил. Раньше только с губернаторами да олигархами. И голос другой, с металлом. Я всю жизнь с металлом работал. «Серп и молот»! А коли голос с металлом — и срежет, и пришибет. Может, из-за эпидемии? А кончатся психозы, снова прежним, добреньким станет? Вот он, чугунный вопрос. Иван Михалыч его ребром ставит: что у нас на завтра — развитие или консервация? Злонравные господа будут соху медведевскую натужно усовершенствовать или же либеральё — в отставку? Как Власыч-то про передних, прикремленных людей размышляет?

Потом вдруг, ни с того ни сего пожаловался совсем о другом. Видимо, очень уж крепко сидели в его мозгах заботы о текущей жизни. Горестно покачал головой, сказал:

— Этот год у пчел недоносу много...

На следующий день Вера снова сидела в беседке с Яриком. Моросило, прогулки отменялись, и она, как обычно, ушла в размышления — на сей раз о вчерашних неожиданных «сводках с фронта», как назвал Цветков свои радости о безвирусной Поворотихе. Выходит, глубинка чутко прислушивается и приглядывается к намекам Кремля. Молчит, но — опять же по слову Цветкова — «все сечет». У нее свое нравственное мерило. Эпидемия отозвалась национальным единением. Однако горький опыт заставляет тревожно гадать, что будет после. Все вернется на круги своя, или же общая беда сплотит власть с народом? Будут они вместе, как сейчас, или верхи придумают что-то вместо — как было, когда гасили крымский взлет духа?

Ответ на вопрос «вместе или вместо?» можно было искать только в задушевных разговорах с Виктором. Но его рядом не было. И лишь одно становилось очевидным: до осени жизнь встала на паузу. Что дальше? Невольно улыбнулась, вспомнив случайно услышанное недавнее заявление известной критикессы с классической русской фамилией: «Дальнейшее покажет будущее».

Ангельские помыслы Винтропа «обкатать» Подлевского в разных штатах Америки лопнули с адским грохотом — Аркадий был оглушен, раздавлен внезапной переменой стилистики американской жизни. Поначалу, когда вокруг зашелестели слухи о какой-то эпидемии какого-то неизвестного легочного вируса в далеком Китае, он не придал им значения. О чем говорить! От первых тревожных ньюс отмахнулся даже Трамп, как показалось многим, со скрытой ухмылкой — у геополитического соперника неприятности! Но когда коронавирус беспощадно шарахнул по Нью-Йорку, вызвав всеобщую растерянность, Аркадий спохватился. В памяти сохранился тот панический день. С утра он начал обзванивать местных знакомых, проясняя ситуацию, но сразу понял: вчерашних «смайл» и «плиз» уже не будет, в этой истерике — не до него. А Бен Гурвин и вовсе открестился от обещаний опекать Подлевского, безмятежно ответив, что не в курсе, ибо гостит у приятеля в удаленном Вайоминге, куда прилетел еще вчера, «взяв под мышку родителей». Шустрый малый, однако!

Слов у Аркадия не было — одни буквы.

Он выключил телевизор, Интернет, сел в плюшевое кресло, по логике квартирных хозяев предназначенное для гостей, и тупо уставился в темный экран монитора.

Дело дрянь.

Требовалось обдумать происходящее.

Он понимал, что в его жизнь внезапно вмешались, как говорят юристы, обстоятельства непреодолимой силы. Тот самый коварный форс-мажор, который оговаривают во всех договорах, который обнуляет любые планы, расчеты, надежды. В часы отчаяния в съемной квартирке на Мэдисон-авеню он не мог знать, каким жутким бедствием обрушится пандемия на Нью-Йорк, вдребезги сокрушив привычный образ жизни этого странного города, в котором по утрам миллионы людей, тесня друг друга, стремятся в каменные джунгли Манхэттена, а по вечерам через тоннели и мосты растекаются по своим норам за его пределами. Но чутье, предостерегающее об опасности, никогда не подводило Аркадия. Не думая о самоизоляции — это слово еще не вошло в обиход, — он сразу подверг анализу этот вариант здешнего бытования: пересидеть вирусную жуть в этом кресле, лишь изредка высовываясь на улицу для закупок жратвы. Личный локдаун.

Ну и что?

Не получится ли так, что форс-мажор применительно к его «стажировке» — навсегда? Ибо эпопея с этим ужасным, таинственным коронавирусом, даже утихнув вскорости, выбьет из колеи «командировочную жизнь». И что тогда? «Не повезло! Они очень нескоро очухаются от психоза, им долго будет не до меня», — понимал Подлевский.

Бессмысленность дальнейшего пребывания в Штатах становилась очевидной. Аркадий поднялся с кресла, принялся расхаживать по комнате, прикидывая, на какое число заказать билет до Москвы. Но что-то останавливало, что-то мешало набрать номер для бронирования, он никак не мог понять, почему медлит. Сомнений в том, что во времена бедствий лучше быть дома, у него уже не оставалось, а главное, «стажировка» обернулась пердимоноклем — большим конфузом. Так звони же скорее в сервисную службу!

Но интуиция и на этом витке жизни сработала безукоризненно. Словно ошпаренный, Аркадий мигом переобулся в уличную обувь — у американцев нет привычки к домашним тапочкам — и быстрым шагом двинул вверх по Мэдисон. Недалеко, можно сказать, совсем рядом — всего-то двадцать небольших кварталов от 70-й до 91-й стрит и по ней в сторону Центрального парка, не доходя до Пятой авеню.

Он шел в российское консульство...

Через пять дней, карантиня в своей квартире на Басманной, возвращая ритм сна к московскому времени, Подлевский горделиво думал о своей незаурядности по части внезапных озарений. Он успел в последний вагон, вскочил на подножку жизни! В Нью-Йорке билеты на Москву уже не бронировали, но чтобы выяснить это, Аркадию потребовалось почти два дня: охватившая город вирусная паника парализовала авиасервисные службы, да и регулярные рейсы отменили. Он завяз бы в этой нервотрепке, в беготне и хлопотне, упустив драгоценное время. Какое счастье, что наводил справки лишь «для интересу», успев через консульство зарегистрироваться чуть ли не на последний вывозной рейс в Россию. Вывозной рейс! Странный термин, внезапно ставший символом спасения для россиян, рвавшихся домой из пандемической Америки.

Он засыпал и просыпался в неурочное время, и поначалу как бы в забытьи или в полусне перед его глазами возникала вчерашняя американская жизнь. Словно на экране телевизора, проплывали радужные парады на Пятой авеню с изощренно-ущербными шоу раскрашенных мальчиков и фриков в ужасающе нескромных одеяниях, с юмором вокруг ширинки. Хайпуют все! Праздник Святого Валентина, который «застолбили» тоже американские геи. Вдруг возникал ресторанчик «Мариэлла Пицца» на Лексингтон-авеню, где Подлевский обедал в те редкие дни, когда не планировал деловые встречи. «Птичье» меню не исключало наличие стейка Рибай, но Аркадий был единственным, кто заказывал это блюдо. Именно в том простеньком ресторанчике открылось ему, как в натуре выглядит «сытая бедность» по-американски. Среди посетителей здесь было много изработавшихся, уродливо утомленных людей с истасканными лицами, затюканных борьбой за выживание, выжатых жизнью «впритык», истерзанных непрестанной заботой о добыче денег, — это видно по изможденным физиономиям. Он наблюдал за ними тоже в стиле Джона Апдайка: они в ускоренном темпе поглощали покрытые листьями салата горы дешевой еды, в основном из ГМО-сои, расплачиваясь впоследствии за вечный фастфуд ожирением или диабетом. Сделав очередной глоток воды — обязательно со льдом, — впивались взглядом в свои гаджеты, иногда с остервенением, не стесняясь, через губу восклицали «Фак!» и растворялись в сутолоке Лексингтон. Да, это не Парк-авеню с неторопливыми, солидными прохожими.

Само понятие «сытая бедность» в обиход Подлевского ввел Бен Гурвин, предупредивший:

— Не советую пробовать фритюр с аппетитными запахами. Кипящее масло положено сливать через восемнадцать часов, но азиаты, которые держат бизнес, гоняют его в десять раз дольше — проверками выявлено. А потом смазывают отходами поддоны под пиццу. Идеальный канцероген! — Засмеялся. — Фритюр не для белых джентльменов в пробковых шлемах. Помнишь Киплинга? Он для сытых бедных, пребывающих в социальном ничтожестве. Это неисцелимая американская хворь. В Америке есть все, но не для всех.

Бен, которого Аркадий запросто звал Беней, по его словам, все же глядел на здешнюю жизнь как бы со стороны. А на недоуменный вопрос Подлевского ответил:

— Понимаешь, гражданство они мне дали, а в нацию не приняли. Остаюсь иммигрантом, это неискоренимо. Возможно, только мои внуки станут стопроцентными американцами, да и то если повезет. Всюду нетворкинг, как называют здесь блатарей, сплошь кумовство, без рекомендательных писем — ни шагу вверх. Отсюда и синдром отложенной жизни: сперва накопи, а потом уж семья, дети...

Затем почему-то мелькнули перед глазами антигламурники в драных джинсах, с косяками в одежде. Таких и у нас полно, но в Штатах одежда — это же манифест. Брендомания с переплатой за фирменный ярлык — уже архаика, тирания моды рухнула, шмотки всех этих Луи Виттонов, Бриони, Дольче Габбан — примитивный признак богатства, и эпатаж рваной моды в стиле «гранж» стал протестом против роскоши. А вот простые, даже простецкие, повседневные одеяния — символ суперуспеха. Гейтс, дальтоник Цукерберг, Абрамович — на людях, а уж перед фотокамерой нарочито они теперь в рядовых футболках. По одежке и встречают, и провожают, но теперь это маркер иного свойства.

