Невинность в расплату

24Глава 24

— От нас требуют голову Романа Градова.

Арман морщится, будто выплевывая эту фамилию.

Фамилию брата. Его близнеца. Которую он взял, отказавшись от семьи.(* прим. автора. История Роман в книге " Одержимый, история Армана в книге " Я. Хочу. Тебя". Обе намного мягче этой истории, хотя тоже оооочень переживательные!)

Того, о ком мы даже не говорили. Не вспоминали. Не произносили его имени в последние годы.

И который умудрился так красочно о себе напомнить.

— Его голову прямо на блюде. Тогда они будут считать конфликт исчерпанным.

Сжимаю кулаки. Вижу, как у обоих братьев раздуваются ноздри от ярости.

— Почему именно ты приходишь ко мне с их требованиями? Переговоры вел я. Но так и не дождался ответа. Мне отвечают, что все еще думают. И даже готовы принять некоторые из моих условий.

— Наверное, просто боятся сказать тебе это в лицо, брат, — Арман пожимает плечами.

— По сути, и мне не высказали такого ультиматума. Скажу так. Сорока на хвосте принесла. Вроде на уровне слухов. Но ты понимаешь. В открытую высказать такое требование у них кишка тонка. Он, может, и называет себя Градовым, но все-таки Багиров. Если такое озвучить тебе или кому-то из нас напрямую, в лицо….

— Будет еще один десяток трупов, — заканчивает за него Давид. — Из тех же самых благородных семей. Или не один? Всех на хрен вырезать под корень! А, Бадрид? Как тебе эта идея?

— По-моему, очень даже неплоха, — Арман сжимает кулаки, хоть и вальяжно забрасывает ноги на стол.

Обманчивая расслабленность.

На самом деле он весь натянут, как струна.

В любую секунду готов сорваться. В миг переломить кому-то шею.

Но это знают только близкие Армана. Именно в самый опасный для окружающих момент он принимает ленивую, расслабленную позу.

И глазом не успеет никто моргнуть, как уже успеет уложить пятерых-семерых. Навечно. Голыми руками. Я уже это видел. И не раз.

Но его вальяжность всегда действует на людей расслабляюще. А зря.

— Всех просто вырезать? Все семьи?

Сжимаю виски пальцами.

Почему при мысли о семьях снова передо мной встает нежное девичье лицо? Сменяясь другим. Тем, что видел сегодня. С почти лиловыми, зацелованными, искусанными распухшими губами?

Черт!

Я должен сосредоточиться на главном!

А не на том, как тихо она дышала. Не на простыне, что сползла, оголяя ее молочную грудь с вишневым соском.

И уж точно не на члене, который до боли начинает дергаться, почти прорывая брюки!

— Бадрид? Ты в порядке? Кажется, вчера последняя бутылка виски была лишней. Заказать секретарше средство от похмелья?

— С чего ты взял?

— Никогда не слышал, чтобы ты издавал стоны, — Давид умудряется смеяться даже в такой. Критической ситуации. — А тут ты вдруг хватаешься за виски и пробираешь до дрожи своим хриплым полувоем.

Блядь.

Реально?

А мне казалось, что всего лишь скриплю зубами!

Совсем на хрен мозги вытекли! От одной-единственной ночи! Одной, но только с ней….

Черт!

Семьи! Роман! Мне нужно вернуться в реальность! Твою же мать!

— У меня не бывает похмелья, ты же знаешь. Сколько бы ни выпил. Это тебя, малыш, приходится откачивать три дня после невинной студенческой попойки.

Брат кривится. Сжимает кулаки.

Но врезать, конечно, не посмеет.

— Прекрати меня так называть! И это была единственная попойка, после которой вы меня откачивали! Единственная и реально студенческая! Долго ты мне будешь вспоминать? Я давно вырос. И давно научился пить. И не только. Хватит уже относиться ко мне свысока!

— Эй, остынь, — выбрасываю руку вперед в примирительном жесте. — Я просто подшутил. Мы все знаем, какой ты уже взрослый. Но… Есть вещи, которые не сотрешь из биографии, правда? И да. Я буду вспоминать тебе это до самой старости. И называть малышом, даже когда ты поседеешь. Имею право. Я, между прочим, памперсы тебе менял. Лично.

