Невеста с придурью.

Глава 2.

Глава 2

2026 год

— Нет, мама, если ты ещё раз скажешь слово «химия», я сама тебя в этот порошок заверну и постираю.

Анна, не поднимая головы, прикусила нитку зубами и резко потянула, отрывая её от кожи. Шов лёг ровно, плотно, как она и хотела. Тонкая полоска тёмно-коньячного меха легла вдоль края мягкой кожаной варежки, и вещь сразу стала выглядеть так, будто её купили не на ярмарке мастеров под дождём, а в дорогом шоуруме, где продавщицы смотрят на тебя с лицом «вы вообще можете себе это позволить?».

— Я не говорю «химия», я говорю — яд, — спокойно ответила женщина у окна и, не оборачиваясь, стряхнула в чашку горсть сушёной мяты. — Ты вообще понимаешь, чем ты дышишь? Чем ты мажешься? Чем моешься?

— Я понимаю, что у меня есть клиентка, которой надо спасти белую дублёнку после вина, мандаринов, двух детей и одного развода, — Анна подцепила ножничками край шва и откинулась на спинку стула. — И если я начну мыть кожу твоим настоем из коры, сена и святого духа, меня потом же этой дублёнкой и задушат.

— Ты смеёшься, а потом будешь болеть печенью.

— Мама, я не нюхаю растворитель ложкой.

— Пока не нюхаешь.

Анна закатила глаза и подняла голову. За окном стоял конец апреля — не тот ласковый, открытка-цветочки, а тот, который вечно в грязи, с холодным ветром и неожиданным солнцем. Во дворе старого дома дрожали от сквозняка пластиковые бутылки, надетые на молодую рассаду. У крыльца темнели ящики с землёй, моток поливочного шланга лежал, как усталая змея, а у сарая стояли две огромные бочки, одна с дождевой водой, вторая — с каким-то травяным настоем, который свекровь гордо называла «живым удобрением», а Анна — «ферментированной пыткой для носа».

Мастерская занимала бывшую летнюю кухню на даче. Когда-то здесь готовили на плитке, варили варенье и сушили яблоки, теперь же вдоль стены стояли стеллажи с рулонами кожи, коробками фурнитуры, банками воска, нитками, ножами, пробойниками, выкройками, молниями, меховыми обрезками, ременными пряжками и пакетами с заказами. У окна — швейная машина, хорошая, тяжёлая, надёжная, рядом — маленькая лампа, увеличительное стекло и чашка остывшего кофе. Запах стоял любимый: кожа, мех, воск, древесная пыль, крепкий кофе, немного железа и — из-за открытой двери — влажная земля и первые побеги укропа.

Анна этот запах любила почти так же, как тишину после сообщения клиента «вау, это лучше, чем было». В такие моменты ей казалось, что мир если и не прекрасен, то хотя бы терпим.

— Ты опять сидишь сутками, — сказала свекровь, не оборачиваясь. — Поясницу сорвёшь.

— Какой трогательный переход от «яд» к «пояснице».

— Я женщина последовательная. Сначала душа, потом спина.

Анна усмехнулась. Со свекровью у них были отношения странные, местами даже смешные. Они не были подругами и, если честно, не стремились к этому. Просто обе были слишком деятельными, слишком уверенными в собственной правоте и слишком упрямыми, чтобы тихо существовать рядом. Первая неделя после свадьбы с Ильёй прошла под лозунгом: «Кто из нас тут хозяйка?» Вторая — под лозунгом: «Почему у вас вся кастрюля сковородок не по размеру?» Третья — под знаком сепарации мусора, когда Анна едва не ушла из дома с пакетами и своим чувством достоинства, а свекровь — с выражением лица «я родила сына, а получила ещё одну больную на голову женщину».

