Невеста с придурью.

Глава 9.

Глава 9

Снег пришёл ночью.

Не бурей, не метелью — тихо, упрямо, как всё в этих горах. Утром двор был белый, ровный, будто его заново выровняли под линейку, и только чёрные следы сапог у сарая да у навеса показывали, что жизнь здесь не останавливается ни ради красоты, ни ради чьих-то удобств.

Анна стояла у окна в горнице и смотрела.

Свет был холодный, но ясный. Дым из трубы поднимался ровно. Крыша лежала под снегом тяжело, но уверенно. Под навесом темнели шкуры. И всё это — дом, двор, люди — выглядело иначе.

Не чужим.

Своим.

Она провела пальцами по оконной раме, по грубой древесине, по шероховатости, которая уже перестала казаться ей недостатком.

И вдруг поймала себя на том, что думает не о том, как здесь выжить.

А о том, как здесь жить.

— Госпожа, вы опять разговариваете с домом? — раздался за спиной голос Жеро.

Анна даже не обернулась.

— Нет. Я пытаюсь понять, почему он до сих пор стоит, несмотря на вас.

— Мы его любим.

— Вы его мучаете.

— Это одно и то же.

Она усмехнулась.

— Тогда неудивительно, что он скрипит.

Жеро хмыкнул, прошёл мимо и с грохотом поставил у стены ящик.

— Сегодня они могут уже спуститься ниже, — сказал он. — Если дорогу не заметёт.

Анна медленно обернулась.

— Ты это уже третий раз говоришь.

— Потому что третий раз проверяли.

— И каждый раз надеешься, что я начну нервничать?

— Я надеюсь увидеть, как вы побледнеете.

— Разочарую тебя. Я не из тех, кто падает в обморок от мужчины.

— Посмотрим, — весело бросил он.

Но в его голосе уже не было прежней насмешки.

Там было ожидание.

Как и у всех.

День шёл напряжённо.

Не внешне — работа была обычной: кормить, топить, разбирать, сушить, носить. Но внутри дома стояла та едва уловимая натянутость, которая появляется перед приездом хозяина.

Даже воздух был другой.

Собранный.

Алис не роняла миски. Мартен проверял дверь у сарая дважды. Жеро ругался тише. Даже баран, казалось, перестал смотреть на всех с привычным презрением и просто жевал.

Беатриса была спокойнее всех.

Но это было то спокойствие, за которым скрывается контроль.

Она ходила по дому, не торопясь, но ни одна мелочь не ускользала: где грязь, где складено плохо, где щель, где тряпка висит не так. И если раньше она просто замечала — теперь она говорила.

— Это убери.

— Это передвинь.

— Здесь грязно.

— Это можно лучше.

И никто не спорил.

Анна наблюдала за ней.

И вдруг поняла: это не напряжение.

Это подготовка.

Дом собирался.

Как человек перед встречей.

К обеду в мастерской стало ещё чище.

Настил закрепили. Шкуры висели ровнее. Инструменты лежали на местах. Даже Гуго перестал ворчать на каждом шагу и только иногда бурчал себе под нос, но уже без злости.

Анна стояла у верстака.

Перед ней лежала пара рукавиц.

Готовая.

Она провела пальцами по шву.

Ровный.

Чёткий.

Красивый.

Не просто вещь.

Работа.

Её.

И в этот момент что-то внутри щёлкнуло.

Не громко.

Но так, что мир на секунду словно сместился.

Запах.

Тот же.

Но другой.

Кожа.

Но не эта.

Гладкая. Тёплая. Дорогая.

Свет — ярче.

Руки — быстрее.

И голос.

— Ань, ты опять за ночь сделала больше, чем я за неделю.

Она резко вдохнула.

Мастерская исчезла.

Перед глазами — стол.

Современный.

Чистый.

Кожа — идеально выделанная.

Нож — другой.

Лёгкий.

Точный.

Её руки.

Не эти.

Другие.

Но те же.

— Ты не просто шьёшь, ты… чувствуешь.

Она моргнула.

И снова — холод, дым, шерсть, голоса.

Жеро.

Мартен.

Гуго.

Дом.

Но внутри уже не было пустоты.

Внутри была память.

Резкая.

Живая.

Не обрывки.

Целое.

Она пошатнулась.

— Госпожа? — сразу сказал Мартен.

Анна схватилась за край стола.

