Невеста с придурью.

Глава 11.

Глава 11

Утро в доме началось раньше, чем обычно.

Не потому что кто-то крикнул, не потому что что-то случилось — просто всё как будто само сдвинулось на полшага вперёд. Даже воздух в горнице был другим: плотным, тёплым, с запахом хлеба, дыма и ещё чего-то нового, едва уловимого.

Присутствия.

Анна проснулась от света.

Он пробивался через окно, ложился на пол, на край кровати, на её руки. На секунду она не поняла, где находится. Потом — вспомнила.

Дом.

Снег.

Рено.

Она села, провела ладонью по лицу и тихо усмехнулась:

— Вот и началось…

Комната выглядела иначе, чем в первый день.

Не потому что сильно изменилась — а потому что теперь она видела её полностью.

Сундук уже не казался просто тяжёлым ящиком — она знала, как его переставить, чтобы не мешал. Стол — не просто доска у окна, а место, где можно работать при свете. Даже кривизна пола уже не раздражала — она отмечала её как задачу.

Она встала, накинула тёплую накидку и вышла.

Горница встретила её шумом.

Алис уже бегала между столом и очагом, но не с той нервной суетой, что раньше — быстрее, чётче.

Жеро сидел на лавке, что-то жуя, и лениво наблюдал за происходящим.

— О, проснулась, — сказал он. — А я уж думал, ты решила сбежать, пока господин не проснулся.

— Сбегают от вас, — спокойно ответила Анна, проходя к столу. — От него — наоборот.

Жеро фыркнул.

— Смело.

— Правдиво.

Алис едва не уронила миску, сдерживая улыбку.

— Осторожно, — бросила Анна. — Если разобьёшь, будешь есть из ладоней.

— Я не разобью!

— Ты это уже говорила.

— Госпожа!

— Что?

— Вы… — Алис замялась, потом всё-таки выпалила: — вы сегодня какая-то… весёлая.

Анна посмотрела на неё.

— Это тебя пугает?

— Немного.

— Привыкай.

Жеро тихо засмеялся.

— Теперь я точно уверен, что господин не заскучает.

— Ты бы за своим языком следил, — спокойно сказала Анна, наливая себе воды. — А то он у тебя быстрее головы работает.

— Зато живой.

— Ненадолго.

— Вот сейчас мне стало страшно.

— Поздно.

И всё это — легко, без напряжения, с той самой живой насмешкой, от которой дом вдруг начинает дышать иначе.

— Мать уже встала? — спросила Анна.

— С рассветом, — ответил Мартен, входя с охапкой дров. — И уже успела всем объяснить, как мы живём неправильно.

— Значит, всё в порядке.

— У неё да.

Анна кивнула и направилась в кладовую.

Беатриса была там.

Как и всегда — прямая, собранная, будто ночь для неё не существовала.

Она перебирала мешки с зерном, проверяя что-то на ощупь.

— Доброе утро, — сказала Анна.

— Если ты проснулась — значит, да, — ответила та, не оборачиваясь.

— Я надеялась на более тёплый приём.

— Ты его вчера получила.

Анна усмехнулась.

— Это был допрос.

— Это была проверка.

— И как я её прошла?

Беатриса обернулась.

Окинула её взглядом.

— Пока не провалилась.

— Уже достижение.

— Не радуйся раньше времени.

Анна подошла ближе, опёрлась рукой о стол.

— Нам нужно поговорить.

— Мы уже говорим.

— О деле.

— Это интереснее.

Анна кивнула в сторону мешков.

— Сколько у нас запасов до весны?

— Если ничего не менять — хватит.

— А если менять?

— Тогда хватит с запасом.

— Значит, будем менять.

Беатриса чуть прищурилась.

— Ты уже решила?

— Я уже начала.

— Я вижу.

Пауза.

— И?

— Мне это нравится.

Анна улыбнулась.

— Вот это вы сейчас сказали или мне показалось?

— Не привыкай.

— Поздно.

Беатриса чуть усмехнулась.

— Ты слишком быстро осваиваешься.

— Я просто не люблю жить плохо.

— А кто любит?

— Некоторые привыкают.

— Это не про меня.

— Я заметила.

И снова — этот тон.

Не борьба.

Не вражда.

А… столкновение характеров, где никто не уступает, но оба уже начинают получать от этого удовольствие.

Когда Анна вернулась в горницу, он уже был там.