Подлевский часто вспоминал Америку и наяву, пытаясь наложить ее свежие реалии на российскую сумятицу — ради предвидения своих жизненных шансов. Штаты всегда впереди, они задают тон, он считал, что их вчера становится нашим сегодня, а их сегодня станет нашим завтра. Скоро на пенсию там выкатится многочисленное поколение бэби-бумеров, рожденных сразу после войны, и культ молодости, взлелеянный на их запросах, уступает место новому жизнеукладу — культу зрелости. Окрепла экономика долголетия. Несмотря на пришествие цифровых времен и буйство айтишников, контрольный пакет национального богатства, да и политического веса — Трамп, Байден, Клинтоны — в руках пожилых. Сразу сравнил: ведь и наша артель долгожителей во власти уже перешагивает пенсионный возраст, даже новый, догоняет брежневских старцев. Но в Америке поколенческий сдвиг менталитета уже бьет в глаза. «Как ни странно, — улыбнулся своим мыслям Аркадий, — это доказала паническая вирусная атака, когда через драки за туалетную бумагу мощно заявила о себе цивилизация комфорта, для которой пипифакс — чуть ли не родовой признак».

Но чем дальше по дням отодвигалась Америка, тем мучительнее становились думы Подлевского о новых российских реалиях. Он сделал несколько телефонных звонков, чтобы известить о своем возвращении и прощупать настроение старых знакомых, чьи взгляды хорошо знал и разделял. Их невнятное бормотание, а порой тоскливый гундёж по части послевирусных перспектив не источали оптимизма, и сквозь словесный туман проглядывало, что неясности связаны не с экономическим спадом, а с какими-то другими опасениями, о которых незачем извещать дистанционно. «Куда подевались прежние остроумцы-балабольщики с их веселыми перебранками? Раньше эта публика была в телефонных разговорах куда откровеннее», — сделал для себя вывод Аркадий.

И конечно, он почти не выключал телевизор, никогда раньше не уделял ему так много внимания. Не только по причине вынужденного безделья — он впервые сидел перед телеэкраном больше, чем у компьютерного монитора. Логика была простая, ясная: сперва понять, какие сдвиги произошли в официальном и публичном эфире, а потом сопоставить их с настроениями сетевого народа.

А сдвиги, сразу убедился Аркадий, грандиозные. Вернее, сдвиг был один, но зато главный, решающий. Подлевский увидел на экране нового Путина. Нового! Другой стиль речи, другой тембр голоса, даже посадка перед телекамерой иная. Вдобавок работает «с листа», без репетиций и подстрочников. Аркадию, который отсутствовал в России несколько месяцев, эти перемены бросились в глаза сразу, и они настораживали. Но больше всего поражало, что теперь Путин напрямую обращался к народу, чего раньше никогда не случалось. Нет, однажды, кажется, все-таки было нечто подобное, но разовое, сугубо ситуативное — когда террористы захватили заложников на Дубровке.

Конечно, сейчас ситуация требует прямого разговора с людьми. Но Путин, которого Подлевский привык видеть по телику лишь на совещаниях и раз в год — на братаниях с прессой, когда вопросы задают только лакеи власти, с каждым карантинным днем все более «входит во вкус», утверждаясь в новом лидерском облике, в новом качестве. «Ему отчаянно повезло, — с нарастающей тревогой думал Аркадий. — Успел обнулиться до вирусной катастрофы! Да как бы своими неуемными речами грудь не надсадил». Под завязку нагруженный за океаном тамошней жаждой демонизировать Россию, он понимал, что для Путина, как, впрочем, и для Трампа, битва с эпидемией стала политической схваткой с о-очень большим призом на кону: у Трампа — второе президентство, у Путина — взлет авторитета, делающий излишним плебисцит по обнулению президентских сроков. Погано, с издевкой усмехнулся: «Не плебисцит, а плейбойсцит, торжество национальной шизофрении».

В Штатах его постепенно увлекла наивная простота американцев, их национальный эгоизм; русские не похожи на амеров, и само по себе это непорядок, надо исправить, подогнать их под наши лучшие в мире стандарты. Никакой щепетильности: если эти в общем-то неплохие, но слабые разумом чудаки упрямятся, строптивятся — их можно и напалмом выжечь, чтобы не мешали глобальной гармонии. Не раз он слышал нелепый, но вполне искренний, вовсе не злобный, а скорее недоуменный вопрос: «Кончайте вы со своей кремлевской дурью. У вас что, нет никого лучше Путина?» Общаясь в мидл-среде, Аркадий быстро ухватил, что ее философия исчерпывается элементарной формулой: «Пять долларов лучше, чем три доллара». Апофеоз прагматизма! Но на нем основана вся архитектура американской жизни с ее мечтой о земном парадизе. Отсюда и потрясающее обилие превосходных степеней в речах и твитах Трампа, немыслимых для российской публичной политики.

Те, с кем он общался в Нью-Йорке, были свято убеждены, что все беды России и все неприятности, которые она доставляет Америке, идут лично от «вождя вождей». Против диктатуры Путина демократический Запад поистине с религиозным рвением объявил чуть ли не крестовый поход — сразу после Крыма. И, сжав зубы, ждал 2024 года, когда ночной хоккеист покинет Кремль. Аркадий помнил впечатляющую откровенность Джимми Блэкстоуна, который по простоте нравов не стеснялся разглагольствовать наотмашь и с ленивой усмешкой говорил:

— Двадцать четвертый год — это точка «сброса» путинской России. Мы уже перекупили вашу элиту. Сказано: где сокровища, там и сердце ваше.

Через американскую оптику Россия виделась ослабевшим, увядающим монстром на краю обрыва, куда должна рухнуть, разбившись вдребезги, с уходом Путина. И вдруг... Несомненно, обнуление президентских сроков ошарашило Америку, стало для нее психологическим нокдауном. Но не нокаутом! В последний месяц своей «стажировки» Подлевский отчетливо почувствовал, что знакомая ему Омерика — когда речь шла о величии этой страны, ее название звучало в нем именно так, Омерика, — не угомонилась, не сдалась, а, наоборот, ожесточилась в своем неприятии Путина и начала подготовку к решительному бою с ним.

Конечно, в нью-йоркском кругу любителей полосатых цветных носков, где вращался Подлевский, не звучали прямые угрозы, хотя речь о «разводках по Шарпу» иногда заходила, как и намеки на то, что пора стравить «путинских» и «ельцинских». Но, как говорится, умному и намека хватит. В карантинном заточении он снова и снова анализировал речетерапию таких, как Блэкстоун, свои американские наблюдения, и его острый, сухопарый ум каждый раз подавал сигналы о том, что под покровом антивирусной горячки началась подготовка к решающей геополитической битве: Штаты намерены сыграть в России по-крупному и избавиться от Путина до финальной схватки с Китаем за мировое лидерство. Чтобы потом, подобно Ватикану, утвердить свое слово «Всегда, всем и повсюду».

Вспомнился откровенный разговор с Беном после того, как за обедом Блэкстоун от души оттоптался на России и Путине.

— Ты знаешь, что такое контрибуции? — спросил Гурвин.

— Контрибуции?.. Это когда государство, проигравшее войну, по решению судов выплачивает победителю определенную сумму.

— А что такое репарации, ты знаешь?

Аркадий затруднился с быстрым ответом, и Бен объяснил:

— Репарации — это требование победившего оплатить ему все — понимаешь, все! — прямые и косвенные расходы, понесенные в ходе войны.

— Что ты хочешь сказать?

— А то, что после развала СССР, разграбив Россию в 90-е годы, США, по сути, получили репарации за победу в холодной войне. И теперь у таких, как Блэкстоун, в башке прочно сидит мысль о вторичных репарациях после того, как они уберут Путина. — Закончил патетически: — И они скинут этого обнулиссимуса!

Тот разговор прочно засел в голове Аркадия, подводя к однозначному выводу: он, Подлевский, обитающий здесь, в России, — во всяком случае, пока, на обозримый период времени, — исходя из личных интересов, обязан учитывать этот политический тренд. Амеры возьмут свое, и скорее рано, чем поздно. Нет, неспроста еще в 2005-м они приняли на вооружение формулу мирового господства под лейблом «Контроль посредством хаоса». Они знают, как этого добиться. Вопрос лишь в том, что станет последней хворостинкой, под тяжестью которой ломается хребет верблюда. Большая игра, способная изменить модель мира, вступает в фазу «ледяной войны», которая будет горячее холодной. Да, да, это обязательно надо учитывать!

Двухнедельный строгий карантин после возвращения из Америки Аркадий сумел сполна загрузить раздумьями, аккуратно причесал мозги. Эти дни без предпринимательской и прочей беготни пошли в зачет. Долгие радения у телевизора наводили на мысль, что после завершения вирусной катавасии сильные мира сего возьмут тайм-аут, чтобы отдышаться, но пауза станет обманным затишьем перед бурей. Что ж, надо готовиться! Историческое время вздорожало.

Когда выдохнется пандемия и жизнь войдет в берега, предстоит оборотисто выйти на новые связи, — он знает, с кем именно и как это сделать.

Не-ет, американская «стажировка» хотя и оборвалась преждевременно, однако не прошла даром.

6

Как и столетие назад, блоковский Христос «в белом венчике из роз» снова шел впереди, как бы символизируя особый исторический смысл этого года с примечательной хронологией: «двадцать двадцать».

С каждым днем становилось яснее, что пандемия коронавируса, внезапной угрозой нависшая над миром, — не просто временное бедствие, которое надо преодолеть, переждать, пережить, после чего все вернется на круги своя и горечь несчастий останется лишь в исторической памяти народов. По мнению, как водится, анонимных экспертов, потрясения, затронувшие миллиарды людей, уже начинали влиять на их восприятие мира. Бросив под колесо трагических событий бессчетные множества личных судеб, «корона» меняла массовые настроения, умозрения, взывая к минимализму в расходах и умеренности в желаниях. Обнищание человечества становилось мегатрендом, и, обретая всепланетные масштабы, ниспосланные испытания — будь то дурь человеческая или бич Божий — неминуемо должны были обернуться ожесточенной геополитической схваткой, экономическими сдвигами.