— Всё нормально.

Но голос был не её.

Слишком тихий.

Слишком далёкий.

— Сядьте, — сказал он уже жёстче.

— Не надо.

Но тело не слушалось.

Она всё-таки села на лавку.

Руки дрожали.

Перед глазами всё ещё стоял другой свет.

Другой мир.

Её мастерская.

Её работа.

Её жизнь.

Она знала.

Теперь знала.

Не просто чувствовала.

Помнила.

Она — не просто женщина, попавшая в чужое тело.

Она — мастер.

Кожевник.

Создатель.

Человек, который работал руками и жил этим.

И это знание ударило сильнее, чем сама река.

— Воды, — коротко сказала она.

Алис уже несла кружку.

Анна сделала глоток.

Холодная.

Настоящая.

Здесь.

Она закрыла глаза.

И медленно выдохнула.

— Всё, — сказала она через минуту. — Прошло.

Жеро смотрел на неё внимательно.

— У вас лицо было такое, будто вы видели дьявола.

Анна открыла глаза.

— Хуже.

— Что может быть хуже?

Она посмотрела на рукавицы.

— Себя.

Мартен не стал спрашивать.

Он просто кивнул.

И это было лучше любых слов.

В доме она появилась позже.

И сразу почувствовала — что-то изменилось.

Не в доме.

В ней.

Она шла по горнице и видела всё иначе.

Не просто как хозяйка.

Как человек, который знает цену работе.

Каждому шву.

Каждой вещи.

Каждому движению.

Матильда сидела у стола.

Уже без платка.

С куклой.

И рисовала чем-то на доске.

Анна остановилась.

— Что это?

— Это дом, — серьёзно сказала девочка.

— Наш?

— Да.

Анна посмотрела.

Криво.

Просто.

Но с трубой.

С дверью.

И с маленьким человечком рядом.

— А это кто?

Матильда пожала плечами.

— Я.

Потом подумала.

И дорисовала ещё одного.

— А это вы.

Анна не сразу ответила.

— Почему я такая большая?

— Потому что вы… — девочка замялась. — вы всё делаете.

Анна тихо выдохнула.

— Понятно.

Вечером Беатриса позвала её.

Не в горницу.

В свою комнату.

Там было темнее.

Тише.

И пахло иначе — сушёными травами, воском и старым деревом.

На столе лежал пергамент.

Чернила.

Перо.

— Сядь, — сказала Беатриса.

Анна села.

— Я пишу письмо, — продолжила она. — Твоим родителям.

Анна подняла брови.

— С какой целью?

— Поблагодарить.

Тишина.

— За что?

Беатриса посмотрела на неё.

И впервые — без насмешки.

— За невестку.

Анна замерла.

— Это шутка?

— Нет.

— Тогда это… неожиданно.

— Мне тоже.

Она взяла перо.

— Я напишу, что ты оказалась не тем, чем тебя считали.

Анна усмехнулась.

— Они удивятся.

— Пусть.

Перо заскрипело по пергаменту.

Медленно.

Уверенно.

Анна сидела молча.

И вдруг представила.

Дом.

Там.

Тот.

Где её считали грязной.

Глупой.

Ненужной.

Мачеха.

Отец.

Лица.

И письмо.

Читают.

Медленно.

Сначала недоверие.

Потом — пауза.

Потом — взгляд друг на друга.

— Это… о ней?

— О ней.

— Не может быть.

Анна тихо хмыкнула.

— Может.

Беатриса, не поднимая головы, сказала:

— Ты смеёшься.

— Я представляю.

— Что?

— Как у них лица вытянутся.

— Это будет полезно.

Анна кивнула.

— Очень.

Пауза.

Перо скрипело.

Свеча тихо трещала.

— Завтра отправим, — сказала Беатриса.

— Хорошо.

Она отложила перо.

И посмотрела на Анну.

— Ты изменилась.

Анна спокойно ответила:

— Нет.

— Нет?

— Я стала собой.

Тишина.

Беатриса медленно кивнула.

— Тогда посмотрим, как это выдержит дом.

Анна встала.

— Уже выдерживает.

И вышла.

Ночью она снова стояла у окна.

Снег.

Тишина.

Дым.

Дом.

Но теперь она знала.

Кто она.

Не до конца.

Но достаточно.

И где-то там, за перевалом, ехал человек.

Который скоро это увидит.

Анна улыбнулась.