Рено стоял у окна.

Спиной к ней.

Свет падал на его плечи, подчёркивая силу фигуры, спокойствие в движении.

Он не обернулся сразу.

Но сказал:

— Вы рано встаёте.

— Я не люблю терять день.

— Это тоже новое.

Анна прошла к столу.

— Для вас многое новое.

Он повернулся.

И посмотрел на неё так, будто снова видел впервые.

Но теперь — внимательнее.

Глубже.

— Вы разговаривали с моей матерью.

— Да.

— И остались живы.

— С трудом.

Он усмехнулся.

— Это хороший знак.

— Для кого?

— Для вас.

— А для неё?

— Она любит тех, кто не ломается.

Анна чуть наклонила голову.

— Тогда у нас есть шанс договориться.

— Уже есть.

Пауза.

Он сделал шаг ближе.

— Вы изменили дом.

— Я уже это слышала.

— Но вы не слышали, что я думаю об этом.

— И что вы думаете?

Он остановился перед ней.

Снова близко.

Но теперь в этом не было проверки.

Было… внимание.

— Я думаю, что вы сделали то, что должен был сделать я.

Анна замерла на секунду.

— Тогда у вас есть повод злиться.

— Есть.

— И?

— Я не злюсь.

— Почему?

Он чуть наклонился.

— Потому что результат мне нравится.

Пауза.

Тихая.

Но важная.

— Вы опасны, — сказал он.

— Я полезна.

— Это не одно и то же.

— В этом доме — одно.

Он усмехнулся.

— Вы быстро учитесь.

— Я давно умею.

Он смотрел на неё.

Дольше, чем нужно.

И вдруг — совершенно спокойно сказал:

— Сегодня вы покажете мне мастерскую.

— Покажу.

— И объясните, что вы собираетесь делать.

— Объясню.

— А потом…

Он сделал ещё полшага.

— …мы продолжим разговор.

Анна не отступила.

— Какой именно?

Он посмотрел на её губы.

Коротко.

Но этого хватило.

— Тот, который мы вчера не закончили.

И вот теперь это уже было не намёком.

А обещанием.

Анна чуть улыбнулась.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Я люблю заканчивать начатое.

Он кивнул.

— Я тоже.

Когда он вышел, Анна осталась у стола.

И впервые за всё утро позволила себе выдохнуть.

Медленно.

Глубоко.

— Ну что, — пробормотала она. — Скучно точно не будет.

— Госпожа? — осторожно подала голос Алис.

— Что?

— Вы… — она замялась, — вы его не боитесь?

Анна посмотрела на неё.

И усмехнулась.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

Жеро с лавки хмыкнул:

— А зря.

Анна повернулась к нему.

— Это мы ещё посмотрим.

И в этом было всё.

Игра.

Напряжение.

Интерес.

И начало того, что уже невозможно будет остановить.

Он не заставил себя ждать.

Анна успела только допить тёплую воду, поправить волосы и проверить, чтобы в мастерской всё выглядело так, как она хотела — не «чисто для вида», а действительно удобно для работы.

Она спустилась вниз раньше него.

И это было правильно.

Она стояла у верстака, когда он вошёл.

Без шума.

Но она почувствовала.

Не оборачиваясь.

— Вы пришли, — сказала она, проводя рукой по разложенным кускам кожи.

— Вы не сомневались, — ответил он.

— Нет.

— Почему?

Анна повернулась.

— Потому что вам интересно.

Он чуть склонил голову.

— Вы слишком уверены.

— Вы тоже.

Пауза.

Он прошёлся взглядом по мастерской.

Медленно.

Не спеша.

Как человек, который привык замечать не только результат, но и путь к нему.

Под навесом висели шкуры — теперь ровно, с расстоянием между ними. На столе — разложенные обрезки, рассортированные по толщине. Инструменты лежали не кучей, а на своих местах. Даже свет, падающий из окна, теперь использовался — рабочая поверхность была повернута так, чтобы руки не уходили в тень.

Он подошёл ближе.

К столу.

Провёл пальцами по краю.

— Это вы сделали.

— Да.

— Зачем повернули стол?

— Чтобы видеть шов.

Он посмотрел на неё.

— И раньше этого никто не заметил?

— Раньше никто не смотрел.

Он хмыкнул.

— А вы смотрите.

— Я работаю.

Он взял один из кусочков кожи.

Потёр между пальцами.