— Фууууууу, — Давид кривится, сбрасывая пепел на стол. — Жаль, что это единственные светлые воспоминания, которые у тебя остались. Неужели нет ничего получше, чем чужое младенческое дерьмо, чтобы вспомнить? Надеюсь, к старости все же появится. А то унылая, я посмотрю, у тебя жизнь, брат!

— Так что решаем?

Арман ненавидит наши перепалки.

Он всегда серьезен, пока важные вопросы не решены.

Зато первым уходит в самый глухой отрыв, когда есть возможность отдохнуть и расслабиться.

Не понимает, как можно смешивать серьезное и возможность посмеяться.

— Вырезать семьи…

Барабаню по наполированому столу пальцами.

А перед глазами она.

Внутри. Под ребрами. И, на хрен, в каждой мысли!

— Это будет совсем уже открытая война, братья. Пока мы только отбиваем их редкие нападки.

— Редкие, но мощные! — вскидывается Давид.

Да. Младший брат горяч. И скор на расправу. Всегда. Но сейчас далеко не тот случай.

— Семья Багировых самая влиятельная! — почти кричит в запале. — Мы уничтожим всех на раз! Не хотят по-хорошему, значит, умоются кровью! Захлебнутся! И мы подомнем под себя все, чем они владеют. Сами виноваты.

— Не горячись, — вскидываю руку, взглядом заставляя его замолчать и опустится обратно в кресло.

— Каждого по отдельности мы и правда уничтожим на раз. Но если они объединятся… Давид. Ты не представляешь, против какой силы нам придется выступить. Мы не справимся. А даже если и вытянем, то подмять под себя настолько огромный сектор не удастся. Не так сразу. Все надо подчинять и выстраивать постепенно.

— Голова Градова в этом вопросе была бы самым дешевым вариантом, — кривит губы в оскале Арман.

Буравлю его глазами.

— Нет. Он наш брат. Наша кровь.

— Он паршивая овца, Бадрид! Сам отказался от семьи! Почему мы должны теперь давать ему защиту? Устроил эту заварушку, Рэмбо, на хрен, недоделанный! И что? Нам теперь отдуваться? За него? Нет. Я же не сказал, что мы его сами должны… И голову на блюде этим принести. Но почему бы Градову не разгребать самому то, что он устроил? Пусть идет. Пусть разбирается с ними. Мы-то причем? Скажем, что семья к его действиям не имеет никакого отношения. Пусть на него наезжают. Ему перекрывают кислород. Надо отвечать за свои поступки, нет?

— Прекрати, Арман. Ты же понимаешь. Он против них не выстоит.

— И с каких херов мы должны за него отдуваться?

— Не горячитесь. Оба. Официального ответа от семей я пока не получил. Значит, ждем. Если удастся договориться хотя бы с половиной…

Снова барабаню пальцами по столу.

Половина, это не так уж мало. Но и не много. На нашу сторону все равно не встанут, если начнется реальная война. Наибольшее, что я могу получить, это их нейтралитет.

Мало.

Обхватываю пальцами виски.

Но если среди этой половины будут сильнейшие…

Тогда у нас есть шанс.

— Будем думать, — переплетаю пальцы до хруста.

Прежде, когда был таким же горячим, как Давид, не медлил бы. Начал бы наносить удар за ударом.

Резко. Хлестко. На полное поражение.

Но теперь я умнее. Так просто в этой битве нам не победить. Расклад иной. И вижу уже все совсем по-другому.

— Отправляйтесь пока на склад. Разберитесь с этим взрывом.

Возвращаюсь домой.

Раскладываю перед собой документы.

Все материалы, все подковерные игры других.

Слишком многое на кону. Я не должен пропустить ни одной детали.

Просчитать, куда можно ударить так, чтобы уничтожить одним махом.

Не силой. Не стволами и армией. Иначе.

И предупреждение о таком ударе станет шансом договориться. Уже на совсем других условиях.

Только буквы и цифры плывут перед глазами.

Сам не замечаю, как поднимаюсь.

Ноги сами ведут туда.

К ее двери.

Замираю, до хруста сжав челюсти.

Она там. За тонкой перегородкой.