— Вот теперь будет интересно.

И это было правдой.

Она не легла сразу.

Комната уже не казалась ей просто местом, где можно переждать ночь. Теперь она видела её — по-настоящему.

Низкий потолок, закопчённый у балки. Грубые доски стен, между которыми всё ещё тянуло холодом, несмотря на заткнутые шерстью щели. Кровать — широкая, но жёсткая, с матрасом, набитым неравномерно, так что тело проваливалось в одном месте и упиралось в другом. На лавке у стены — сундук с одеждой, тяжёлый, тёмный, с потёртыми углами. У окна — узкий стол, на котором лежали сложенные куски ткани, иглы, моток ниток и нож.

Её нож.

Анна подошла ближе и провела пальцами по лезвию.

Хороший.

Но можно лучше.

Она тихо выдохнула и села на край кровати.

Теперь всё было иначе.

Не просто «надо сделать», а — как сделать.

В голове выстраивались линии, движения, решения. Где усилить, где заменить, где переставить. Где люди тратят силы зря. Где можно сделать проще.

Где можно заработать.

Она откинулась назад, закрыла глаза… и не заметила, как уснула.

Проснулась она резко.

От звука.

Не громкого — сдавленного, как будто кто-то пытался не кричать.

Анна открыла глаза.

Темно.

Свеча почти догорела.

Сначала она не поняла.

Потом — ещё звук.

Из глубины дома.

Детский.

Срывающийся.

Она уже была на ногах.

Босиком по холодному полу, не думая, только чувствуя.

Дверь.

Коридор.

Темнота.

И снова — тот звук.

Матильда.

Анна толкнула дверь.

Комната девочки была меньше, чем её. Почти без мебели — кровать, лавка, маленький сундук. Окно затянуто тканью. В углу — кукла, брошенная на пол.

И на кровати — ребёнок.

Скрученный.

Сжавшийся.

Лицо красное, губы сухие, волосы прилипли ко лбу.

— Тише… тише… — шептала она сама себе, не ребёнку, а будто удерживая пространство.

Матильда дёрнулась, открыла глаза — мутные, испуганные.

— Не надо… — прошептала она. — Я не мешаю… я тихо…

Анна остановилась.

Вот это.

Не боль.

Страх.

Она медленно подошла.

— Ты не мешаешь, — тихо сказала она. — Ты болеешь.

— Меня… не будут ругать?

Анна присела рядом.

— Нет.

Девочка не поверила.

Это было видно.

Анна протянула руку.

Не сразу.

Медленно.

Чтобы не спугнуть.

Коснулась лба.

Горячо.

Слишком.

Она сжала губы.

— Давно?

Матильда закрыла глаза.

— Я не знаю…

Ложь.

Но не потому что хочет обмануть.

Потому что привыкла терпеть.

Анна резко выдохнула.

— Ладно.

Она поднялась.

— Жеро! — крикнула она уже громче.

Шаги.

Скрип.

Голос:

— Что случилось?!

— Воды. Горячей. Быстро.

Он не стал спрашивать.

Это уже было показателем.

Через минуту в комнате стало тесно.

Алис, растрёпанная, с глазами, полными паники.

Мартен — молча, но напряжён.

— Что с ней? — прошептала Алис.

— Жар, — коротко сказала Анна. — И давно.

— Я… я не знала…

— Ты не смотрела.

Жёстко.

Но без злости.

Факт.

Алис опустила глаза.

Жеро принёс воду.

Пар поднимался вверх, наполняя комнату теплом.

Анна уже действовала.

Без пауз.

Без сомнений.

— Тряпки.

— Чистые.

— Быстро.

Алис метнулась.

— Снимите с неё это, — Анна указала на тяжёлое одеяло. — Она варится.

— Но так же теплее…

Анна резко посмотрела.

— Она не мёрзнет.

Она горит.

Тишина.

Мартен первым подошёл и помог.

Матильда застонала, но не проснулась.

Анна намочила ткань, отжала и положила на лоб.

Девочка вздрогнула.

— Ш-ш-ш… — тихо.

Руки двигались сами.

Точно.

Чётко.

Как тогда.

Как раньше.

Она знала.

Не из книг.

Из опыта.

Из памяти.

— Нужно отвар, — сказала она. — Где у вас травы?

— У госпожи… у Беатрисы…

— Позови.

Алис замерла.