И хотя пандемия только шла к своему пику, хотя не ясны были ее последствия для разных стран, подспудная подготовка к грядущей перестановке мировых сил уже началась. Разумеется, Суховей понятия не имел об этих глобальных играх, он и не задумывался о таких «высоких материях». Но незримо связанный с Винтропом, он на своем низовом уровне не мог не чувствовать, что сложнейший разведывательный механизм Штатов пришел в движение, вызвав ответную реакцию нашей Службы.

Пандемия пандемией, а жизнь шла своим чередом, обед по расписанию — поединок разведок продолжался, становясь все более изощренным.

Началось с того, что через неделю после переговоров о «левом» компромате Немченков «запросил» срочную встречу. Секретарша пребывала на карантине, и он позвонил сам:

— Валентин Николаевич, в поле моего зрения попали документы, косвенно связанные с вашим профилем. Зайдите, пожалуйста.

Когда Суховей вошел в кабинет, Георгий Алексеевич пригласил его за приставной стол, на котором уже белела короткая записка: «В 18.00 жду на выходе». Потом минут пять тарахтел что-то невнятное о напрасных стараниях по части Поворотихи и с благодарностью за разъяснения отпустил.

Валентин не сомневался, речь пойдет о левом заработке, и подготовился доложить, как надежный журналист пыхтит над заказными статьями. Однако Немченков скороговоркой открыл совершенно иную тему:

— Валентин Николаевич, есть неотложное дело. Ваша прежняя должность в Красногорске снова вакантна. На нее нужно срочно подыскать человека. Ну, вы меня понимаете. Важное и непременное условие: женщина! Времени в обрез.

Суховей реагировал инстинктивно:

— Идеальный вариант — моя жена. Но... она сидит с ребенком.

— Значит, срочно ищите другую. Сроч-но!

Поручение было неожиданным и требовало осмысления. Во-первых, особая срочность. Она означала, что задание напрямую поступило от Винтропа, который вдруг засуетился. А суетятся такие солидные и опытные люди лишь в случаях, когда решение о тактике действий принимают на верхах. Во-вторых, женщина... Здесь одно из двух: либо готовится какая-то операция — как было с Поворотихой — и под нее нужна именно особа женского пола, либо речь о «десантировании» в глубокий тыл, для стратегических целей. Но в любом случае ясно, что неприметное, малозначащее местечко в Красногорске кем-то приспособлено для обкатки, для проверки и заготовки компроматных «скелетов в шкафу», а в итоге для вербовки будущих агентов влияния. Наверняка у Винтропа наработаны разные каналы вербовки, но под красногорский вариант ему нужны именно такие смышленые бедолаги, как погибавший на окраине жизни от вильнюсского безденежья Суховей, которого легко соблазнить чиновными благами и перспективой карьерного роста. Без клятвы на крови маму родную продаст, чего уж говорить о Родине. Хитро! Через Немченкова туда направляют подходящие кандидатуры, а кто-то из тамошних начальников за долю малую негласно аттестует их или ставит им «неуд». И все тики-пуки. Все отработано, никаких проплешин. Безнаказанная нажива на продаже государственных интересов.

По-крупному картина была ясна. И уже на следующий день Валентин повез Дусю в ветлечебницу, сопроводив запрос разъяснением красногорской ситуации.

Ответ получил на следующий день: Служба в курсе, по рекрутам для агентуры влияния суетится не только Винтроп, подбор кандидатов уже идет.

Валентин знал, как в таких случаях готовится, говоря на их языке, легендирование: они с Глашей прошли эту «процедуру» перед отъездом в Вильнюс, «под Соснина». Биографии и документы по легенде очень тщательно согласуют со статусом тех, через кого пойдет внедрение. Безродный томский Суховей не может подсунуть Винтропу выпускника московского вуза. В этом смысле Глашка действительно была бы идеальным вариантом, да и работать в паре очень удобно. Впрочем, Боб помнит ее вильнюсский облик... В общем, по-любому не стыкуется, не судьба. Скорее всего, наши выкатят кого-то из своего резерва, кто освоился жить в чужих шкурах — как Суховеи. Но главное, работа пошла. Теперь надо обговорить с Немченковым систему общений, встречи будут регулярными. А Красногорск-то удачно подвернулся, заодно и по Соснину можно будет докладывать.

Встречу назначили на воскресенье. В пятнадцать часов Суховей подъехал к часовенке Иверской Божьей Матери на углу Сивцева Вражка и Староконюшенного, где его ждала женщина в «заявленной» синей куртке с капюшоном. Она шустро юркнула на переднее сиденье, откинула капюшон, и Валентин сразу узнал ее: та стриженная «под мальчика» девица, которую мельком видел в Поворотихе, в «Засеке», рядом с Кушаком.

— Узнали? — спросила она. — Давайте знакомиться: Пашнева Полина Андреевна. — Засмеялась и, давая понять, что представилась легендированным именем, добавила: — В девичестве Дубовская.

Они встали в одном из тихих арбатских переулков, но рядом почти сразу затормозила машина ГАИ. Впрочем, у Суховея был цифровой аусвайс, у Полины тоже, и разочарованные гайцы укатили.

— Что ж, знакомьте меня с Пашневой.

— Да мы с вами хорошо знакомы. Ваша жена родом из-под владимирских Вязников, и я оттуда, село Борзынь. Крещеная, в церковных книгах записана. Мы с Глашкой до третьего класса вместе паслись. Потом меня взял в область дядька по материнской линии, там школу закончила, в заочный педагогический поступила. Работала в районных инспекциях — серым клерком, сейчас — затяжная безработная, ползаю по Сети, ищу приварок, да без толку, очумела от нищеты, в тупике. В прошлом году на владимирском горвокзале повстречала Глашку, ну и стала иногда к вам в Москву наезжать. Вот и все, остальное сами домыслите. Да! Не замужем, детей нет. Как писал любитель жизни дедушка Крылов, хочу любви, вина и обжорного стола.

Суховей улыбнулся. Лучшей кандидатуры не придумать: из чиновного люда, иногородняя, а главное, биографию легко проверить, без чего винтропы в свою команду не берут. И нет вопроса, откуда он выкопал эту дамочку. Сказал весело:

— Отлично! Едем к нам, пора знакомиться с Глашей.

Немченков, который в обеденный перерыв теперь прогуливался по безлюдной Варварке, вдоль парапета, ограждающего сверху парк «Зарядье», где его иногда встречал Суховей, был доволен кандидатурой и, говоря прежними словами Винтропа, взял Пашневу в работу.

Вдобавок, как и полагал Валентин, агентурные и «левые» дела теперь шагали рука об руку. Он почти каждодневно созванивался с Сосниным, иногда навещал его, балуя пирожными из служебного буфета. И с огорчением информировал Немченкова о том, что карантин мешает активному продвижению компромата, поскольку общения с нужными людьми ограничены, а в дистанционном формате такие вопросы не решаются по той причине, что речь идет об оплате наличными.

В свое время американские поощрители купили Соснину квартиру в Лианозове, в современном по меркам нулевых годов жилом комплексе рядом с парком районного масштаба. Перебравшись в Киев, а затем пригревшись в Вильнюсе, он не считал нужным сдавать ее в аренду — дабы сохранить возможность прибывать в столицу в любой день и час. Несколько раз эта свобода перемещения уже выручала его, но только в разгар вирусной суматохи он ощутил ее истинную ценность. Дмитрий попросту не примчался бы в Москву, если бы негде было пересидеть двухнедельный карантин. А не примчался бы — упустил баснословно выгодную заказуху. Ему и раньше приходилось зарабатывать на «джинсе», но чтобы с таким прикупом, да еще с шикарной предоплатой...

Впрочем, карантин оказался не двухнедельным, а катастрофически затяжным. Соснин давным-давно накропал три скандальные статейки о патриотических кознях и криминальных проделках некоего банкира, на публике светившегося под либеральным лейблом, вскрыв его подноготную. Но разместить опусы — он сам называл статейки опусами за их разудалый стиль — в режиме онлайн было невозможно. Когда речь идет о «джинсе» с компроматом на известную личность, без очных деловых встреч с «контрагентами» не обойтись. А редакции под замком, журналисты «на удаленке».

Соснин полной ложкой хлебал прелести серых повседневностей карантина, который иезуиты от власти назвали самоизоляцией, а сам Дмитрий считал резервацией.

Острой алкогольной недостаточностью он не страдал. Активно тусоваться в Инете, убивая время, не считал нужным из осторожности: зачем «светиться» со своими убеждениями, по разным поводам пиная «клятого совка»? По прежнему опыту знал, что Кремль содержит закрытую спецгруппу экспертов, которые по блогам выявляют приверженцев различных политических взглядов, фиксируя наиболее рьяных инициативщиков, чтобы в нужный момент одним явить тень кнута, а другим показать подобие пряника.

Отъявленным, запойным книгочеем тоже никогда не был и, оказавшись в недобровольной изоляции, в заточении, часами тупо «играл в ящик», из которого вытекло жидкое сериальное телемыло с попсятиной и где натужно, бесцветно, на голом профессионализме резвилась балаганная челядь, постепенно, но планомерно приближаясь к роковой шутке: «Каждому мужику — по бабе и мужику». Прыгал с канала на канал, в избытке поглощал информационную жвачку, вслушиваясь в мнения «королей эфира», среди которых выделял Познера, считая его «обером», и Соловьева — «унтера», а также множества болтливых, пустозвонных фармазонов и всепогодных политологов. Его живот уже перестал влезать в домашние брюки, и он затолкнул подальше под тахту напольные весы. Тоскливо пересчитывал дни Великопостной седмицы: Чистый четверг, Страстная пятница, Великая суббота... На Пасху не по чину основательно остограммился и потом беспробудно спал до понедельника. Все нагоняло скуку, он даже напыщенно подумал, что перенял у Лермонтова печоринскую моду скучать, все надоело до чертиков в глазах. От сытого ничегонеделания план бытия размыло до неясных очертаний.