Потом они каким-то чудом договорились. Не о любви — о правилах. Свекровь не лезла в мастерскую с мокрыми тряпками и нравоучениями про «надо было выбрать бухгалтерию, а не кожу». Анна не трогала баночки с сушёными травами, развешанные в доме, и не комментировала фразы вроде «мы теперь хлеб едим только на закваске, дрожжи портят кишечник и карму». Обе соблюдали дистанцию, обе язвили, обе временами были невыносимы, и обе почему-то прекрасно понимали друг друга в главном: дом должен работать, еда — быть вкусной, вещи — полезными, а мужчина в центре этого хозяйственного урагана вечно не догоняет, насколько ему повезло.

— Илья когда приедет? — спросила свекровь.

— Сказал, к вечеру. Если клиент не утопит его в канализации.

— У него руки золотые.

— У него характер кисельный, мама.

— Не кисельный, а мягкий.

— Ты это называешь «мягкий», я — «сыночка-корзиночка». Разница в формулировке.

Свекровь наконец повернулась. Она была сухощавая, подтянутая, с хорошими скулами, прямой спиной и тем видом особенной женщины за пятьдесят, которая умеет и пирог испечь, и человека взглядом обнулить. Волосы собраны в узел, лицо без косметики, руки пахнут мятой, землёй и мылом. Мыло она варила сама — с травами, глиной, маслами, какими-то своими священными ритуалами, и Анна, к собственному изумлению, давно уже пользовалась именно им, потому что оно действительно было хорошим.

— Ты над ним издеваешься, — заметила свекровь.

— Потому что могу.

— Потому что любишь.

— Не драматизируй.

— Я? Это ты три часа выбирала цвет нити для его перчаток.

Анна посмотрела на стол, где лежала почти готовая пара мужских перчаток из мягкой тёплой кожи — серо-коричневых, с тёмно-рыжей подкладкой. Крупная мужская ладонь, длинные пальцы, крепкое запястье. Она делала их не на заказ. Просто так. Потому что прежняя пара у Ильи давно умерла смертью храбрых в подвале какого-то новостроя, а ему было всё равно. Он ходил в этих растянутых, потерявших форму обносках с тем спокойствием мужчины, который и в пакете из супермаркета способен выглядеть так, будто это концептуальный выбор.

Илья вообще был человеком безобидным. Не дурак, не лентяй, не хам. Высокий, плечистый, с хорошими руками сантехника, спокойным взглядом, тёмно-рыжими волосами и привычкой говорить «да ладно, разберёмся» даже тогда, когда всё уже горело. Он не умел ругаться красиво, не любил конфликты, избегал ссор, и иногда Анне хотелось либо поцеловать его, либо слегка придушить чем-нибудь мягким. Потому что мужчине с таким ростом, с такими плечами и с таким лицом грех быть настолько покладистым.

— У него вкус как у бетонной стены, — сказала Анна. — Если я не выберу цвет нити, он наденет что угодно.

— Вот и хорошо. Не придирается.

— Это не хорошо. Это бесит.

Свекровь подошла ближе, посмотрела на перчатки и довольно хмыкнула.

— Красивые.

— Я знаю.

— Скромность сегодня тоже не твоя сильная сторона?

— А зачем? У меня есть сильные стороны поинтереснее.

Свекровь вскинула бровь. Анна невозмутимо взялась за следующую выкройку.

Она любила свою работу до дрожи в пальцах. Любила не только кожу и мех — любила возможность сделать из чужой затёртой, уставшей вещи что-то красивое, удобное, живое. Любила придумывать детали, сочетать фактуры, искать не очевидное. Могла полночи просидеть над одной сумкой, выбирая, какой будет кант, какая пряжка, нужен ли здесь тонкий меховой край или будет слишком. Могла внезапно остановиться посреди ужина, схватить салфетку и начать рисовать, если в голову приходила новая форма клапана или необычный способ соединить кожаные полосы. У неё не было модного образования, громкого имени, дизайнерской студии и глянцевых интервью. Были руки, глаз, вкус и упрямство. Иногда этого хватало больше, чем дипломов.