— Она… не любит, когда…

— Позови.

Голос стал ниже.

И в нём было что-то такое, от чего спорить не хотелось.

Через несколько минут в дверях появилась Беатриса.

Не сонная.

Собранная.

Как будто и не ложилась.

Она посмотрела на девочку.

На Анну.

На мокрую ткань.

На воду.

— Что происходит?

— Ребёнок болен, — спокойно сказала Анна. — И давно.

Беатриса не изменилась в лице.

— Здесь нет лекарей.

— Мне не нужен лекарь.

Пауза.

— Ты уверена?

— Да.

Беатриса медленно подошла ближе.

Посмотрела на Матильду.

Коснулась её руки.

Секунда.

Две.

— Жар сильный.

— Я знаю.

— И ты берёшься?

Анна подняла на неё глаза.

— Да.

— Если она умрёт…

— Она не умрёт.

Слишком быстро.

Слишком уверенно.

Но это была не бравада.

Это было знание.

И Беатриса это почувствовала.

Она выпрямилась.

— Травы в сундуке.

Слева.

— Какие?

— Сама посмотришь.

Анна кивнула.

— Хорошо.

Беатриса не ушла.

Она осталась.

Стояла в стороне.

Смотрела.

Не вмешиваясь.

Но не отводя глаз.

Травы пахли резко.

Горько.

Сухо.

Анна перебирала их руками.

И память снова шла.

Не вспышками.

Потоком.

Это — от жара.

Это — для дыхания.

Это — осторожно.

Это — не сейчас.

Она отобрала нужное.

— Вода кипит?

— Да.

— Давай сюда.

Жеро подал котелок.

Она бросила травы.

Перемешала.

— Немного настоится.

Она вернулась к девочке.

Тряпка уже нагрелась.

Снова — в воду.

Снова — на лоб.

На шею.

На запястья.

Матильда тихо всхлипнула.

— Я… не буду мешать…

Анна наклонилась.

— Ты уже помогаешь.

— Как?

— Ты дышишь.

Девочка едва заметно кивнула.

И впервые — не сжалась.

Часы тянулись медленно.

Но никто не уходил.

Алис сидела в углу.

Мартен стоял у двери.

Жеро — у стены.

Беатриса — рядом с окном.

И только Анна — двигалась.

Проверяла.

Меняла.

Следила.

Когда отвар был готов, она остудила его.

— Немного.

По чуть-чуть.

Она приподняла девочку.

Матильда не сопротивлялась.

Пила.

С трудом.

Но пила.

— Хорошо.

— Умница.

Слова выходили сами.

И это было странно.

И правильно.

Ближе к утру жар начал спадать.

Не резко.

Но заметно.

Дыхание стало ровнее.

Лоб — не такой горячий.

Анна сидела рядом.

Уже без сил.

Но не отходила.

Беатриса подошла.

Тихо.

— Жива будет.

Анна кивнула.

— Да.

Пауза.

— Ты не врала.

— Я и не собиралась.

Беатриса посмотрела на неё дольше, чем обычно.

— Интересно.

— Что?

— Кто ты.

Анна устало улыбнулась.

— Вам точно не понравится ответ.

— Я уже к этому привыкла.

Она развернулась.

И ушла.

А Анна осталась.

С девочкой.

С теплом.

С этим домом.

Который уже не был чужим.

И где теперь… было за кого бороться.

К утру дом словно выдохнул.

Не весело, не свободно — осторожно, будто после долгой ночи ещё не верил, что можно ослабить плечи. За мутным оконцем уже серел снег, крыши и двор лежали под тонкой белой коркой, а в комнате Матильды пахло горячей водой, мокрой тканью, травяным отваром и детским жаром, который, слава Богу, наконец-то перестал быть злым.

Анна сидела на низкой лавке у кровати, согнувшись так, что ломило спину. Волосы выбились из косы, платок съехал на плечи, пальцы пахли чабрецом, мятой и чем-то горьким, въевшимся в кожу. Глаза резало от бессонной ночи. Но Матильда дышала ровнее. Не с надрывом. Не с тем сухим, рвущим горло кашлем, от которого у Анны каждый раз поднималась внутри холодная злость на весь мир сразу. Девочка спала тяжёлым послеболезненным сном, влажная, бледная, с ресницами, слипшимися у внешних уголков, и кукла Лиз опять оказалась притиснута под бок, будто ребёнок уже бессознательно искал что-то привычное и живое.