— И что вы из этого сделаете?

— Кошели. Перчатки. Детские ремешки.

— Из обрезков?

— Из материала.

Он поднял бровь.

— Вы упрямы.

— Я практична.

Он усмехнулся.

— Вы снова это слово.

— Оно вас раздражает?

— Оно вас защищает.

Анна на секунду замолчала.

Потом спокойно ответила:

— Возможно.

Пауза.

Он подошёл ближе.

Теперь уже не к столу.

К ней.

— Покажите, — сказал он тихо.

— Что именно?

— Как вы это делаете.

Анна не отступила.

Взяла кусок кожи.

Нож.

Села.

Он остался стоять.

Рядом.

Слишком близко.

Она чувствовала его взгляд на своих руках.

Не на лице.

Не на теле.

На работе.

И это было… неожиданно приятно.

Она провела линию.

Ровно.

Без лишних движений.

Отрезала.

Повернула.

Сделала второй срез.

— Вы не торопитесь, — сказал он.

— Я не люблю переделывать.

— Значит, делаете сразу правильно.

— Стараюсь.

Он наклонился чуть ближе.

Смотрел.

— Руки не дрожат.

— А должны?

— У многих дрожат, когда на них смотрят.

Анна подняла глаза.

— У меня нет привычки работать плохо из-за чужого взгляда.

Он чуть улыбнулся.

— Я это вижу.

Она продолжила.

Прокол.

Шов.

Движение за движением.

Ровно.

Чётко.

И вдруг он сказал:

— Это красиво.

Анна замерла на секунду.

Потом продолжила.

— Это полезно.

— И красиво.

— Это побочный эффект.

Он тихо усмехнулся.

— Вы всё время уходите от прямого.

— Я не люблю лишнее.

Он сделал ещё шаг.

Теперь стоял почти за её плечом.

Так, что если бы она чуть откинулась назад — коснулась бы его.

Она это понимала.

И не отодвинулась.

Он наклонился.

Совсем чуть-чуть.

— Вы понимаете, что это можно продавать?

— Да.

— И уже думаете, кому?

— Да.

— И за сколько?

— Конечно.

Он выпрямился.

— Вы меня удивляете.

— Это уже не новость.

— Нет.

Он посмотрел на неё иначе.

Не как на загадку.

Как на партнёра.

— Вы думаете, как человек, который знает цену вещам.

— Я знаю цену работе.

— Это редкость.

Анна пожала плечами.

— Это необходимость.

Пауза.

Он обошёл стол.

Сел напротив.

Теперь они были на одном уровне.

— И что вы предлагаете? — спросил он.

— Начать с малого.

— Это понятно.

— Проверить качество.

— Логично.

— Найти, где продать.

Он чуть наклонился.

— Где?

— Ближайшая ярмарка.

— Это далеко.

— Зато выгодно.

Он усмехнулся.

— Вы уже считали?

— Да.

— И?

— Нам нужно больше.

Он кивнул.

— Я могу это обеспечить.

Анна посмотрела на него.

— Я знаю.

Пауза.

И в этой паузе было больше, чем разговор о коже.

— Вы не спрашиваете разрешения, — сказал он.

— Я предлагаю.

— Это почти одно и то же.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы можете сказать «нет».

Он чуть улыбнулся.

— И что будет?

— Я найду другой способ.

Он тихо засмеялся.

— Вы действительно опасны.

— Я полезна.

— Да, я уже слышал.

Он смотрел на неё.

И вдруг сказал:

— Подойдите.

Анна не двинулась сразу.

— Зачем?

— Подойдите.

Она встала.

Подошла.

Он протянул руку.

— Дайте.

Она дала ему свою ладонь.

Он перевернул её.

Провёл пальцами по коже.

По мозолям.

По тонким порезам.

Медленно.

Внимательно.

И это было… слишком.

Тихо.

Слишком близко.

— Это не от сегодняшнего дня, — сказал он.

— Нет.

— Вы работали.

— Да.

Он поднял на неё глаза.

— И много.

— Да.

Пауза.

Он не отпускал её руку.

— Вы не та, кем кажетесь.

— Я уже это слышала.

— Но теперь я понимаю это лучше.

Анна тихо сказала:

— И что вы с этим будете делать?

Он чуть сжал её пальцы.

— Пока — наблюдать.

— А потом?

Он наклонился ближе.

— Посмотрим.