На стене над столом висели эскизы: жилетка с асимметричным запахом, короткая куртка с меховой спинкой, жёсткая поясная сумка, детские варежки с контрастным отворотом, подушки из грубого льна с кожаными вставками, декоративный короб для дров, плед с широким меховым кантом. На подоконнике лежали сухие веточки лаванды, кусок старого сукна и маленький глиняный горшок с тимьяном. Анна иногда брала травы у свекрови не потому, что внезапно уверовала в натуральное земледелие, а потому что запахи действительно работали. Лаванда в подушках. Мята в шкафу. Полынь от моли. Можжевельник для аромата в прихожей. Кожа, мех, дерево и травы — вместе это звучало так, как не звучал ни один магазинный освежитель воздуха.

Телефон завибрировал на столе. Анна схватила его, взглянула на экран и хмыкнула.

— Ну вот. Явление сантехнического Христа откладывается.

— Что опять?

— У клиента потекло там, где никто не ждал, — прочитала она. — «Зай, задержусь. Не ругайся. Купи, пожалуйста, хлеб». Посмотри, как изящно он вписал хлеб между катастрофой и просьбой о помиловании.

— Купишь.

— Конечно. Я же хорошая жена.

— Ты язва.

— А ты это говоришь с такой теплотой, что мне даже неловко.

Свекровь фыркнула, но улыбнулась в чашку. В этой улыбке было нечто знакомое. Не материнское, не дружеское — скорее уважение к хорошему удару. Они обе любили словесные шпильки. Просто мать Ильи делала это сухо и тонко, а Анна — с азартом и огоньком.

На кухне хлопнула дверь. С улицы тянуло холодом и запахом мокрой земли. Анна потянулась, выгнула спину, чувствуя, как затекли плечи, и вышла вслед за свекровью в дом.

Дача была не дача в классическом смысле слова, а маленький старый дом на участке за городом, купленный ещё отцом Ильи в девяностых. Дом был деревянный, с пристроенной верандой, печью, узким коридором и низкими потолками. В нём не было ничего красивого в журналовом смысле. Но было то, что Анна любила больше: возможность переделывать. Здесь уже исчезли облезлые клеёнки, страшные ковры и тяжёлые, пахнущие пылью шторы. Появились светлые льняные занавески, полки для банок, ящики для хранения, деревянные короба, плетёные корзины, длинные лавки с подушками, новый крючок для трав на кухне, аккуратные банки со специями, сушёные букеты, светлая скатерть и почти незаметные, но очень удобные мелочи, от которых жизнь становилась лучше.

Она обожала такие мелочи. Не великие жесты, не пафосные ремонты. А вот это: сделать короб под картошку красивым, найти старому табурету новую жизнь, придумать, как провести воду к кухне не через вечное «принеси ведро», сшить накидки на стулья, утеплить дверь войлоком так, чтобы не уродливо, а толково. В этом была какая-то честная радость.

На столе уже стояла кастрюля с супом, тарелка с редиской, лук, банка сметаны, миска с тёплым картофелем в укропе. Свекровь шинковала зелень и, не поднимая головы, сказала:

— К вечеру заморозок будет.

— Угу.

— Помидоры укрыть.

— Угу.

— Перцы занести.

— Угу.

— И не забудь лук-севок проверить.

Анна опёрлась бёдрами о столешницу и вздохнула.

— Иногда мне кажется, что ты меня невесткой брала, а сезонным работником.

— И что характерно, не прогадала.

— Ты удивительно романтичная женщина.

— Я практичная. Это надёжнее.

Анна взяла редиску, вытерла о полотенце и откусила. Острая, сочная, с холодком. За окном солнце вдруг вынырнуло из-за облаков и осветило кухню так ярко, что стеклянные банки на полке вспыхнули медовыми, зелёными и янтарными бликами. В воздухе смешались укроп, мята, тёплая картошка, земля, суп, старое дерево и лёгкий запах дегтярного мыла от собственных рук. Ей внезапно стало хорошо. Так хорошо, что даже удивительно.

— Ты на рынок поедешь? — спросила свекровь.

— После обеда.

— Купи смолу.

— Смолу? Зачем?

— Крышу на сарае подмазать.

— Мы же хотели летом.

— Летом ты придумаешь ещё десять вещей. Делать надо сейчас.