Анна протянула руку, осторожно коснулась лба.

Тепло ещё держалось, но уже не жгло.

— Ну вот, — прошептала она так тихо, что сама едва услышала. — Уже не дурацкий костёр.

— Кого ты дурой назвала, ребёнка или болезнь? — сухо спросила из-за двери Беатриса.

Анна подняла голову.

Свекровь стояла в проёме, высокая, прямая, в тёмном платье и толстом сером плате поверх плеч. На её лице не было ни сна, ни жалости — только усталость женщины, которая тоже не ложилась толком и теперь не собиралась устраивать из этого подвиг. В руках у неё была маленькая миска и ломоть хлеба.

— Болезнь, — так же тихо ответила Анна. — Девочка здесь пока самая разумная из всех.

— Это ненадолго. Дети быстро портятся, если им потакать.

Но сказала Беатриса это без яда. Почти по привычке.

Она вошла в комнату, поставила миску на сундук, подошла к кровати и посмотрела на Матильду. Несколько мгновений просто смотрела. Анна видела этот взгляд впервые таким: без хозяйственного прищура, без сухого расчёта, без вечной готовности к неприятностям. Не мягкий — нет, Беатриса не была из мягких. Но человеческий. Тот редкий, короткий взгляд, который женщины позволяют себе только над спящими детьми или мёртвыми.

— Если к полудню не поднимется снова, значит, вытащили, — сказала она.

— Поднимется немного, — ответила Анна, поднимаясь с лавки и чувствуя, как немеют ноги. — Но уже не так. Надо будет ещё поить и следить, чтобы не вспотела зря под одеялом.

— Ты говоришь, как лекарь.

Анна потёрла затёкшую шею.

— Я говорю, как человек, которому не нравится, когда ребёнок горит, а взрослые стоят вокруг с лицом «ну, на всё воля Божья».

Беатриса скользнула по ней взглядом.

— Если бы я стояла с таким лицом, ты бы уже искусала мне всю душу.

— Вот именно. Пришлось бы работать.

На секунду в уголке губ Беатрисы дрогнуло. Не улыбка. Но её тень.

— Ешь, — сказала она, кивнув на миску. — На голодный желудок даже умные женщины делаются ещё злее.

— Я и сытая не сахар.

— Это заметно.

Анна взяла миску. Там была густая каша с тёплым молоком, чуть присоленная, как любили в этом доме. Простая, тяжёлая, дающая силу. От неё шёл пар, и вместе с ним в нос ударил вдруг такой знакомый, домашний запах еды, что Анна на миг закрыла глаза.

Кухня. Не эта. Другая. Плита. Чайник. Чужая рука у неё на талии. Смех. Утро.

Картинка мелькнула — и исчезла.

Анна медленно выдохнула.

Нет. Сейчас не туда. Сейчас — здесь.

Она ела, стоя у сундука, и смотрела на Матильду. На тонкую шею. На мягкие светлые волосы, мокрые у висков. На маленькую ладонь поверх одеяла. И вдруг так ясно увидела всю нелепость этого дома, всей этой эпохи, всей этой упрямой, суровой жизни, где шестилетний ребёнок уже умеет кашлять тише, чтобы не быть в тягость, что у неё заломило под рёбрами.

— Кто придумал держать её в этой комнате? — спросила она негромко.

Беатриса, стоявшая у окна и трогавшая край ткани, закрывающей стекло, даже не обернулась.

— Я.

Анна подняла глаза.

— Почему?

— Потому что здесь она не слышит мужиков, когда те приходят поздно и пахнут шкурами, дорогой и вином. Потому что здесь она не путается под ногами в горнице. Потому что здесь ей спокойнее.

— И холоднее.

— Да.

— И страшнее.

Теперь Беатриса всё-таки повернулась.

— Не всегда можно выбрать сразу всё, Анна.

Голос был ровный. Спокойный. И от этого упрёк в нём прозвучал сильнее, чем если бы она огрызнулась.

Анна опустила взгляд на кашу.

— Знаю.

— Нет, — тихо сказала Беатриса. — Пока ещё нет. Ты думаешь, что если видишь недоделанное, его можно исправить, и будет хорошо. Иногда можно. Иногда нет. Иногда приходится выбирать, какой холод терпеть. И кого от него прятать.

Анна медленно кивнула.