С курьером ему втридорога прислали заказанные через Интернет многоразовые маски с угольным фильтром, а также перчатки, и раз в три дня он нарушал затворничество, покидал свой скит на девятом этаже, чтобы запастись провизией в соседнем «ВкусВилле» — с учетом непритязательных запросов мужика, привыкшего к одинокому бытию. Окунаясь в городскую атмосферу, Дмитрий поражался, насколько податлива человеческая психика. В первые дни карантина люди в масках встречались на улицах редко и поневоле обращали на себя внимание. Теперь наоборот: удивляются на тех, кто без масок. Удивляются и раздражаются. «Живой пример отношения к инаковости, — подумал Дмитрий. — И это в быту. О чем же говорить, когда речь идет о политике, умозрениях?» Жидкая толпа покупателей, соблюдая социальную дистанцию, растекалась между магазинными полками и прилавками, но иногда заскакивали неадекваты — парни и девицы своим бравурным видом показывали, что они презирают вирусное умопомешательство, этот всеобщий коронапсихоз, граничащий с коронахаосом. Соснин смотрел на них с ненавистью, в нем клокотало: «К-козлы! Понторезы! Дуроплясы! Вечная мерзлота! Идиоты с большой дороги! Из-за таких и продлевают карантин».

Конечно, во время походов в магазин он чувствовал себя словно кобель на прогулке и однажды ворчливо пристал к фифочке лет двадцати пяти, скорее всего мажорке, с пышными распущенными волосами, в крикливом двуцветном наряде типа «нормаль» конструктивиста Татлина:

— Не стыдно без маски? Вдруг у вас бессимптомный вирус? Всех здесь перезаразите...

— Эту ж-жуткую панику, — зажужжала в ответ эта каналья, — придумали прожженные политики. Заж-жмурили народ, ж-жизни не стало, желчи на них не жалко. Я уже в Жежешку[1] написала. Несправедливо.

— За справедливостью обращайтесь к Папе Римскому! — рубанул Соснин и повернулся спиной.

Нагруженный покупками, по пути домой вспомнил вычитанное где-то религиозное назидание: настанут времена, когда девять заболевших придут к здоровому и скажут, что он болен, потому что он не такой, как они. Так и с масками: принцип «Будь как все!» в деле.

Клокотал Соснин и после заразной утренней стоглавой давки при входе в метро, которую в Кремле эластично назвали «отладкой» системы контроля, но которая угрожала новой вирусной вспышкой. Ясный перец, Собянин крупно подставился, попал в вилку: резко подскочит число заболевших — он виновник, а если такие столпотворения, дай бог, не аукнутся разрастанием эпидемии — зачем жуткие карантинные ограничения?

Вообще, с течением недель Соснин постепенно приходил к выводу, что массовое длительное заточение начинает напоминать политический карантин. Переломным стал случай во время предыдущего похода во «ВкусВилл». На его глазах два полицая наседали на старикана в маске, который, очевидно, вышел погулять. Один из них, видать, заядлый, трамбовал с удовольствием, даже хватал нарушителя за рукав, волоча в патрульную машину. Дмитрий отважно, «дыртаньяном» бросился жечь глаголом полицейский произвол, принялся назидательно увещевать, стыдить стражей, и, как ни странно, подействовало. Он был со вкусвилловскими продуктовыми пакетами, ясно, что из ближайшего магазина, не придерешься. Да и физиономия явно не рукоприкладная. Такой свидетель рьяного усмирения может и напакостить.

Старикан, этот осколок разбитого вдребезги, но по недосмотру властей недовымершего на окраине жизни поколения, обычный гулятель на свежем воздухе, оправил одежду и молча, презрительно отвернулся от полицейских. Искренне спасибствовал Дмитрию, потом с возмущением запыхтел дребезжащим голосом:

— Полицейщина! У них план по штрафам, об их головы можно пасхальные яйца разбивать. И теперь я должен голосовать за Собянина, за Путина? Да ни в жисть!

Тот случай и побудил Соснина глубоко задуматься о происходящем.

Слой людей, оскорбленных жизнью, в последние годы заметно расширился, а коронавирусный карантин многих оставил без работы, без денег и закрыл туманами завтрашний день. Но одновременно запретил, похерил митинги-путинги, вернее сказать, антипутинги, выпускающие пар недовольства. Фэйсбучная либертусовка сходит с ума, бесится от бессилия, от негодования, спертый воздух карантина не дает дышать, в сетях гражданская война. Народ загнали в гаджеты, в онлайн. Новости идут потоком и без смыслов, смыслы оторваны от новостей. Телега «Незыгарь», на который подписался Соснин, гонит такую пургу, что света белого не видно. Против ЛОМов, которыми кремлевские пропагандоны нашпиговали телеграмм-каналы, нашлись приемы, и Лидерам Общественного Мнения с их неуклюжими мифами не удалось утвердить в Сети позитив, на что, по тому же «Незыгарю», из Кремля впустую швырнули три лярда денег. Прожорливый режим! Пена этих огнетушителей пока гасит проблески оппозиционных надежд, но что будет после эпидемии?.. Соснин был знаком с доктриной Авена о винерах и лузерах, о победителях и неудачниках, относя себя конечно же к винерам, — увы, роль второго плана, зато лучшая. Но сейчас его потенциал втуне, потому что в Кремле Путин. Дмитрий отлично помнил методичку, пришедшую сразу после Крыма, — она и сейчас в ходу, — которая гласила: все, что делает Путин, плохо. Сегодня установка диктовала формулу: если он проиграет битву с эпидемией, гнать его, не справился; если удастся отразить нашествие коронавируса — значит, недопустимо жестокими методами, варварски попирающими святые принципы личной свободы. Оставался в силе и общий подход: ничего не предлагать, все критиковать. Да, Соснин не был новообращенным антипутинским прозелитом. Давно определившийся в отношениях с «рыжымом», в теперешних тупиковых для власти обстоятельствах он вышел на забавный, ироничный мем, достойный, по его мнению, воспроизведения в новогазетчине: «Вперед, к новым тупикам!» Господи, сколько их уже было, этих рывков, прорывов, вставаний с колен! Он обнулил свои президентские сроки — ну и что? Все равно в экономике он словно дровосек в ботанике.

Наступило кризисное время с его новыми возможностями для мягкого удушения. Соснин в свое время взял полугодовой курс в Стэнфордском университете, где готовили медийщиков для России, понимал подспудные смыслы медийно-разведывательной работы и предвидел, что информационная атака на Путина должна заметно усилиться. Путинославщики и путиносливщики пойдут врукопашную. «На похоронах Алексеевой был, а академика Алферова и маршала Язова не почтил!» — это уже вчерашний день, слабо. И значит, вирусную паузу предстояло использовать для обдумывания негативных вывертов, способных привлечь внимание Боба. Больше национального нигилизма!

Эти размышления логично сплетались с вдумчивостью касательно своего кармана — с левым заработком, который очень к месту подкинул Суховей. Пьянящий доход! Хор-роший кусок! Но дело даже не в этой «джинсе», — выходит, работа на Боба дает возможность получать выгодные заказы со стороны. Вспомнил вильнюсское знакомство с Валентином и в очередной раз изумился, какой мощный жизненный скачок сделал этот забитый жизнью мужичонка, несомненно ставший некой «вещью в себе». Видать, исправный чиновник, не разночинная посредственность! И все — благодаря ему, Соснину! Но теперь они повязаны общим денежным интересом — наверняка Суховей в доле. Говорит, что после рождения ребенка Глашка круто изменилась, хочет жить по-человечески. На памперсы не хватает! Конечно, шутит, прибедняется, к тому же он тот еще мот, чистый Плюшкин. Сто пудов, живет взятками — как все служаки. Но сидит и впрямь не у бюджетного корыта. Пока! Конечно, Боб будет толкать его вверх. Надо держаться вместе, мы с ним на одной поляне. А Глашка, эта лимитчица, — из грязи в князи, ну и дела!

Суховей звонил часто, а заезжал редко. На жалобы о карантине, из-за которого тормозится размещение компромата, отвечал успокоительно:

— Димыч, сейчас как на войне, всем плохо. Встали все дела, кроме антивирусных, я же знаю, в чиновном улье сижу. Мы с заказчиком договорились обождать, пусть жизнь в берега войдет. Сиди и не дергайся. Зато потом так хлопнешь дверью, что штукатурка посыпется. Считай, тебе повезло, успел до «короны» домой примчаться. Вот представь: лежишь в литовском транзитном тупичке на своей оттоманке... Хватил бы фунт лиха. А тут, в Москве, недаром гамбургеры уплетаешь.

— Считай, на последний чартер успел, — самодовольно откликнулся Димыч.

Они чаёвничали с пирожными, привезенными Валентином, и сам собой завязывался разговор о завтрашних днях, в котором, как всегда, солировал Суховей.

— Возьми, Димыч, прошлый год. Чем он был интересен?

— Ну-у, много чем, всего не ухватишь.

— А тем он был интересен, Димыч, что наша элита давно начала активную подготовку к жизни без Путина. С двадцать четвертого года, разумеется. И на Западе к этому готовились. Пересменка в Кремле! Самое удобное время посадить на трон своего человечка. В Панаме помнишь? Сволочь, но своя! И вдруг — облом с обнулением. Что делать? Ну скажи, что им делать?

— Валентин, не егози, излагай все сразу, я же слушаю.

— А ты тренируй мышление, умничай... Сначала, Димыч, надо очухаться от сюрприза и крепко подумать. А думать-то и не получилось: коронавирус ударил, пандемия, о себе заботиться надо. Поэтому стратегические решения отложили, скажем, до осени. Но это на верхах. А наш с тобой винтроп — я его в нарицательном смысле здесь называю, как бы со строчной буквы, для обобщения, — ему-то что делать? Он-то не может в полугодовой отпуск уйти. Он бдящий соловей. Значит, должен ударно готовить почву под любую задачу, которую потом спустят сверху. Усвоил, Димыч?