Анна усмехнулась.

— Ты меня знаешь лучше, чем я сама.

— Конечно. Я наблюдаю.

— Это угроза?

— Это опыт.

Илья приехал ближе к семи вечера. Сначала послышался звук машины у ворот, потом хлопнула калитка, потом в коридоре затопали тяжёлые шаги. Анна в это время стояла на веранде и перебирала поддоны с рассадой — томаты, базилик, салат, поздние бархатцы, немного лаванды и один ящик с чем-то экспериментальным, что свекровь назвала «попробуем, вдруг взойдёт». Она подняла голову на звук и машинально улыбнулась.

Илья вошёл в дом, пригнувшись под притолокой. Высокий, широкоплечий, в рабочей куртке, пахнущий улицей, металлом, сыростью и чем-то ещё своим, родным. Волосы взъерошены ветром, на щеке — тёмная полоска от грязной ладони, в руке — пакет с хлебом, который он, конечно, всё-таки не забыл.

— О, мои колхозницы, — сказал он, увидев жену и мать. — Чем кормите страну?

— Собой, — ответила Анна. — А ты чем пахнешь? Ты что, опять ползал в каком-то подвале?

— В двух. Один был с сюрпризом.

— Живым?

— Почти. Там трубу прорвало, а хозяин квартиры решил, что это знак свыше и можно не перекрывать воду.

— И как, перекрыл?

— Хозяина — морально. Воду — физически.

Свекровь забрала у сына пакет, погладила его по плечу и ушла на кухню с тем видом, будто этот выросший мужчина всё ещё нуждается в контроле, супе и сухих носках. Анна проводила её взглядом.

— Ты в курсе, что тебя до сих пор считают мальчиком, которого нужно кормить, сушить и укладывать спать?

Илья подошёл ближе, наклонился и быстро чмокнул её в висок.

— А тебя — стихийным бедствием.

— И кто из нас выиграл?

— Я. Я между вами.

— Ну да. На линии огня.

Он улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, спокойная, чуть виноватая — как у человека, который и рад бы быть суровым добытчиком, но жизнь сделала из него милого сантехника с терпеливым сердцем. Иногда это раздражало. Чаще — трогало.

— Я тебе кое-что сделала, — сказала Анна.

— Опять?

— Почему «опять» таким тоном? Радоваться надо.

Она ушла в мастерскую, вернулась с перчатками и молча сунула ему в руки. Илья развернул, посмотрел, поднял брови.

— Ань…

— Надень.

— Я и старые носил.

— У тебя старые умерли ещё осенью. Надень.

Он натянул одну перчатку, потом вторую. Селявый, рыжеватый мех внутри, мягкая плотная кожа снаружи, ровный шов по пальцам. Перчатки сели так, будто она делала их по гипсовому слепку. Илья сжал кулак, разжал, провёл ладонью по тыльной стороне, потом поднял глаза на жену.

— Очень круто, — сказал он, и в голосе прозвучало то искреннее восхищение, которое никакими фильтрами не заменишь. — Прям очень.

— Я знаю.

— Спасибо.

— Не за что. Просто мне стыдно смотреть на твои прежние руки.

Он рассмеялся, а потом, совершенно не стесняясь матери, которая громко бряцала посудой на кухне, обнял её одной рукой за талию и притянул к себе. От него пахло холодом, железом, мокрой курткой и хлебом. Анна уткнулась носом ему в плечо и на секунду закрыла глаза.

Её жизнь не была идеальной. Денег постоянно не хватало так свободно, как хотелось. Клиенты временами выматывали. Свекровь могла за пять минут довести до нервного смеха. Илья иногда бесил своей мягкостью. Но всё это было живое, настоящее, её. Здесь она понимала, кто она, что умеет, зачем работает и за что отвечает. Здесь был смысл. Здесь были руки, запахи, швы, специи, земля, планы на лето, поддоны с рассадой, споры о травяных настоях и тёплая мужская ладонь на пояснице.