— Тогда мы сделаем здесь теплее.

— Сделаем.

И это короткое «мы» прозвучало почти оглушительно.

Анна подняла голову.

Беатриса уже смотрела на Матильду и, кажется, сама не заметила, что сказала.

Но слово было сказано.

И назад уже не заберёшь.

К полудню дом вернулся к жизни, но не к обычной. К той жизни, которая идёт тише после тяжёлой ночи. Жеро ругался уже не так звонко. Алис стучала посудой осторожнее. Мартен, проходя мимо комнаты Матильды, сбавлял шаг. Даже баран во дворе, по мнению Анны, блеял с меньшей злобой, хотя, возможно, она уже просто начинала очеловечивать скотину от недосыпа.

Она вышла в горницу, умыла лицо холодной водой так, что защипало кожу, поправила волосы и впервые за весь день оглядела дом не глазами сиделки, а хозяйки.

Свет сегодня был другой. После ночного снега он падал в окна гуще, холоднее, будто отражался от всего сразу. На столе лежала серая шерстяная ткань, рядом стояли две её вчерашние детские рукавицы — уже пара, ровная, добротная, без лишнего украшательства, но ладная. Возле очага на перекладине сохли полотенца. Над ним же висели пучки сушёных трав — полынь, чабрец, мята, ещё что-то горькое, густо пахнущее зимой и лечением. Вдоль стены, где раньше торчали кое-как засунутые вещи, теперь висели крюки, и на них было развешано всё так, что даже глазу становилось легче. Под лавкой стояли короба. У двери лежала новая толстая дорожка из грубой ткани, чтобы грязь не тащили по всему дому.

И всё же этого было мало.

Теперь, когда в ней проснулась и память, и вкус к делу, дом уже не просил — требовал продолжения.

— У тебя такое лицо, — сказал Жеро, входя с улицы, — будто ты сейчас начнёшь перестраивать стены.

— Не стены. Людей.

— Это сложнее.

— Я уже заметила.

Он посмотрел на неё внимательнее, потом кивнул в сторону комнаты Матильды.

— Как она?

— Живее тебя.

— Тогда всё хорошо.

Анна облокотилась о стол.

— Скажи мне лучше, сколько у вас внизу годных обрезков кожи.

Жеро моргнул.

— Вы сейчас про что?

— Про то, что если я ещё день буду смотреть на эти остатки без толку, у меня начнётся дурной нрав.

— Он у вас и так уже начался.

— Не спорю. Так сколько?

— Много. А что?

— Будем делать мелочь.

— Какую?

Она подняла одну рукавицу.

— Такую, за которую не стыдно взять деньги.

Жеро тихо свистнул.

— Госпожа, вы опасная женщина.

— Нет. Я просто не люблю, когда материал умирает зря.

— Кожа умерла сильно раньше.

— Не умничай.

Он расплылся в улыбке.

— Вот теперь я вас узнаю.

Но в глазах у него уже было не мальчишеское зубоскальство, а интерес. Тот самый, который появляется у людей, когда они вдруг понимают: затея не пустая, а может обернуться деньгами, теплом и меньшей усталостью.

После обеда Беатриса позвала её к себе.

Не в свою комнату. В кладовую.

Там пахло мукой, старым деревом, сушёными яблоками и холодом, который всегда живёт среди запасов. На столе у стены лежал пергамент, уже высохший после чернил.

— Прочти, — сказала Беатриса, подавая письмо.

Анна взяла лист.

Почерк был жёсткий, ровный, без излишеств. И в этих нескольких строках было столько сдержанного удара, что ей пришлось стиснуть губы, чтобы не улыбнуться слишком по-детски.

Беатриса благодарила Этьена Даммара за дочь, которая, по её словам, «оказалась не только красивее, чем было видно под дорожной грязью, но и полезнее, чем можно было ожидать». Дальше шло о том, что дом доволен, девочка прижилась, руки у неё не пустые, голова неожиданно на месте, а сам род Монревелей, видимо, получил больше, чем рассчитывал.

Анна дочитала и медленно подняла глаза.

— Это жестоко.

— Это честно.

— Для них это почти оскорбление.

— Тем лучше. Может быть, в следующий раз будут смотреть на дочь раньше, чем на сундук.

Анна прислонилась к столу плечом и, к своему стыду, всё-таки представила это.