И в этом «посмотрим» было столько всего, что у неё внутри стало теплее.

И опаснее.

Когда они вышли из мастерской, солнце уже клонилось к закату.

Снег на дворе стал серым, воздух — холоднее.

Дом ждал.

Как будто чувствовал, что внутри него что-то меняется.

— Сегодня будет ещё разговор, — сказал Рено, когда они поднялись на крыльцо.

— Я помню.

— Вы не передумали?

Анна посмотрела на него.

— Нет.

— Хорошо.

Он открыл дверь.

Пропустил её вперёд.

И это было мелочью.

Но важной.

Анна вошла.

И улыбнулась.

Потому что теперь она точно знала:

игра началась всерьёз.

И ни один из них уже не собирался останавливаться.

Дом встретил их теплом, светом и тем особенным вечерним гулом, который бывает только в большом жилом доме, где все уже устали, но день ещё не отпустил никого до конца. В горнице пахло тушёным мясом, луком, дымом, шерстью, воском и хлебом. На столе уже стояли миски. Алис, с засученными рукавами и красными от горячей воды руками, вытирала ложки полотенцем так яростно, будто лично мстила им за весь сегодняшний день. Жеро, привалившись плечом к косяку, что-то тихо говорил Мартену и оба тут же замолчали, едва увидели, что Анна и Рено вошли вместе.

Замолчали не потому, что были дураками.

А потому, что были не дураками.

Анна это заметила сразу.

И Рено заметил тоже.

Он не подал виду. Просто снял с плеч тёплый плащ и бросил его на скамью у стены так, будто делал это каждый вечер и ни один человек в доме не должен был придавать этому значения. Но значение всё равно было. Теперь каждый взгляд, каждое их короткое молчание, каждый шаг рядом сразу начинали жить отдельной жизнью.

— Что у вас лица, как у двух кур на исповеди? — сухо спросила Беатриса, не поднимая головы от котла.

Жеро первым пришёл в себя.

— Мы молчим от уважения, госпожа.

— Ты молчишь только когда жуёшь, — отрезала она. — А если уж заговорил, значит, опять зря.

Анна опустила взгляд, чтобы скрыть улыбку.

Рено посмотрел на мать.

— Всё спокойно?

— Настолько, насколько может быть спокойно в доме, где за три недели переставили половину вещей, заткнули щели, вытряхнули подушки, вылечили ребёнка и начали делать товар из того, что у нас годами валялось под ногами, — ровно сказала Беатриса. — Так что, нет. Не спокойно. Но терпимо.

Жеро хмыкнул в кулак.

— Она вас хвалит, — тихо бросил он Анне, пока нёс миски.

— Я всё слышу, — сказала Беатриса.

— Именно потому и шепчу.

— Шёпот у тебя как у пьяного осла.

— Зато искренний.

— Пошёл вон за хлебом.

Жеро расплылся в улыбке и, кивнув Рено, исчез в кладовой. Мартен молча сел у края стола и занялся ремнём, который, по мнению Анны, уже давно был просто предлогом сидеть в тепле и наблюдать за чужой жизнью с видом человека, которому всё равно. Ему, разумеется, не было всё равно. И это делало его почти симпатичным.

Матильду принесли не сразу. Она вышла сама — в новой тёплой накидке, бледная ещё, но уже без той стеклянной ломкости во взгляде, которая была вчера ночью. Волосы ей, видно, заплела Алис: две тонкие косички, чуть кривоватые, но старательные. Девочка увидела отца и остановилась, будто вдруг снова засомневалась, можно ли подойти.

Рено встал первым.

Не позвал.

Просто раскрыл руку.

Матильда секунду смотрела, потом пошла к нему. Не бегом. Не с визгом. Осторожно. Но уже без прежнего испуга. И когда он посадил её рядом с собой на лавку, придерживая за спину большой тёплой ладонью, в доме что-то стало на место.

Анна заметила, как Беатриса мельком перевела взгляд на сына, потом на внучку, потом на неё. И в этом взгляде было целое предложение, которое хозяйка дома, конечно, вслух не произнесла бы никогда: ну вот, теперь смотри, что ты натворила, девчонка; люди у меня тут, глядишь, ещё начнут чувствовать.