— У тебя, как всегда, сперва артподготовка. А сказать-то что хочешь?

— Я хочу сказать, — Суховей смачно откусил «Наполеон» и говорил с набитым ртом, — что Боб сейчас займется укреплением агентуры влияния. И скажу по секрету, признаки уже есть. Говорю к тому, чтобы ты это усек и учитывал. Я ведь не забыл, что ты для меня сделал, и сейчас хочу после компроматной истории оставить тебя в Москве. Понял, господин Недоум?

Соснин в глубине души был искренне тронут, однако вида не подал, принял как должное. Спросил:

— И что же твоя умная голова надумала?

— Ты крутишься в журналистских кругах, а я хочу тебя внедрить и в другие слои. Погоди... — Ладонью остановил Димыча, у которого с языка уже срывался вопрос «какие?». — Я скажу. Хочу познакомить тебя с заказчиками компромата.

Вспышка оптимизма была столь мощной, что от волнения Соснин вскочил со стула:

— Ну, Валька... Вот за это спасибо. Ввести в околобанковские круги? Я же по компромату чувствую, кто его заказал.

— Вечно ты не даешь договорить. Главное еще не сказал. Главное — зачем тебя в эти круги внедрять. Само внедрение остаться в Москве не поможет. Надо задачу выполнять. А какую? Я с чего начал?.. С того, что наши элиты настраивались на жизнь без Путина. А теперь? Начнут готовиться к сносу власти или на ходу переобуются? А коли переобуются, не будут ли новые башмаки слишком жать? Продолжат ли они исподволь саботировать путинские планы, втихаря диверсанить, хаотизировать экономику? В какой мере можно рассчитывать на этих напёрсточников? Мегаприспособленцы! Каким будет раздрай в элитах? Для Боба крайне важна любая информация из недр элитной среды, сведения о любых наростах жизни. Пусть не элитной, но достаточно влиятельной. Ты понял, к чему я гну? Кстати, можешь считать это заданием, согласованным с куратором. Боб пока ничего не знает. Узнает, когда мы отошлем ему твой первый «суповой набор», из которого можно сварить наваристые щи.

Суховей импровизировал. Он понятия не имел, кто заказал компромат, но опыт и менталитет нелегала подсказывали, что получить ответ на этот вопрос не так уж сложно и не грех запустить в банковскую банку пауков своего человека. В его деле дополнительная, даже побочная, информация не бывает лишней. Хорошо изучив Соснина с его куцыми мыслишками, он беспощадно пудрил мозги этому напыщенному, амбициозному журналисту, наученному в Штатах, откуда его негласно подкармливали, и жаждущему насадить у нас американский шаблон, — такая внутренняя эмиграция особенно ненавидит Россию. Разумеется, никакой информации из элитных кругов он добывать не сможет, его на версту к ним не подпустят. Но пусть роет землю, не подозревая, что информация пойдет не только Винтропу, но и в нашу Службу.

Суховей убивал сразу двух зайцев. И, выждав, когда Димыч переварит «сногсшибательное задание», еще немного подкрутил, напустил туману погуще:

— И еще два пояснения. Во-первых, восстанови старые связи в медийной среде, в этой тусне тоже немало интересного. А второе... С учетом многих обстоятельств, о которых сейчас распространяться незачем, очень советую не светиться по части антипутинских настроений, ни в коем случае не скачи за Навального, это несолидно. Формально хиляй за умеренного патриота, — но не за радикального нацпата! — держись ближе к бесогонщикам. Как бы! Короче, держи фигу в кармане. Тем более твое резюме на этот счет не безупречно, с прорехами. Могут вспомнить Болотную.

— Валь, ты что? — резво откликнулся Соснин.— Разве я не понимаю? Я же не «Шац, Кац и Альбац».

7

Когда летом сняли карантин, Катерина первым делом хоженой тропой заторопилась к храму. Она открыла для себя этот путь лет десять назад, а может, и побольше, уже не помнилось. Открыла и духовно, и пешим ходом. От подъезда пройти через двор, потом переулочком всего ничего — и сразу попадешь на пешеходный мост через Москву-реку, который ведет прямехонько к храму Христа Спасителя.

Она не была воцерковленной, в детстве часослов и псалтырь не зубрила. Но после семейной трагедии перед сном каждый раз истово молилась Николаю-угоднику об избавлении от новых страшных напастей. С годами к немым, горячим и еженощным мольбам прибавилась просьба устроить будущее дочери и одарить счастьем понянчить внуков. Вера уже давно вышла из девичества; когда училась в институте, ухажеры у нее были, но так, несерьезно. А потом очень уж строга стала. В новые, непривычные для Катерины времена они по-сиротски, внатяг, на пенсию и скромную зарплату дочери, бытовали в просторной квартире. И размеренность, обыденность, скука бедного существования затягивали, все больше угнетали. Наверное, в те смутные годы она в первый раз и пошла к храму Христа Спасителя, чтобы дополнить ночные молитвы обращением к иконам, свечи во здравие поставить.

Господь услышал, дал все, о чем просила. Судьбу корить-укорять не за что. Теперь Катерина, хотя и выстарилась — годы берут свое, — почти счастлива: растет внук, Вера обустроена, с мужем живет в согласии — по глаголу Божьему. На зятя не нарадуешься, не дает теще бедствовать. Пока карантинили, он частенько заезжал по вечерам — у него же пропуск! — привозил продукты. Заодно ужинал. Веру-то с Яриком предусмотрительно отослал в Поворотиху, а холостому мужчине вечером где перекусить? Он, правда, к ресторанам привык, да они позакрывались. Потому Катерина каждый день стряпала, держа наготове свежую еду для зятя.

Виктора она поняла еще при первом знакомстве, на юбилее. Далекая от политических переживаний, Катерина жила здравым смыслом и в суждениях Донцова сразу ощутила земную правду. После ужина он не торопился в пустую квартиру, по часу, не отказываясь от второй, от третьей чашки, чаёвничал с Катериной на кухне, отвечая на ее наивные вопросы. Медленно бредя по широкому пешеходному мосту, она в тот первый после карантина поход к храму почему-то вспоминала именно ту памятную беседу с зятем.

Сережа работал в ЦК, она помнила его идейную закваску и недоумевала, как получилось, что чуть ли не все бывшие горбачевские партсекретари заделались либо чиновниками, либо бизнесменами. Виктор ответил со смехом:

— Катерина Дмитриевна, милая, да ведь на верхах перестройку для того и затевали, чтобы перевоплотиться. Тесно при Советах стало: власть есть, а жить по-западному не могут. Но знаете, дорогая моя... Конечно, я хамелеонов этих не люблю, да их уже мало осталось, по возрасту от дел отошли. А вот кого особо презираю, так это бывших шестидесятников. Помните таких?

— Знать не знала, но разговоров о них было много. Сережа говорил, у них вымыслов и двусмыслиц полно.

— Очень точно, между прочим, сказано. Если словесную шелуху отбросить, они ведь что доказывали? Что на Западе жизнь лучше, чем в СССР. Сортов колбасы больше. По заказу архитекторов перестройки телевизор только и крутил, как прекрасно жить на Западе. Ну и соблазнили народ.

— Я бы не сказала, что народ соблазнился...

— А кто, дорогая Катерина Дмитриевна, Манежку толпами наполнял? Кто на русский манер кричал «Коммуняку на гиляку!»? Да, обезумели, а теперь сокрушаются. По Леваде, ныне уже семьдесят процентов — за Сталина.

— Я те времена помню, очень уж партию, советскую власть тогда кляли.

— Так вопрос-то в чем? Сегодня то же самое и, что поразительно, те же самые! — возбудился Виктор. — Потому не люблю этих шестидесятников, что их наследники опять ту же песню затянули. Вместо колбасы подставили права человека, только и всего. Снова вымыслы и двусмыслицы, снова неправдой соблазняют.

Катерина росла сиротой. Ее отец, капитан третьего ранга, служил командиром дивизиона на линкоре «Новороссийск» и в 1955 году погиб при чудовищном взрыве на бывшем «Джулио Чезаре», отошедшем к нам по репарациям после войны. О загадках той жуткой катастрофы на севастопольском рейде рассказывала мама: то ли жахнула нетраленная донная фашистская мина, то ли диверсию устроили итальянские боевые пловцы с мини-подлодки — выяснилось, что в ту ночь по неизвестной причине сетевые ворота в бухту были распахнуты, а пеленгаторы шума отключены. Но об этом Катерина узнала позже, в лета юности, уже после отъезда из Севастополя. Жилье было служебным, и они перебрались в Москву, где в коммуналке жила овдовевшая еще в войну отцова сестра. Две вдовы ее и растили.

После школы она принимала телеграммы на почте и однажды в парке Горького случайно познакомилась с Сережей, приехавшим из тульского Щёкина навестить родных.

Да, сейчас она почти счастлива. А почему почти...

Десять лет назад, одевшись потеплее, она решила с благочестием и боголюбием, с молитвой и просьбами приложиться к Поясу Пресвятой Богородицы, святыне, для поклонения доставленной в столицу аж с самого Афона. Очередь была невиданная, тянулась вдоль набережной Москвы-реки, от храма Христа Спасителя до Крымского моста. И за восемь часов терпения кто двигался рядом перезнакомились; как и должно в очередях за Божьей помощью, излили друг другу душу. Катерина сошлась в беседе с дородной женщиной ее возраста, приехавшей из Коломны, по рассказам, много на своем веку повидавшей и претерпевшей, сильно верующей, о страждущих страждавшей. Полная, в сером пуховом платке, пущенном поверх пальто, она переступала утицей, и было что-то очень прочное в ее облике. Звали попутчицу Нина, говорила она, что казачьей породы и что в их роду замечена удивительная повторяемость судеб.

— Мы, считай, заране знаем, у кого как жизнь сложится, так уж повелось. Но вообще-то, если кругом на людей посмотреть, это часто бывает. Особенно у нас, у баб. Вот, допустим, разведенка одна воспитывает дочь, а потом, глядишь, все у дочери в точь повторяется. Сколько таких случаев!