Я даже слышу, как она двигается. Кажется, даже чувствую, как дышит.

Сердце пропускает удар за ударом.

Она. Там. Совсем рядом. За смешной преградой, которую так легко убрать.

И сразу же полыхает внутри.

Безумным. Безудержным жаром.

Время теряется.

Диким усилием заставляю себя развернуться. Уйти. Каждый шаг, словно сквозь неодолимое препятствие. Будто через ураган, что сметает, валит с ног.

Как магнитом. Туда. К ней.

Заставляя срываться все планки.

Чтобы снова прикоснуться.

Ворваться в ее рот, впившись в упругие нежные губы.

Чтобы горела моя кожа, прикасаясь к ее. Напитываясь ее бархатом.

И выбивать.

Нежностью, страстью. Лихорадочными движениями по всему ее телу.

Выбивать стоны и сладкие всхлипы. Срывать их с ее мягких губ. Выпивать. Поглощать. Пожирать лихорадочный блеск ее расширенных глаз.

Забиться в ней, когда сожмется вокруг моего члена, вырвать оргазмом собственное имя, которое тут же вберу в себя из ее губ.

Наваждение. Лихорадка.

Я в третий раз оказываюсь у этой проклятой двери.

Забивая на все.

А ведь речь идет о нашей судьбе. О наших, мать его, жизнях!

Только все для меня будто в пелене.

Словно и не про меня.

Все неважно.

И сердце колотится, как бешеное.

Она.

Как наваждение.

Как болезнь.

— Довольно, — приказываю сам себе. Вслух. Наливая еще один стакан виски.

Склоняюсь над бумагами, которых так и не разбираю. А ведь прошла уже почти вся ночь!

Все позабыл. Ни о чем, кроме нее, думать не способен.

Не выветрилась после ночи.

Опьянила намертво. До одури. До дикой, бешенной тяги быть только с ней. В ней. До ломки во всем теле. До того, что готов наплевать на дела семьи.

Наркотик. Яд, а не женщина.

А я не готов быть безумцем.

Ее нужно убрать.

Из постели, в которой я могу брать ее снова и снова, в любой момент. Из своего дома. Из головы.

Я не должен больше к ней прикасаться.

Отравлять себя ее дурманным до одури запахом. Ее глазами. Губами. Сладким трепетным телом.

Я должен ее вытравить.

Из себя. Навечно.

Отказаться от этого дьявольского искушения, что так дико дурманит мозги. Меняет меня самого. Заставляет идти против всех своих принципов.

Что становится с рабынями дальше? Они отправляются исполнять самую черную работу. Или ублажать слуг.

Зубы сами крошатся, когда представлю, что к Мари может кто-то прикасаться, кроме меня. Да я за одну мысль об этом, не задумываясь, пристрелил одного из самых верных и надежных поставщиков.

Значит, Мари отправится на работу.

Подальше от моих глаз. Чтобы вообще не видеть.

Со временем переведу ее в один из домов за границей. Там, где никогда не бываю.

А пока…

— Ирма, — уже светает, когда вызываю к себе экономку.

Но мои слуги начинают работу рано.

— Та девушка, которая в комнате…

— Мари Булатова, — кивает управительница, напоминая мне, что все в курсе, кто в моем доме. И понимают, что не просто так. За провинность. Страшную, раз решили отдать дочь.

— Да. Мари…

Черт! Даже сейчас я смакую ее имя. Даже оно, как яд. Как наваждение.

— Отправишь ее работать. Куда-нибудь, чтобы не попадалась мне на глаза. И без поблажек, Ирма.

— Как скажете, господин.

Я должен выдрать ее из своей груди.

Пусть даже с мясом.

Должен, пока еще не поздно.

Пока совсем не превратился в долбанного наркомана, забывшего о том, кто он и где его место. И как он должен в этой жизни поступать.

Вырвать так, чтобы даже ее следа там не осталось!

Но пока…

Пока отправить ее подальше я просто не могу.

Сжимаю кулаки, злясь на себя так, как никогда и ни на кого не злился.

Моей воли всегда хватало на все!

И только с ней все рассыпается в прах.

Но с этим я справлюсь. Должен справится! Иначе я не я!