За ужином говорили мало. Не из неловкости — из усталости. Но молчание было уже не тяжёлым. Рено спрашивал про дорогу, про нижний двор, про овец, про соль и кожу. Мартен отвечал спокойно, по делу. Жеро вставлял свои замечания, половину из которых хотелось бросить в суп, но от этого стол только оживлялся. Алис, разнося еду, то и дело ловила слова на лету и делала вид, что вообще не слушает, хотя уши у неё, казалось, вытягивались с каждым новым предложением.

— Сколько ушло кожи в негодное? — спросил Рено.

— Меньше, чем прежде, — ответил Мартен.

— Потому что госпожа теперь на нас смотрит так, будто шкура ей лично исповедалась, — вставил Жеро.

— И что же шкура тебе наговорила? — сухо спросила Анна.

— Что жить с вами тяжело.

— Ты ещё не пробовал.

Матильда тихо прыснула в кружку, но быстро спрятала лицо.

Рено это заметил.

И тоже заметил, что девочка смеётся не одна, а на Аннины реплики.

Он поднял глаза на жену. Взгляд был короткий. Но достаточно долгий, чтобы Анна снова ощутила под кожей то странное, слишком живое тепло, которое весь день мешало ей думать ровно.

После ужина Беатриса отправила Алис с девочкой в комнату.

— Хватит ей на сегодня впечатлений, — сказала она. — А то ночью опять будет кашлять не от болезни, а от веселья.

— Я не кашляю от веселья, — тихо возразила Матильда.

— Ещё не хватало, чтобы начала, — буркнула Беатриса и поправила на ребёнке накидку так резко, будто хотела скрыть сам факт заботы.

Когда девочка ушла, дом сразу стал взрослее. Пустее. Даже огонь в очаге будто задышал иначе.

Жеро и Мартен поднялись, собираясь во двор — проверить собак, лошадей, закрыть сарай как следует на ночь. Рено, не глядя, сказал:

— Останьтесь потом. Поговорим о ярмарке.

— О большой? — сразу встрепенулся Жеро.

— О той, где можно продавать, а не только пить, — сухо ответил он.

— Вот это вы сейчас очень обидно.

— Значит, попадание точное.

Жеро поклонился так картинно, что даже Беатриса фыркнула.

Когда мужчины вышли, Анна поднялась собрать пустые миски, но Рено остановил её одним словом:

— Оставьте.

Не приказом. Не грубостью.

Просто голосом человека, привыкшего, что его слушают.

Анна обернулась.

— Почему?

— Потому что сейчас их уберут не вы.

— А кто? Святые?

— Нет. Алис. Или Жеро, если мать захочет его наказать.

— Тогда, возможно, стоит и правда оставить, — сказала Анна и снова села.

Беатриса, снимавшая с крюка котёл, оглянулась.

— Не надейся. Жеро я накажу иначе. А Алис и без того сегодня ног не чувствует.

Анна встала всё-таки, взяла две миски и понесла к бочке с водой у стены.

— Вот потому ваш дом и держится, — бросила она через плечо. — Потому что у вас все друг друга жалеют, но так, чтобы никто не заметил.

Беатриса замерла на полшага.

— Кто тут кого жалеет?

— О, конечно, никто. Просто девочка в новой накидке, Алис не стоит без сна вторую ночь, а Жеро до сих пор жив, хотя давно напрашивается.

— Последнее — упущение, — пробормотала Беатриса.

Рено сидел у стола и смотрел на них обеих. Молча. Очень внимательно.

Анна сполоснула миски, вытерла руки о полотенце и только теперь почувствовала, как сильно устала. День тянулся с рассвета, а мышцы между лопатками ныли так, будто там поселился особенно злой бес. Хотелось сесть, вытянуть ноги, закрыть глаза и хоть пять минут не быть никому нужной.

Она села у края стола.

И именно тогда Рено спросил:

— Когда вы спите?

Анна подняла на него взгляд.

— В промежутках между чужими несчастьями и вашими вопросами.

— Это не ответ.

— Это очень хороший ответ.

— Вы устали.

— А вы только заметили?

— Я заметил раньше. Просто хотел услышать, соврёте вы или нет.

Она склонила голову.

— И как? Соврала?

— Нет.

— Разочарование.

Он не улыбнулся.

Но в глазах вспыхнуло то самое живое, тёплое, опасное.

Беатриса, будто почувствовав, как меняется воздух, подхватила котёл и сказала:

— Я спать. Если кто-то из вас решит этой ночью сжечь дом от избытка чувств, будьте добры сделать это после рассвета. Мне нужно выспаться.