Отцовский дом. Тяжёлый стол. Мать — сухая, ровная, как натянутая нить, с тем самым лицом, на котором годами жило одно только умение стыдиться за других. Отец — красный, сильный, уверенный, что людей можно считать как тюки с товаром. Письмо. Печать. Чтение. И пауза.

Та самая, когда обоим кажется, что над ними смеются, но возразить нечего.

У Анны даже в груди потеплело от этого зрелища.

— Ты сейчас наслаждаешься, — констатировала Беатриса.

— Совсем немного.

— Лгунья.

— Ничего подобного. Я наслаждаюсь сильно.

Беатриса коротко фыркнула.

— Я отправлю с попутным человеком вечером. Завтра к ним письмо не дойдёт, но путь уже начнёт.

Анна сложила лист обратно.

— Пусть читают медленно. Так полезнее.

— Не сомневаюсь.

Помолчав, Беатриса добавила:

— Если Рено увидит эти рукавицы и не будет дураком, он поймёт, что их можно пустить дальше.

Анна перевела на неё взгляд.

— Вы уже думаете, как продавать.

— Я всегда думаю, как продавать. Иначе этот дом давно бы ел одну кору.

— Я хочу посмотреть всё, что осталось внизу. Не только годное. Всё.

— Зачем?

— Затем, что из половины вашего «почти никуда не годится» можно делать малое. Если хорошо подать.

Беатриса прищурилась.

— Что значит «подать»?

Анна на секунду замялась, потому что слово было из той, другой жизни. Из ярмарок, заказов, клиентов, витрин. Но мысль уже пошла.

— Сделать так, чтобы вещь выглядела не как остаток, а как задумка, — медленно сказала она. — Не жалкая мелочь из того, что не вышло, а полезная вещь. Которую хочется взять.

Беатриса смотрела очень внимательно.

— Ты и правда видишь это.

— Да.

— И давно?

Анна медленно выдохнула.

Вот он, момент, которого она и ждала, и боялась.

— Со вчерашнего дня — ясно. До этого было… как будто руки знают раньше головы.

— А теперь?

— Теперь я помню.

Тишина в кладовой стала густой. Слышно было, как где-то за стеной Жеро роняет что-то тяжёлое и ругается сквозь зубы. Как в сенях проскрипела дверь. Как в углу тихо шуршит мышь или мука осыпается с мешка.

Беатриса не отвела взгляд.

— Что именно?

Анна посмотрела на свои ладони.

Тонкие. Светлые. Сейчас — немного красные от горячей воды и шерсти. Но уже не чужие.

— Я работала с кожей. Шила. Делала вещи. Хорошие. На заказ. И не только на заказ. — Она подняла глаза. — В моей… прежней жизни.

Беатриса молчала.

— Не спрашивайте, как это всё случилось, — тихо сказала Анна. — Я не отвечу. Не потому что не хочу. Потому что сама до конца не понимаю. Но то, что я умею, — настоящее. И это не игра.

Беатриса стояла очень прямо. Потом медленно кивнула.

— Хорошо.

И только.

Ни креста. Ни «Господь милуй». Ни «дьявол тебя подменил». Ни паники.

Анна моргнула.

— Хорошо?

— А что ты хотела? Чтобы я побежала к священнику? — В голосе Беатрисы даже прозвучала лёгкая усталость. — У меня дом, ребёнок, кожа, люди и снег на крыше. Если Господь решил прислать мне невестку с памятью о ремесле, я не настолько глупа, чтобы жаловаться.

Анна смотрела на неё несколько секунд. Потом не выдержала и тихо рассмеялась — хрипло, от усталости, но искренне.

— Вы страшная женщина.

— Зато полезная.

— Это уж точно.

— Иди вниз, — сказала Беатриса. — Пока я не передумала и не решила, что всё это сон от недосыпа.

Анна кивнула и вышла.

У двери она вдруг остановилась. Обернулась.

— Почему вы мне верите?

Беатриса подняла на неё тяжёлый, спокойный взгляд.

— Потому что ты не просишь у меня поклонов. Ты просишь кожу, время и возможность работать. Лжецы просят не этого.

И снова занялась письмом.

В нижнем дворе было холоднее, чем наверху. Снег здесь уже затоптали, и он превратился в грязноватую кашу, в которой тонули сапоги. Из мастерской тянуло дубильными отварами, мокрой шкурой, дымом и мужской работой.