Помнится, Катерина примерила примету на себя: сама она одиночка, а теперь — как бы и Вера не осталась без пары. Мелькнула мысль и тут же ушла, ее заслонили другие рассказы попутчицы. Но потом, уже после Пояса Богородицы, к которому из-за громадной очереди не велено было прикладываться, дозволяли только рукой касаться, — Катерина, правда, и перекреститься трикраты успела, — она снова вспомнила разговор с Ниной и ужаснулась. С другой стороны поглядела: у ее мамы муж в расцвете лет трагически погиб, оставив ее с малым дитём, у нее Сережа погиб трагически, сделав матерью-одиночкой... Господи, неужто и Вере такая судьба уготована?

С тех пор эта тайная тревога жила в Катерине постоянно, ничуть не умалившись после замужества Веры, а, наоборот, даже усилившись. И, ставя свечку перед иконой святителя Николая Чудотворца в храме Христа Спасителя, она просила об избавлении дочери от повторения своей судьбы, с шевелением губ произнося услышанное еще от мамы: «Николай-угодник, Божий помощник, ты и в поле, ты и в доме, в пути и в дороге, на небесах и на земле, заступись за дочь мою Веру, сохрани ее от всякого зла и приворотов и даруй ей здоровья». Но где-то в глубине сознания по-прежнему шевелилась тоскливая мысль о бесовском наваждении: два женских поколения, и судьбы одна в одну — неужели заклятье?

Ушедшая в переживания, услышала тихий голос:

— Горячую молитву хорошо бы акафистом сопроводить.

Рядом стоял священник, словно сошедший с благообразного лубка: аккуратная седая борода, приветливое лицо, мягкая полуулыбка.

Катерина растерялась от неожиданности, искренне ответила:

— Да я, батюшка, акафистов-то и не знаю. Верую глубоко, но текстам богослужебным не обучена.

— Это поправимо. Вы раба Божия...

— Катерина, Катерина, — поторопилась она.

Он повернулся к иконе и внятно, без излишней скороговорки прочитал акафист Николаю Чудотворцу с икосом «Радуйся». Потом сказал:

— Для полноты моления Николаю Чудотворцу, «скорому помощнику», хорошо бы сорокадневный акафист заказать.

Очень уж понравился Катерине этот аккуратненький, приветливый старенький священник, впечатлилась она чудесным звучанием его слов, сразу поверила, что они скорее до Господа дойдут. Спросила, как записочку с сокровенной просьбой передать, посоветовалась от незнания, сколько за сорокоуст на храм пожертвовать.

Но он ответил:

— Нет, нет, уважаемая. Я не здешний, к другому приходу приписан. Но как заштатный клирик, пользуясь свободой от череды, от графика литургического, имею возможность для душевной радости посещать выдающиеся храмы.

Пока они медленно шли к выходу, батюшка рассказал, что по возрасту и ослаблению здоровья его почислили за штат, но — с правом служения по мере старческих сил. Обычно приглашают по воскресеньям, чтобы после литургии приходский чай для мирян душеспасительной беседой услаждать, — церковный староста очень уж упрашивает, приход-то у них не «хлебный».

На пороге храма он слегка преклонил голову, намереваясь распрощаться, но Катерине, которая впервые в жизни вот так, напрямую, глаза в глаза общалась с лицом священного сана, понравилась его складная речь, и она деликатно предложила:

— Батюшка, если вы располагаете временем, может быть, мы побеседуем во-он на той скамеечке, в тенечке? Очень хотелось бы вас послушать.

У Православия в России женское лицо, слева в церквах молящихся всегда больше. На службах головы, повязанные платками, чаще, чем непокрытые. «Во вся дни жизни своя» глубокая вера помогает женщинам излечивать духовные недомогания, навеянные правилами мира сего, от которых в повседневности они страдают больше, нежели мужчины. На их долю выпадает отмаливать мужние грехи, проступки детей. Слово пастыря рождает в их сердцах особо сильный эмоциональный отклик. И Катерина, чьи неусыпные тревоги обострила всеобщая карантинная замкнутость, искренне возрадовалась возможности исповедаться отцу Симеону — так он назвал себя — о своих душевных расстройствах и терзаниях.

Но церковный народ знает: человек предполагает, а Бог располагает — исповеди не получилось. И по пути домой, осмысляя тот не короткий разговор под сенью храма Христа Спасителя, Катерина пришла к выводу, что не зря приметила, как обрадовался отец Симеон ее предложению посидеть в ухоженном прихрамовом скверике. Видимо, ему нужен был слушатель, хотелось ему высказаться, выговориться сильнее, чем ей исповедаться.

Когда присели на скамеечку, отец Симеон, чтобы начать разговор, слегка усмехнулся, сказал:

— Можно молебен заказать и в Бари, у святых мощей святителя Николая Чудотворца, в его базилике, туда записочку подать с уточнением требы. Теперь это просто делают, по Интернету.

И, опережая Катерину, изготовившуюся поведать о своих опасениях, посетовал:

— Я человек поживший, к встрече с Ним, — выразительно поднял глаза к небу, — готовлюсь. А в поздние годы, знаете, особенно беспокоит горечь земного бытия, которая способна омрачить радость жизни новым поколениям. Много сейчас ненавистей и антипатий, развратов и бесстыдных увеселений, об однополых дрязгах-разгулах и говорить нечего. Духа примирения нет, вместо правды — двоемыслие, повсюду мирское зло торжествует, кощунники, сатанаилы верх взяли. А главное, нищета нравственная одолела, цинизм и глумление кругом. С таким аминем беса не перешибешь. — И, видимо, желая показать, что он не только вероучительные смыслы постиг, но и человек широкого культурного кругозора, со вздохом подвел итог: — Раньше-то, как справедливо Ключевский подметил, верхом грехопадения считалось, если у девушки башмачок из-под платья выглянет. А сейчас, как в «Бесах», весь мир в кашу.

Слушая горькие, но незлобивые сокрушения отца Симеона, Катерина по его интонации, по складу речи понимала, что это лишь разгон, прелюдия, подступы к какой-то другой, более сложной теме, за которую сейчас примется этот своеобразный заштатный клирик с приятным лицом и очень добрыми глазами. Даже не пыталась угадать, куда он повернет, но знала точно — повернет.

И священник «повернул».

Опытный проповедник, он сумел завладеть вниманием слушателя и заговорил о том, что у него наболело на душе, — о пассивной роли Церкви. Впрочем, видимо, к главной для него теме он тоже подошел аккуратно.

— Известно, уважаемая, в нашей России традиционные ценности основаны на христианских религиозных предписаниях. Да разве только традиционные! Извините, по возрасту вашему вы должны помнить лозунг нечестивых коммунистов: «Партия — ум, честь и совесть эпохи». Но «ум, честь и совесть», они из Библии, из Священного Писания, Христовы умности. Я к тому, что Православие у нас всегда, и даже в советские, отчасти катакомбные времена, подспудно оказывало очень заметное влияние на русские воззрения. Религиозное пространство наше всеобъемлюще. В русской душе стояние в любви и вере продолжалось. Каждое большое дело с крестного знамения начинали — молясь, пусть и в душе. А уж ныне, в годы православного ренессанса!.. — И после короткой паузы: — Народ, и церковный, и невоцерковленные — полагаю, как вы, — и даже богоотставленные, — все возлагают надежды на благотворную роль Церкви, способной убавить непомерное медийное возвышение похабничающих, умерить срамные услуги хипстер-богемы, облагородить нравы, избавить от ложного апокалипсиса. Но что мы видим? Справедливо патриархом сказано, что нашествие вируса может поколебать богопротивные идеалы общества потребления. Однако священноначалие наше как бы робеет со всех амвонов громко провозгласить требование осудить вакханалию безнравственных содомитов, бездействует в наложении анафемы на вызывающих дрожь и омерзение. Церковь, отделенная от государства, словно опасается погрешить против главенствующих во власти, расточая им реверансы. А могла бы в согласии с настроениями народа даже и потребовать от властей предержащих улучшения нравственной среды, ограждения от смердящих чуждых обычаев. И нет подвижников среди священства, поднимающих голос против развращения нравов.

По мере произнесения этого монолога отец Симеон все более оживлялся, охотнее говорил, его словно прорвало. Но не изменял своей незлобивой манере, не было в его словах отзвуков гнева или негодования. Он просто сокрушался, это был словно личный чин покаяния за общие, по его разумению, священнические упущения.

Катерина, для которой такие речи были внове, согласно кивала. Ее, правда, слегка зацепило упоминание о «нечестивых коммунистах» — как-никак Сережа работал в ЦК КПСС, — однако клерикальная позиция была объяснима, и она поддакнула, вложив в реплику потаенный реабилитирующий смысл:

— Да, отец Симеон, очень уж много у нас низвергателей объявилось. Прошлое... как бы вернее сказать... линчуют.

— Низвергателей? — Священник поднял брови и опустил уголки губ, отчего лицо его выразило удивление. — Как вы точно сказали! Именно низвергателей! Сейчас это стало поветрием — все низвергать. К сожалению, дух порицания недавнего прошлого возобладал и в церковной среде. — Катерина подумала, что он учел ее замечание, однако оказалось, отец Симеон понял его по-своему, это видно было по эмоциональному настрою священника. И перешел к тому, что его особенно интересовало: — Меня смущает подход нашей клерикальной братии к оценке исторических личностей. Возьмите недавние дебаты о мозаике на стенах нового воинского храма в Кубинке. Вопросом о ныне действующих персонах я не увлекаюсь, а вот внутрицерковные споры о крохотном изображении Сталина огорчают. В миру пусть спорят, это дело привычное. Но почему же в Церкви взбудоражились? Вы, уважаемая, понимаете, что я в принципе, как принято говорить, по определению не могу быть сталинистом. В прин-ципе! И рассматриваю Сталина исключительно как историческую фигуру.