Анна уставилась на неё.

Рено медленно поднял бровь.

— Мать, — сказал он с тем самым тоном, в котором сразу слышались и привычка, и сдержанность, и тихое, почти сыновнее бессилие перед её языком.

— А что «мать»? — невозмутимо ответила Беатриса. — Думаешь, я ослепла? Мне не пятнадцать лет и не монастырь за плечами. Я вижу, когда взрослые люди смотрят друг на друга не как на корзину с репой. Спокойной ночи.

И ушла, оставив после себя запах дыма, воска и чистой победы.

Анна сидела неподвижно ещё несколько секунд.

Потом медленно закрыла лицо ладонью.

— Господи.

Рено тихо рассмеялся.

Низко. Почти себе под нос. Но этого было достаточно, чтобы у Анны отняло дыхание сильнее, чем от любого прикосновения.

— Вам смешно? — спросила она, всё ещё не убирая рук.

— Очень.

— Я сейчас серьёзно подумаю, не уехать ли мне в монастырь самой.

— Не успеете.

Она опустила руки и посмотрела на него.

Он сидел, чуть подавшись вперёд, опираясь локтями о стол, и огонь из очага ложился на его лицо тёплыми отсветами. Сильный нос, упрямый рот, светлые глаза, в которых обычно жила холодная внимательность, а теперь — живая, насмешливая теплота. И от этого он казался ещё опаснее.

— Вы всё время уверены, — сказала она.

— Не всё время.

— А когда нет?

— Сейчас.

Она замерла.

— Сейчас?

— Да.

Он выпрямился.

— Я не знаю, что с вами делать.

— Удивительно, — тихо сказала Анна. — Я как раз думала то же самое о вас.

Он поднялся.

Не торопясь. Но и не медленно. Просто встал, обошёл стол и остановился рядом. Не прикасаясь.

Анна тоже не двигалась.

Воздух между ними снова стал тесным.

— Вы сказали, — произнёс он негромко, — что любите заканчивать начатое.

— Было дело.

— Я тоже.

Она подняла голову.

— И?

— И я всё ещё помню наш вчерашний разговор.

— Какой именно?

— Тот, который вы не дали закончить у очага.

Он стоял так близко, что ей уже не нужно было всматриваться, чтобы видеть, как движется у него под кожей жила у виска. Она слышала его дыхание. Видела, как он смотрит — не только в глаза, не только на лицо. На рот. На шею. На руки, лежащие на столе.

И впервые за всё это время внутри у неё не просто потеплело.

Потянуло.

Живым, взрослым, совершенно не девичьим желанием сделать шаг самой.

Она не сделала.

Но и не отступила.

— Вы всегда так медлите? — спросила она тихо.

Он чуть склонился к ней.

— Только когда не хочу ошибиться.

— А я думала, вы не из осторожных.

— С вами — из осторожных.

— Это оскорбительно или лестно?

— Это правда.

Он поднял руку. Коснулся пряди волос, выбившейся у её виска. Пальцы были тёплые, жёсткие от дороги и работы. Провёл этой прядью по костяшкам, будто тоже тянул время. И Анна вдруг поняла: он не холоден. Не медлителен. Просто слишком собран. Слишком привык сначала решать, а потом делать. И сейчас его сдерживает не равнодушие.

Контроль.

Она тихо сказала:

— Вы опять проверяете, не шарахнусь ли я.

— Да.

— Напрасно.

— Я хочу знать наверняка.

— Тогда хватит хотеть.

И сама подалась к нему совсем немного. Едва заметно. Настолько, что другой, возможно, и не увидел бы. Но Рено увидел.

Глаза его потемнели не цветом — вниманием.

И вот тогда он наконец поцеловал её.

Без нежности. Без жестокости. Без долгой прелюдии, которая была бы здесь смешна. Просто взял её лицо ладонью и коснулся рта так, будто уже давно принял решение и теперь не собирался притворяться, что это ошибка.

Поцелуй был коротким.

Первый.

Но от него у Анны сразу стало тесно в груди, как будто воздух в горнице вдруг закончился.

Он отстранился всего на дюйм.

Смотрел.

И в этот миг она поняла, что если сейчас скажет хоть одно насмешливое слово, то всё испортит — не между ними, а в себе самой.

Поэтому просто подняла руку, положила ему на шею и поцеловала в ответ.