Жеро уже ждал, опираясь плечом о косяк.

— Ну что? — спросил он. — Нас ждёт богатство?

— Нас ждёт труд, — ответила Анна.

— Вот почему я вас боялся.

Гуго вынес короб с обрезками. Потом ещё один. И ещё.

И Анна увидела, сколько у них добра умирало просто потому, что никто не смотрел на него как следует. Полосы мягкой кожи. Куски потоньше. Плотные спинки. Небольшие почти идеальные лоскуты, которые не подходили на крупное, но были прекрасны для малого.

Она встала над этим богатством, как жадный полководец над новой землёй.

— Господи, — пробормотал Жеро. — У неё опять это лицо.

— Не мешай, — отрезала Анна. — Я считаю.

— Что?

— Ваше спасение.

Гуго засмеялся.

— Ну считай, госпожа. Мы посмотрим.

До самого вечера они перебирали, откладывали, сортировали. Анна велела принести шнуры, проверить тонкие иглы, найти ещё две формы для ладони поменьше, достать плотное полотно для подкладок. Мартен, не споря, приносил. Жеро подшучивал, но делал. Гуго ворчал, но уже с тем стариковским уважением, которое дороже похвалы.

И чем дольше она работала, тем яснее видела дорогу вперёд.

Не огромную. Не сказочную. Реальную.

Сначала малое. Потом лучшее качество. Потом — ярмарка. Потом — имя. Не её. Дома.

Монревелей.

К вечеру, когда пальцы уже ныли, а спина требовала лечь и умереть красиво, Анна подняла первую готовую вещь нового замысла.

Небольшой детский кошель на шнурке.

Мягкий. Добротный. С ровным швом. С аккуратно обрезанным краем. Ничего лишнего. Но в нём уже была та самая ладность, от которой вещь хочется взять в руки и не выпускать.

Жеро присвистнул.

— Это уже на продажу.

— Конечно.

— И кто купит?

— Любая женщина, у которой есть дочь или мелкие монеты.

Гуго взял кошель, потёр большим пальцем шов, взвесил в руке.

— За такое и цену спросить не стыдно.

Анна почувствовала, как внутри разливается тихое, тяжёлое удовольствие.

Да.

Вот это и было её.

Не просто латать. Создавать.

На обратной дороге наверх она едва держалась на ногах от усталости. Снег под сапогами скрипел. Над двором стояла синяя зимняя темнота. В окнах дома теплился свет.

И вдруг, когда она уже поднималась по ступеням крыльца, из-за ворот донёсся звук.

Не громкий.

Но такой, от которого весь двор будто вскинул голову.

Конский фырк.

Потом — скрип полозьев или колеса по смерзшейся дороге.

Потом — мужской голос, короткий, низкий, едва различимый из-за ветра.

Жеро замер.

Мартен, вышедший с поленом из сарая, резко выпрямился.

А из горницы, словно и не ждала, но всё это время слышала иначе, вышла Беатриса.

Она не побежала. Не ахнула. Просто встала на крыльце рядом с Анной.

И сказала очень спокойно:

— Похоже, ждать осталось недолго.

Анна не шевельнулась.

Но сердце у неё ударило так сильно, что она почувствовала этот удар в горле.

За воротами снова послышался голос.

Теперь ближе.

Ещё не сам Рено.

Но уже весть о нём. Уже дорога, уже люди, уже дыхание возвращения.

Дом Монревелей будто весь собрался в одну точку.

И Анна, стоя на крыльце среди холода, дыма, снега и собственного неожиданно жаркого волнения, вдруг с такой ясностью поняла, что следующая встреча уже не будет той, прежней, что даже пальцы похолодели.

Тогда он видел позор, грязь и невесту, от которой ждали неприятностей.

Теперь он увидит дом, который начал меняться.

Ребёнка, который выжил.

Кожу, которая стала приносить смысл.

И её.

Совсем другую.

Беатриса чуть повернула голову и, не глядя на Анну, сказала:

— Только не вздумай сейчас упасть в обморок. Я этого не люблю.

Анна усмехнулась, не отрывая глаз от ворот.

— Поздно. Я уже выбрала более достойный способ опозориться.

— Хотелось бы знать какой.

— Пока не решила. Но у меня есть ночь.

И Беатриса, к удивлению Анны, тихо, очень коротко рассмеялась.

А за воротами опять фыркнула лошадь.