Быстрым жестом достал из-под рясы сложенный вчетверо лист писчей бумаги, развернул.

— А вот я вам сейчас кое-что прочитаю. Та-ак... Источник: «Журнал Московской Патриархии» за 1953 год, номер четыре, апрель. В нем напечатано слово патриарха Алексия Первого в патриаршем соборе перед панихидой по Сталину, в день похорон, девятого марта. Текст довольно большой, я только выдержки — для пояснения общего церковного взгляда тех лет на эту историческую личность. Итак: «Упразднилась сила великая, в которой наш народ ощущал собственную силу». Как верно сказано! Далее: «Наша Русская Православная Церковь провожает его в последний путь горячей молитвой... Нашему возлюбленному незабвенному Иосифу Виссарионовичу мы молитвенно, с глубокой, горячей любовью возглашаем вечную память». Ну, что скажете?

Внимательно посмотрел на умолкшую от нового неожиданного поворота Катерину и в своей улыбчивой манере продолжил:

— Сегодняшние порицатели, конечно, воскликнут: патриарх вынужден был славословить из боязни репрессий. Но простите, Сталин-то умер. Чего же от испуга так истово лоб в неискренностях расшибать? Не-ет, Сталин, конечно, поколебался в вере в Бога, но потом пришел к покаянию. Спроста ли он не поторопился признать обновленческую церковь, которую активно поддерживал Фанар и через которую удобнее было бы устраивать заграничные дела? А ситуация-то была как сегодня на Украине — один в один. И церковные иерархи того времени сумели оценить роль Сталина в судьбе России. В нем народ ощущал собственную силу! Как сильно сказано! — Мягко улыбнулся. — Сейчас бы так! Не-ет, такое слово восславления не может идти через страхи — только от сердца.

Помолчал. Как показалось Катерине, обдумывал какую-то новую мысль.

— Знаете, уважаемая, вот верный ленинец, а правильнее бы сказать стихийный троцкист Хрущев, тот истязал Церковь особо. Сколько при нем — никогда не было снесено столько храмов. Да каки-их! Александр III пятиглавые соборы на центральных площадях по всей России возводил, да где они? Никитке спасибо. Он-то личность не историческая — скорее исторический анекдот... Сей год празднуем 75-летие нашей Победы. Кстати, уважаемая, знаменитый Парад Победы 1945-го, он ведь на день Святой Троицы пришелся. Знамение! Да, спустя десятилетия в научном споре можно о Сталине много разного сказать, и все будут правы; потомки тех, кто пострадал, не в силах избавиться от мстительного искушения. Я бы в такой диспут ввязываться остерегся, ибо земные перегородки до неба не доходят, там, — показал глазами на небо, — высшие сущности. Есть суд кесаря и суд Божий. И сожалею, что среди священноначалия, кто с панагией, есть любящий высказаться на эту тему, для него это словно музыка.

Продолжил, как бы размышляя:

— Смотрите, уважаемая, коммунисты кончились, Советы кончились, а Россия осталась. Ее ипостаси ХХ века были покровом Святой Руси. И Церковь Православная осталась. И Сталин в народной памяти остался. Вымарывать его из русской истории, оптимизировать ее равнозначно беспамятству. А беспамятство через букву «с» пишется, это козни бесовские. Много у нас таких беспамятных, зорких к чужим ошибкам, слепых к своим просчетам, но пока эта саранча еще пешая. Не приведи Господь, на крыло встанет... Молюсь коленопреклонно, чтобы скорее явился у нас Родомысл с верными словами о том, как уберечь от напасти наше пространное и просторное Отечество.

Опять помолчал.

— Священство, оно по природе своей мыслит историческими категориями — Писание обязывает, две тысячи лет. И когда случайно обнаружил в старом журнале прощальное слово о Сталине патриарха Алексия I, кажется, лучше стал понимать теперешнюю церковную стеснительность в этом вопросе. Те, кто фестивалит ненависть вокруг Сталина, они же, в большинстве своем, и Русскую Православную Церковь поношению подвергают. И Церковь во избежание трений с нынешними противосталинскими лидерами общественного мнения как бы уступила им историческое поприще. С нашим митрополитом почетным Софонием — за пределами храма мы с ним по имени-отчеству, он давно на покое — такие беседы ведем в согласии безукоризненном. Он у меня в далекие годы ставленническую присягу принимал.

Вдруг встрепенулся с улыбкой:

— А знаете, о чем мы с его преосвященством мечтаем, вернее бы сказать, где мы в мечтах своих летаем?.. Чтобы в Крыму воссоздали когда-нибудь, уже после нас конечно, храм Святой Софии, пребывающий сегодня как мечеть.

Отец Симеон перекрестился на золотой купол, глубоко вздохнул. Катерине показалось, будто он душу облегчил, совершив некое очень важное для него деяние. Конечно, священник не мог назидать о своих исторических изысканиях с амвона, похоже, он и не стремился к широковещанию. Ему достаточно было одного слушателя, важно было выговориться, пустить в мир свое личное понимание темы, от которой людская память будет кровоточить до тех пор, пока не удастся найти исторический компромисс. Как бы подводя итог, обращаясь уже не к Катерине, а мысленным взором глядя в будущее, он так и сказал, вернее, задумчиво произнес:

— Исторический компромисс нужен...

Видимо, главное было высказано, вершина духовного взлета достигнута, и отец Симеон начал спускаться к повседневным, текущим раздумьям.

— Да, уважаемая, стеснительность и робость, упомянутые мною, они как бы мешают священноначалию почувствовать перемены жизни, которые начали происходить после ниспосланных эпидемических испытаний. Духоносные обращения к народу лидера государства были необычными. Пожалуй, только «Братья и сестры» в них не прозвучало. — Улыбнулся, добрые глаза сверкнули задором, выждал слегка, оценивая, поняла ли Катерина тонкий намек. — После таких обращений назад пути нет. Сейчас для Русской Православной Церкви самое время громко и требовательно — да-да, требовательно! — призвать государственных мужей к особой заботе о традиционных ценностях и привычных в России обычаях публичной жизни, к очищению наших великих духовных пространств от скверны безнравственной разнузданности. Народ ныне встрепенулся, томительно ждет избавления от постыдностей, навязанных чужеродными влияниями... Русская повесть еще не дописана...

Возвращаясь домой, Катерина снова и снова перебирала в уме своеобразную проповедь отца Симеона. Она была удивлена, даже потрясена, чувствовала особую важность услышанного, однако не могла глубоко осмыслить сгусток новых представлений о жизни, которые раскрыл перед ней священник. И решила дождаться очередного чаёвничества с Виктором, чтобы рассказать ему о своем духовном приключении, попросить разъяснений.

Но едва угомонилась от переживаний, навеянных неожиданной встречей в храме Христа Спасителя, как в сознании снова возникла та долгая, с замерзаниями и отогреваниями, очередь к Поясу Богородицы и дородная коломенская Нина с ее приметой о повторяемости женских судеб.

И опять навалилась изнуряющая тревога.

8

Уже через неделю после возобновления регулярных рейсов Боб Винтроп вылетел в Москву. Двухнедельный карантин для иностранцев отменили, и включаться в дела можно сразу по прибытии, лишь слегка отоспавшись, чтобы учесть перемену дня и ночи. Но на сей раз он не рискнул бронировать номер в отеле, а предпочел гостевую малоэтажную зону посольства — ввиду пандемического форс-мажора там дополнительно отдали под временный ночлег несколько двухэтажных офисов.

Пока Америка и весь мир сражались с ковидом, службы, анализирующие геополитические расклады, напоминали растревоженный улей. Пандемия неминуемо изменит конфигурацию мировых сил, и к этому надо готовиться заранее. Где-то в тиши очень высоких кабинетов была подтверждена концепция, согласно которой перед неизбежным конфликтом с Китаем необходимо вывести из большой игры Россию. Но в России еще до вирусного нашествия случилось нечто: Путин остается у власти. Вдобавок ясно, что пандемию страна пройдет с наименьшими потерями в живой силе, что поднимет авторитет кремлевского диктатора. Новая ситуация требовала осмысления уже на том уровне, где вращался Винтроп. Бессмысленность ставки на цветную революцию, которую ранее связывали с президентской пересменкой 2024 года, становилась очевидной. Нужны иные пути решения русской проблемы. И они были найдены. В той части, в какой о них был осведомлен Боб, речь шла об «отравлении колодцев» — нагнетании противоречий в экономике и обществе, создании атмосферы хаоса, подстегивании недовольства, причем у этих общих подходов было много конкретных подпунктов. «Надо создать им небольшой адок, — формулировал для себя задачу Винтроп. — Чтобы поджарить пятки».

Впрочем, перед такими, как Винтроп, поставили отдельную крупную цель: используя пиар-сопровождение, предпринять максимум усилий для продвижения некоторых российских деятелей, с кем налажена связь, в разряд так называемых «подателей смыслов», подсказчиков власти. На самом деле они будут выполнять функцию «предателей смыслов», неких идейных суфлеров подставных идей, тормозя выработку нового путинского курса аппаратными творцами идеологии.

Однако ситуация на русском направлении уже начала меняться. Те люди из идеологизированного меньшинства, с которыми Винтроп еще год назад свободно встречался в ресторанах и на тусовках, по донесениям из Москвы, стали гораздо сдержаннее по части общений с зарубежными гостями. И кроме прочего, предстояло разобраться: это осторожность или трусость? О новых порядках говорили и те, кто прибывал в Вашингтон или европейские столицы с деловыми визитами и для кого устраивали закрытые встречи, — в службе Винтропа их называли инструктажными. В итоге в Вашингтоне сделали вывод о необходимости резко усилить меры предосторожности, чтобы не спалить агентов влияния. Боб вынужден был отказаться от нескольких прямых контактов, важных для разъяснения долгосрочных установок, работать через посредников, что требовало дополнительного времени. Между тем российская экономика в нокдауне из-за пандемии, и упускать благоприятный момент Америка не желала. Урок истории, когда в 90-е годы Штаты, посчитав, что с русскими амбициями навеки покончено, не дожали растерзанную Россию, бросили ее на произвол судьбы, позволив подняться и освежить ракетный потенциал, не прошел даром.