Вечером они сидели на кухне втроём. Ели суп, свежий хлеб, сыр, пили чай с мятой и спорили о том, нужно ли проводить воду в летнюю кухню капитально или можно ещё один сезон побегать с вёдрами. Свекровь настаивала на деревянном коробе и нормальном сливе. Анна говорила, что если делать, то сразу толково: с уклоном, с утеплением и не тяп-ляп. Илья жевал и пытался объяснить двум женщинам, что у него вообще-то не восемь рук и на участке уже половина системы требует переделки.

— Не половина, а две трети, — поправила Анна. — И я тебе сто раз говорила, что шланг через весь двор — это не инженерное решение, а бытовое унижение.

— Зато работает.

— До первого нормального холода.

— До первого твоего психа, — уточнила свекровь.

— Это тоже фактор, — согласился Илья.

— Вот видишь, — сказала свекровь. — Даже он уже знает.

Анна улыбалась, спорила, рисовала пальцем на столе схему, как можно завести воду ближе к дому, и сама не замечала, как всё сильнее увлекается. Её всегда захватывали такие вещи — когда можно было представить, придумать, улучшить. Не просто мечтать, а сделать лучше руками. От этого будто включалось всё внутри.

Потом мыли посуду. Свекровь ушла проверить теплицу и укрыть рассаду на ночь. Илья вышел во двор, чтобы забрать из машины инструменты. Анна осталась одна на кухне, вытерла ладони, поставила на плиту чайник и вдруг заметила на подоконнике старую жестяную банку из-под чая, в которой стояли веточки можжевельника.

Она взяла одну веточку в руки, растёрла пальцами. Аромат был терпкий, холодный, лесной.

— Можно в подушки немного добавить, — сказала она сама себе. — И лаванду. И мяту. Будет не так душно.

Сказала — и замерла.

Почему именно так? Откуда? Она, конечно, уже делала ароматические мешочки и саше, но сама мысль пришла так легко, будто за ней стояла целая цепочка других: как сушить, как набивать, как смешивать, как хранить, как лучше положить возле головы, а как у ног. Мелочи. Очень конкретные, слишком уверенные.

Анна нахмурилась. Потом фыркнула. Устала, вот и всё.

Ночью ветер усилился. Деревья за окном шумели, крыша тихо постанывала, где-то скрипела дверь сарая. Анна долго не спала. Лежала рядом с Ильёй, слушала его ровное дыхание, чувствовала тёплую тяжесть его руки на животе и смотрела в потолок. Мысли, как всегда, лезли одна за другой: про заказ на сумку, про смолу для сарая, про лаванду, про рассаду, про то, что хорошо бы придумать новые зимние варежки — не просто обычные, а с меховым отворотом и кожаной вставкой на ладони, чтобы не скользило. Потом вдруг вспомнился дедовский сундук на чердаке, старый овчинный тулуп, который можно распустить и сделать шикарный жилет. Потом — почему-то — мох между брёвнами в стене, будто она видела его совсем близко. Серо-зелёный, влажный, плотно вбитый в щели. Потом — запах сырого дерева, дыма и какого-то холодного зверя.

Она повернулась на бок.

— Не спишь? — сонно спросил Илья.

— Думаю.

— Опять.

— Опять.

— Не думай до утра.

— Гениальный совет.

Он пробормотал что-то неразборчивое, притянул её ближе и уснул окончательно. Анна улыбнулась в темноту. За окном хлопнула ветка о стену. Вдалеке завыл какой-то деревенский пёс.

Утром они собирались ехать на участок пораньше. Свекровь встала раньше всех, уже гремела в кухне чайником и говорила кому-то по телефону про посадки, настой золы и соседскую грушу, которую опять обрезали как попало. Анна лениво сползла с кровати, накинула длинную футболку, заплела волосы в узел, вышла на веранду и вдохнула прохладный сырой воздух.

Земля пахла так вкусно, что хотелось есть её ложкой. Ночь прошла с небольшим дождём, и теперь на досках веранды блестели капли. На краю участка мокли старые яблони, внизу, за забором, тянулась неглубокая канава с весенней водой. Над грядками поднимался пар. Свекровь уже стояла у теплицы, закутавшись в жилет, и ругалась на какого-то слизня с такой яростью, будто он лично оскорбил честь семьи.