Вот тогда всё изменилось окончательно.

Потому что второй поцелуй уже не был проверкой.

Он стал признанием.

Рено притянул её ближе — без резкости, но так, что она почувствовала всю силу его тела, всё тепло, всё напряжение, которое он держал в себе с самого вечера. Анна не думала. Не анализировала. Не сравнивала. Она просто отвечала, и от этого становилось только яснее: да, вот это — живое. Настоящее. Взрослое. Не игра.

Когда он оторвался от её губ, она уже стояла между его колен, а его ладони лежали у неё на талии, тяжёлые и тёплые даже сквозь ткань.

— Вот теперь, — хрипло сказал он, — я верю, что вы не боитесь.

Анна дышала чуть чаще обычного.

— Слишком поздно для открытий.

Он коротко усмехнулся.

Потом медленно провёл пальцами по шнуровке на её боку.

Не развязывая. Просто чувствуя ткань.

— Я помню, — сказал он совсем тихо, — нашу первую ночь.

Анна замерла.

— Я тоже.

Он поднял на неё взгляд.

— Нет. Не так, как я.

В голосе не было упрёка. Только память. Тяжёлая. Неприятная.

— Тогда, — продолжил он, — в эту комнату вошла женщина, которая смотрела на меня так, будто хочет плюнуть мне в лицо. Я решил, что передо мной беда, привязанная к дому за приданое. И не ошибся.

Анна опустила глаза.

— А теперь?

Он помолчал.

Потом сказал:

— Теперь передо мной беда, от которой я не хочу отходить.

Она не удержалась и тихо рассмеялась, уткнувшись лбом ему в плечо.

— Удивительно лестно.

— Я не умею иначе.

— Я уже поняла.

Он коснулся губами её виска, потом щёки. Не торопясь. Словно теперь, когда первый барьер рухнул, ему хотелось узнать её не только взглядом. Анна чувствовала и его осторожность, и сдержанное, почти злое желание. И это сочетание сводило с ума сильнее любой поспешности.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы смотреть ему в лицо.

— Вы опять собираетесь остановиться? — спросила она.

Он улыбнулся одним уголком рта.

— А вы этого хотите?

— Нет.

Честно.

Прямо.

Без жеманства.

Рено закрыл глаза на секунду. Потом встал.

И когда выпрямился во весь рост, Анна снова остро почувствовала, какой он большой, сильный, тесный для этой комнаты и для её спокойствия.

Он провёл ладонью по её спине.

Ниже.

Медленно.

Потом остановился.

— Тогда пойдём, — сказал он так, будто речь шла о чём-то совершенно простом и давно решённом.

— Куда?

— В мою комнату.

Анна подняла брови.

— А я думала, вы теперь осторожный.

— Я и так слишком долго был осторожным.

Это было сказано так ровно, что у неё внутри всё отозвалось горячо и сразу.

Он не тащил её. Не торопил. Просто взял за руку и повёл через коридор. И от этого короткого, тёплого прикосновения ладони к ладони было больше интимности, чем если бы он подхватил её на руки.

Его комната оказалась не слишком больше её собственной. Просто иначе устроенной. Здесь пахло кожей, снегом, лошадью, мылом и мужчиной, который редко бывал дома, но всё равно оставался здесь хозяином. Кровать — шире. У стены — сундук с коваными углами. На крюке — плащ. У окна — стол, на котором лежали нож, ремень, маленькая деревянная чаша и какие-то бумаги. Всё просто. Ничего лишнего. Но порядок здесь был его — жёсткий, ясный, почти суровый.

Анна успела отметить это одним взглядом. Потом Рено закрыл дверь.

И больше она уже не рассматривала комнату.

Он подошёл к ней не сразу. Снял ремень с ножом, бросил на стол. Снял через голову шерстяную рубаху, и Анна невольно задержала дыхание. Не от девичьего смущения. От того, что тело у него было именно таким, каким и должно быть у мужчины, который живёт не в песнях. Широкие плечи, плотные руки, тёмная дорожка волос на груди, шрам у ребра, ещё один — выше бедра. Всё настоящее. Без украшений. Без мягкости.

Он увидел, как она смотрит.

— Что? — спросил негромко.

— Вас много, — честно ответила она.

Он рассмеялся.

Низко. Глухо.

— Боюсь, это уже не исправить.

— Я и не прошу.