Как сто раз говорил Путин, времени на раскачку не было, что и потребовало прибытия Боба в Москву еще до окончания вирусной эпопеи.

На второй день после прилета, когда по телефону Боб уже «зарядил» несколько встреч, он отправился побродить по центру Москвы. Через старый Арбат вышел к резиденции посла — Спасо-хауз, и его захлестнули воспоминания. Спасо-хауз! Здесь играл свадьбу академик Сагдеев, женившийся на внучке Эйзенхауэра. Здесь жили Вишневская и Ростропович. На День независимости здесь собирался московский бомонд, приглашение на прием почитали за особую честь, его считали как бы пропуском в высший свет. Во всю длину главного зала выставляли стол, полный изысканных яств, что в ту пору для Москвы было редкостью. Другой стол накрывали под большим шатром на стриженой лужайке. Публика — бывало и по тысяче персон, посол Пикеринг, с супругой встречавший гостей на верхней площадке широкой лестницы, потом шутил, что от бесчисленных рукопожатий у него ладонь немела, — кучковалась по интересам, по знакомствам. Бывали и казусы — помнится, Ахмадулина поскользнулась на вишневой косточке, кем-то небрежно брошенной на паркет. Дежурившие в зале морпехи в штатском — грудь колесом! — мигом подоспели на помощь, инцидент превратили в шутку. Почти весь дипломатический состав «обслуживал» те фуршеты, за глаза именуемые «стоячкой», используя их для укрепления контактов с нужными людьми. Некоторые из них по сей день на связи с Бобом, однако встречи именно с этими, проверенными кадрами теперь придется отменить.

А однажды Винтроп по срочной надобности приехал в Спасо-хауз в тот день, когда там открыли часть помещений для свободной экскурсии — особняк-то с историей. Боже мой! Сколько суперэнергичных девиц записались на ту экскурсию! Красоты старинного здания их, конечно, не волновали, они ринулись в гости к американцам в надежде ухватить свой шанс, с кем-то познакомиться, вписать свое имя хотя бы в список случайных посетителей, чтобы — вдруг! — поехать учиться в Штаты. Но, между прочим, поросль, взраставшая на конкурсах голых сисек, которые в ту расхристанную пору устраивали в Лужниках пособники разврата, пригодилась — для раскрутки проамериканских настроений и вброса негатива о российской власти. Эти полезные идиотки и сейчас «при деле», иногда заглядывая в русский сегмент Фейсбука, чтобы освежить понимание стихийных настроений; Боб сразу узнавал их демофрению: они видят только то, что им советуют видеть заочные заокеанские френды.

Да, то были славные времена. Боб со смехом иногда называл их эпохой прокладок: по телевидению без конца крутили рекламу этого женского приспособления, неведомого для бывших совграждан. В те годы Винтроп без труда устраивал приватные встречи некоторых российских селебрити с Пикерингом — в маленькой переговорной комнатке, куда можно было попасть через неприметную боковую дверь в арке парадных посольских ворот, со стороны Садового кольца. На улице там всегда маячил милиционер, но в ту — да, славную! — пору это никого не смущало, никто не опасался, что за укромное свидание с американским послом его возьмут на карандаш.

Боб снова вышел на старый Арбат, приглядывая кафешку, где удобно встретиться с Подлевским. Из-за множества веранд улица несколько сузилась и напоминала Бобу широкие коридоры Пентагона, по которым свободно мог проехать грузовик. Винтроп давно перестал честить Аркадия «флешкой»: этот парень за последний год заметно прибавил, а стажировка в Штатах — по обстоятельствам пусть и короткая — окончательно промыла ему мозги. Он взял патент, стал фондовым маклером, внимательно следил за форекс-обзорами, и у Винтропа были на него свои виды. Люди, экземплярные, не падкие на прелести биржи наслаждений, а верные идейно, — на особом счету. Но пока Боб не считал Подлевского самостоятельной агентурной единицей, и именно в этом первичном качестве он сегодня особенно нужен: общение с людьми, не обремененными ни солидными должностями, ни секретными сведениями, не вызывает подозрений. Этот Подлевский, он не один — такими деятелями Боб сумел «оснастить» несколько ячеек. Он просто оказался первым в расписании встреч, поскольку для Винтропа свободен всегда, в любой час дня и ночи. Подумал: «Кстати, на сей раз его придется вывести на Немченкова». И тут же осадил себя: «Зачем? Пусть работает через Суховея».

А вот Болжарский... Этот свободный и свободолюбивый художник слова, судя по фейсу, любитель застолий, напыщенный господин писательского сословия, обожающий рассуждать на отвлеченные темы, — он готов выполнить любое указание. Классическая внутренняя эмиграция. Боб помнил, как однажды, когда разговор коснулся судьбы России, этот заядлый фрондёр небрежно махнул рукой и величаво произнес: «Пускай дом горит. Зато клопы сдохнут». Но у Болжарского нет никаких рычагов влияния, он годился только для вброса в среду интеллектуалов будоражащих слухов. Зато теперь пригодится в качестве «курьера»: донесет нужную информацию до нужных людей, с которыми его придется свести. Но — анонимно!

В эпоху пандемии Боб и Подлевский бесстрашно устроились за угловым столиком на почти пустой летней веранде итальянского ресторанчика, — только два парня южной наружности сидели в противоположном углу. Заказали по бокалу просекко и по чашке капучино. Привычная разминка с разговорами о погоде и последствиях ковида была не нужна — начальник вызвал на беседу подчиненного, и незачем было грузить его банальностями. Винтроп сразу перешел к делу:

— Дорогой друг, то, что я сейчас вам скажу, я мог бы сказать Суховею напрямую. Но Суховей — чиновник, а в наши, простите, ваши смутные дни не рекомендуется вот так, запросто, на глазах у всего честного народа, распивать просекко с чиновником из солидной государственной конторы. И уж тем более общаться с ним на каких-то приватных встречах. Поэтому прошу вас, дорогой друг, передать Суховею то, что я скажу, в наиболее полном виде.

— Включаю магнитофон. — Подлевский дотронулся до своей головы. С лица его исчезла вечная подобострастная улыбка, он напрягся. Начало разговора бодрило.

Боб внятно, акцентируя междометиями и поднятым указательным пальцем наиболее важные тезисы, изложил стройную систему взглядов на текущие события, которую в известных кругах принято называть «методичкой». На сей раз она не сводилась к простой формуле «Все, что исходит от Путина, — плохо», а включала перечень конкретных действий. Закончил указанием:

— Суховей знает, что делать с этой информацией. Передайте ему мои слова.

Сделал затяжной глоток вина, словно цедил просекко сквозь зубы. И, не давая Аркадию очухаться от важного и очень доверительного поручения, принялся вышивать на другую тему:

— Перехожу к вашей персоне. Желательно, чтобы на бирже вы стали заметной фигурой. — Выжидательная пауза.

Аркадий на миг растерялся от внезапного поворота беседы, ответил с огорчением, но искренне:

— Боб, с моим капиталом об этом, увы, можно только мечтать.

Винтроп улыбнулся, изобразил на лице загадочную гримасу:

— Дорогой друг, вы знаете, я не любитель пустого трёпа. К сожалению, по многим причинам не могу снабдить вас достаточной суммой наличных. И главная из этих причин состоит в том, что ваши деньги должны быть легальными, прошедшими через налоговую процедуру. — Опять поиграл загадочной мимикой, наблюдая, как напрягся Подлевский. — Короче, в один из дней — возможно, через месяц, не исключаю, через два-три месяца, а возможно, и через полгода–год — к вам подойдет некий завсегдатай московской биржи — наверное, вы с ним шапочно знакомы — и передаст привет от нью-йоркских друзей. Вы запомнили? «Привет от нью-йоркских друзей». Он скажет, в какие бумаги надо вложиться по полной. Не стесняйтесь, не опасайтесь. Вы возьмете у плинтуса, а через неделю они взлетят к потолку. Несколько таких операций, и вы — герой биржи. Не думаю, что эти честно заработанные капиталы позволят вам гнать котировки вверх, суть не в этом. Ударные купли-продажи — вот что побудит других брокеров учитывать ваши ставки. Наверняка инсайд! И в один из дней — возможно, через месяц или три, но не исключено, через полгода–год, — он намеренно повторил прежнюю фразу, чтобы создать эффект неопределенности, — вам подскажут нужную в тот момент стратегию инвестирования. И знайте, вы будете не один, только сообща можно поставить биржу на уши.

Винтроп в упор смотрел на Подлевского и, казалось, слышал шуршание шариков, бешено бегающих в его голове. Аркадий пытался оценить услышанное, его лицо выдавало высшую степень умственного подвига, даже брови сошлись. Боб снова улыбнулся:

— Дорогой друг, чтобы облегчить ваши страдания над загадкой, откуда эта манна небесная, сделаю два кратких примечания. Первое. Речь о том, чтобы создавать на фондовой бирже нервозность, хаотизировать финансовую среду, сделать спонтанными колебания фондового рынка. Второе. Суммы, которые вы заработаете по подсказке, лишь частично можете использовать в личных целях, они предназначены для раскачки биржи... У вас есть вопросы, мой дорогой друг?

Аркадий молчал, глядя на Винтропа, и его взгляд не нуждался в словесных обрамлениях. Это был взгляд бесконечно преданного пса, готового выполнить любую команду хозяина. Десятилетиями он шел по жизни на цыпочках, стремясь фрилансить неофициально, незаметно. И наконец-то он, Подлевский, в настоящей игре! Его распухшее самосознание кричало: «Впереди жизнь, полная побед!» И как полно новая роль совпадает с его теперешними радикальными настроениями! В избытке чувств он без прежней заискивающей улыбки через стол протянул руку Винтропу:

— Боб, вы можете рассчитывать на меня во всем. — Пауза. — Во всем!