Анна улыбнулась и пошла к ней, сунув руки в карманы спортивных штанов.

— Доброе утро, богиня огорода.

— Доброе. Надень сапоги.

— На веранде сухо.

— А дальше грязь.

— Я сильная независимая женщина, я дойду.

— Потом я буду стирать твои носки.

— Аргумент.

Она вернулась в дом, сунула ноги в резиновые сапоги, натянула старую куртку и вышла снова. У теплицы уже стояли поддоны с рассадой. Свекровь строго оглядела их и сказала:

— Сегодня высаживаем часть капусты. Томаты рано.

— Я и не спорю.

— Потому что ты не сумасшедшая.

— Смотря в чём.

Они работали молча, только иногда перебрасывались короткими репликами. Анна любила эти часы. Земля под пальцами, вода в лейке, тяжесть ящика, шорох листьев, солнечные пятна на плёнке теплицы. Всё простое. Всё настоящее. И в этом простом — странное удовольствие. Будто каждое действие что-то выправляло внутри.

Часов в одиннадцать приехал сосед, привёз доски и долго болтал с Ильёй у ворот. Анна в это время перебирала старый ящик в сарае и нашла там рулон грубой льняной ткани, почти забытой, но целой. Под тканью лежал мешочек с сухой лавандой, уже выветрившейся. Она развязала его, вдохнула слабый аромат и неожиданно подумала: если сделать подушки с лавандой и можжевельником, будет лучше спаться. А если простегать шерсть между двумя слоями плотной ткани, получится хорошее одеяло. И если добавить тонкий кожаный кант, края прослужат дольше. И если…

Анна села прямо на перевёрнутое ведро и уставилась в мешочек.

Откуда это шло? Нет, не сами идеи. Идеи — ладно, она ими жила. Но это ощущение… будто в голове на секунду открылся какой-то длинный коридор, полный готовых решений. Слишком бытовых, слишком конкретных, слишком чужих и при этом пугающе своих.

— Ань! — крикнул Илья со двора. — Ты где?

— В сарае!

— Иди сюда, надо посмотреть, как короб под воду лучше пустить.

Она выпрямилась, сунула мешочек под мышку и вышла на улицу. Илья стоял у дома с соседом и палкой чертил на земле линию.

— Если вести отсюда, — говорил он, — зимой может подмораживать.

— Тогда глубже, — сказала Анна прежде, чем успела подумать.

Оба мужчины обернулись.

— Глубже? — переспросил сосед.

— Ну да. И короб сверху. Деревянный. И если ещё утеплить… — она замолчала, потому что фраза сама выросла в голове уже почти законченной. — Ну… чем-нибудь сухим. Опилками, например. Или… — Она нахмурилась, пытаясь поймать мысль. — Или не опилками. Мхом, наверное, тоже можно. Сухим.

Илья удивлённо посмотрел на неё.

— Откуда ты это знаешь?

— В интернете читала, — быстро ответила она и сама услышала, как глупо это звучит. Конечно, читала. Что только не читаешь, когда однажды начинается ремонт, а потом уже не можешь остановиться.

Но странность всё равно осталась. Небольшая, колючая, как застрявшая под кожей заноза.

После обеда они поехали в строительный магазин и на рынок. Анна выбирала смолу, вертела в руках пучки сушёной лаванды, торговалась за грубую шерсть на набивку, покупала банку воска, мешок земли, лук-севок и пакетик семян, хотя свекровь сказала, что они не взойдут, потому что «не климат». На обратной дороге заехали к старому мосту через речку, потому что Илья хотел показать, где можно взять ещё пару хороших досок у знакомого.

Речка была небольшая, но быстрая после дождей. Вода шла мутная, коричневатая, с белой пеной у камней. У берега стояли голые кусты, трава ещё только пробивалась, воздух был резкий, холодный, пахнущий водой и сырой корой.