Она сама подошла ближе. Коснулась пальцами шрама у ребра. Провела осторожно. Кожа под ладонью была тёплая, живая.

— Это от чего?

— Кабан. Три зимы назад.

— У вас странные развлечения.

— У вас, как я вижу, тоже.

Рука его легла ей на затылок. Не жёстко. Уверенно. И в следующую секунду он снова поцеловал её — уже глубже, без остатка прежней сдержанности.

Больше они не разговаривали.

Почти.

Только отдельные слова, выдохи, короткие резкие реплики между поцелуями и одеждой, которая внезапно оказалась слишком сложной, лишней, мешающей.

— Стойте.

— Не хочу.

— Здесь узел…

— К чёрту узел.

— Вы невежливы.

— А вы медлите.

— Я? Это вы…

И снова поцелуй.

И смех — короткий, сбитый дыханием.

И всё это было именно тем, чем и должно было быть между мужем и женой, которые слишком долго смотрели друг на друга через лёд, недоверие, дом, людей, прошлое и собственную гордость.

Не нежная сказка.

Не робкое начало.

Столкновение двух взрослых, сильных людей, которые уже устали делать вид, что их не тянет друг к другу.

Когда он уложил её на постель, Анна успела только вцепиться пальцами ему в плечи и подумать, что вот теперь всё действительно изменится — не в доме, не в мастерской, не в отношениях со свекровью, а глубже, куда уже не доберётся никакая ирония.

Рено двигался без суеты. Не потому, что был холоден. Потому что всё делал основательно, даже в этом. И в этой взрослой, спокойной уверенности было столько силы, что у Анны кружилась голова не от страха, а от того, как правильно всё ощущалось. Его вес. Его руки. Его рот у неё на шее. Его тихое, почти злое дыхание у виска.

Он один раз остановился, посмотрел ей в лицо.

— Анна.

Просто имя.

Но так, будто спрашивал не разрешения, а правды.

Она подняла на него взгляд.

— Да.

Больше слов не понадобилось.

Когда всё закончилось, она лежала, слушая, как у неё в ушах стучит кровь, и чувствовала себя не усталой, а словно наконец-то пойманной самой собой в моменте, где не нужно было ничего объяснять. Ни прошлую жизнь. Ни новый дом. Ни умение работать руками. Ни страхи. Ни надежды.

Рено лежал рядом на боку, подперев голову рукой, и смотрел на неё так открыто, что это было почти труднее выдержать, чем весь предыдущий час.

Анна повернула голову.

— Что?

— Смотрю.

— Это я уже заметила.

— И?

— И если вы будете смотреть так дальше, я решу, что хорошо справилась.

Он усмехнулся.

— Вы и в постели не перестаёте спорить.

— Я последовательная.

— Это я тоже заметил.

Он протянул руку, провёл костяшками по её щеке, по линии шеи.

— Теперь шаблон не сходится совсем, — сказал он тихо.

Анна приподняла бровь.

— Какой шаблон?

— Той женщины, которую мне отдали.

Она помолчала.

Потом ответила так же тихо:

— Её и не было никогда. Не по-настоящему.

Он долго смотрел ей в лицо.

— Я хочу знать о вас всё.

— Это опасное желание.

— Для кого?

— Для вас.

— Поздно.

Он сказал это без улыбки, и от этого слово прозвучало не как игра, а как решение.

Анна отвела взгляд в сторону тёмного потолка.

— Не сегодня.

— Хорошо.

Он не настаивал.

Просто притянул её ближе, и она неожиданно легко устроилась у него под рукой, как будто её тело уже решило за неё всё самое важное.

За стенами дома стояла зимняя ночь. Где-то под навесом скрипнуло дерево. Во дворе тихо переступила лошадь. Дом дышал. Жил. Хранил в себе людей, тайны, тепло, шерсть, кожу, ребёнка с выздоравливающим горлом, сухую язвительность Беатрисы и теперь ещё это — новую, горячую, опасную близость, о которой утром все, конечно, будут молчать, но поймут всё сразу.

Анна усмехнулась в темноту.

— Если ваша мать увидит моё лицо, она меня съест.

— Не успеет.

— Вы так уверены?

— Я вырос с ней в одном доме.

— Тогда, может быть, мне всё-таки лучше в монастырь.

Он тихо рассмеялся, прижимая её крепче.

— Нет. Слишком поздно.

И на этот раз она была с ним совершенно согласна.