— Красиво, — сказала Анна, выходя из машины.

— Холодно, — отозвался Илья.

— Тоже красиво.

Они пошли по влажной тропе вдоль берега. Под ногами чавкала земля. Над водой свисали ветки. Где-то наверху по дороге проехал трактор, и звук разнёсся между склонами глухо, тяжело.

Анна остановилась, глядя на воду.

Странное чувство накрыло так внезапно, что ей пришлось сделать вдох поглубже. Будто она уже видела этот берег. Не этот — и этот. Не сейчас — и когда-то. Те же мокрые камни. Тот же холод. Та же вода, слишком быстрая, слишком живая. Сердце на секунду сжалось без причины.

— Ань? — Илья коснулся её локтя. — Ты чего?

— Не знаю…

Она действительно не знала. Воздух вдруг стал слишком острым. Запах воды — слишком сильным. В голове мелькнуло что-то рваное: мокрые волосы на лице, чужой крик, грубая шерсть, дым, резкий женский голос: «Потерпи, к вечеру будешь дома, там хоть отмоешься». Отмоешься. От тела. От души. От чего-то ещё.

Анна моргнула и отступила на шаг.

— Всё нормально, — сказала она быстро. — Голова чуть кружится.

— Ты ела мало, — немедленно отозвалась свекровь, которая как раз вылезала из машины с пакетом. — Я же говорила, не надо на кофе жить.

— Мама, я не на кофе живу.

— На язве и упрямстве.

— Это калорийно.

Свекровь хотела ответить, но Анна уже не слышала. Шум воды вдруг стал громче, ближе. Мир качнулся, как будто она стояла не на земле, а на плохо закреплённой доске. В висках стукнуло. Перед глазами на миг потемнело, потом вспыхнуло слишком ярко.

Илья успел подхватить её за плечи.

— Аня!

Она открыла рот, собираясь сказать, что всё в порядке, просто душно, просто устала, просто надо сесть, — и не сказала ничего.

В лицо ударил ледяной воздух.

Потом — вода.

Нет, не вода. Память о воде. Или сон. Или ужас, надетый на реальность. Её как будто рвануло сквозь что-то холодное, мокрое, темное. На секунду исчезли и Илья, и весенний берег, и машина, и свекровь с пакетом лаванды. Остался только рев, ледяная боль и чужое тело, дрожащее от холода.

Анна зажмурилась.

А когда открыла глаза, увидела не серое апрельское небо и не знакомое лицо мужа.

Над ней склонилась незнакомая женщина в тёмном плате. За её плечом маячили деревянные балки, шкура на стене, дымный рыжий свет. Пахло мокрой шерстью, смолой, потом и чем-то ещё — тяжёлым, звериным, старым.

Анна судорожно вдохнула и дёрнулась, пытаясь отодвинуться.

От неё пахло.

Господи, как от неё пахло.

Мокрой грязной шерстью, рекой, чужим телом, старым потом, дымом. Под щекой была грубая ткань. Волосы прилипли к лицу липкими, тяжёлыми прядями. Во рту стоял металлический привкус. И этот запах, этот ужасный запах был так близко, будто сидел у неё прямо под кожей.

— Тише, — сказал мужской голос, незнакомый, глухой. — Очнулась.

— Потерпите ещё, госпожа, — буркнул кто-то другой. — К вечеру уже будете дома. Если так не любите вонь, там вас хоть отмоют.

Отмоют.

Слово ударило куда-то глубже кожи.

Анна моргнула, ничего не понимая. Хотела спросить, где Илья, где машина, где свекровь, почему так пахнет дымом и сырой шкурой, почему эти люди говорят с ней, как с кем-то другим, — но язык будто не послушался. В груди поднялась холодная, бессвязная паника.

Она медленно подняла руку, увидела тонкие, посиневшие от холода пальцы, мокрый рукав, чужую ткань, и в полном, оглушённом смятении уставилась на людей вокруг.

Словно не понимая, что вдруг произошло.

Словно что-то внутри неё сдвинулось — и мир вместе с ним.