Ни-чё себе!

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО

Ярошке было лет шесть, когда он как-то летом, оставив все свои ребячьи радости, начал с утра уходить во двор и сосредоточенно лазать на коленках в самых дальних углах его. Сын явно что-то разыскивал. Затем дома стали обнаруживаться баночки, коробочки и прочие емкости с шестиногими обитателями дворовых палисадников.

— Что это такое, Ярослав? — спросил я, роясь в один из дней на полке и наткнувшись в который раз на выставленные напоказ разнокалиберные посудины.

— Гербарий! — Ярошка явно не замечал моего раздражения.

— Во-первых, не гербарий, а коллекция, во-вторых, у тебя не коллекция, а сплошное безобразие. Ты посмотри, на кого они у тебя похожи! — я сунул сыну под нос коробку.

На дне ее грудились вперемежку скрюченные сухие тельца, поломанные крылышки, ножки.

— Подумаешь. Да этих божьих коровок и кузнечиков полный двор. Я их каждый день сколько хочешь ловить могу. А «пожарников» вон там, около гаражей, навалом. Их мальчишки землей заваливают, а они лезут и лезут.

— Живодеры твои мальчишки, да и ты недалеко ушел от них, — рассердилась Наташа, занявшаяся содержимым коробок.

— Я не сказал, что я заваливал, — обиделся Ярошка.

— Ярошка, а помнишь, когда новый песок в песочницу привезли… — встрял в разговор Ромка.

— Что помнишь, что помнишь! Ябеда, — Ярошка схватил первую попавшую книжку и огрел ею брата по спине. — Тогда уж и про себя скажи.

— А что про себя?

— Жука кто раздавил вчера, а?!

— Я, — Ромка удивленно захлопал глазами. — Так ты же сам сказал, что он вредный, кусается.

— Понятно, — я открыл балконную дверь. — Жуки мои сыновья еще те. Природу охранять надо, а вы!

— Ага, — хлюпая носом и наблюдая, как я вытряхиваю содержимое баночек и коробочек в палисадник, возразил Ярошка. — Зачем тогда рыб ловят? В музее тогда почему такой герб… коллекция? Там столько их!

— Так там их изучают, новое узнают!

— Давай и мы тоже новое узнавать будем, — оживился Ярослав. — Давай будем колл…

— Ну уж нет, — прервала сына Наташа. — Это еще мне не хватало. Третьего дня кузнечик всю ночь трещал. Ты принес?

Ярошка молчал.

— Вчера чуть на гусеницу не села! Ну уж нет.

Ярошкино предложение тоже застало меня врасплох. Перспектива овладевания сачками, морилками и прочими энтомологическими принадлежностями меня совсем не радовала, и потому я предпринял попытку доказать сыну нелепость его просьбы. Но Ярошка только сопел и смотрел в сторону.

— В общем, никаких герба… никаких коллекций! — исчерпал я все аргументы, на что Наташа только вздохнула.

Я и сам чувствовал слабость моего последнего довода. Мы хорошо знали нашего сына. Доказывать ему нужно было по-иному.

А беседа наша привела Ярошку, как я понял, только к одной мысли: коробочки не следует расставлять на виду — их надо припрятывать.

Лишь поздней осенью мы с Наташей облегченно вздохнули. С каждой уборкой квартиры все реже и реже попадались тайнички с Ярошкиными коробочками. Вскоре мы вспоминали летнее увлечение сына, как досадный эпизод, вылившийся, правда, в поучительную и полезную заинтересованность сына книжками. То, что эти книжки преимущественно касались насекомых, нас уже не беспокоило…

— Чтение — это совсем другое дело, — говорит удовлетворенно вполголоса Наташа, прикрывая дверь комнаты, где Ярошка просиживает над картинками третьего тома энциклопедии «Жизнь животных».

Этот том под названием «Насекомые» стал в ту зиму настольной книгой старшего сына.

— Да, — поддерживаю я Наташу, — начитается, узнает что хочет, и остудится за зиму.

— Мам! — слышится из-за двери, — а «пожарники», которые у нас во дворе у гаражей, совсем не пожарники, а клопы земляные.

— Да ну! — удивляется Наташа, а вместе с ней и я.

— Папа! — некоторое время спустя зовет Ярошка. — Чем кузнечик слышит?

Я не знаю. Наташа тоже пожимает плечами. Ромка знает.

— Ушами, Ярошка, — уверенно отвечает он, не отвлекаясь, впрочем, от кубиков.

— Сказа-ал, у него и ушей-то нет.

— Уши у всех есть.

— А ты посмотри, знахарь, — сердится Ярошка.

Ромка нехотя бросает игрушки и лезет к брату на кровать. Долго рассматривает картинку, убеждается, что ушей у кузнечика нет, и удивляется:

— Чем же он слушает?

— А я о чем спрашиваю?

Ярошка листает книгу дальше.

— Смотри, бабочка. «Аполлон» называется. Я такую ловил. Она — эндемик.

— Ох ты! — пугается Наташа и тут же сердится. — Я тебе говорила: не связывайся с этой гадостью, мой руки перед едой!

— Да нет же, — досадует Ярослав. — Это значит, он, то есть она, не везде живет, а где-то в одном месте, и их мало.

— Ярошка, смотри, — подталкивает брата Ромка, — а у бабочек тоже нет ушей. Одни усы. Длинные какие! Зачем ей такие? Не знаешь?

— Узнаем, — тянет Ярошка и снова листает страницы…

— Узнает — остудится за зиму, — ободряюще говорю я Наташе, и Наташа кивает головой.

Однако мы ошибались. Едва земля и небо вобрали в себя талые снега, Ярошка, вооружившись скопленными за зиму спичечными коробками, опять начал нырять во двор. А мы снова, прежде чем сесть, — оглядываться на сиденья стульев.

— Запрети ребенку, скажи твердо, как мужчина, — требовала вскоре от меня Наташа.

И однажды, когда я, как мне показалось, набрался твердости, она мне сообщила, едва я переступил порог:

— Полюбуйся.

— На кого?

— Да на сыновей своих. Я прошел в комнату.

Ромка ковырялся в углу около полки с игрушками. Ярошка сидел на кровати и рассматривал свой третий том. Увидев меня, он было дернул головой, но передумал отворачиваться и снова уставился в страницу. И правильно сделал — прятать что-либо было бесполезно. По обеим щекам сына тянулись сверху вниз глубокие царапины, аккуратно подмазанные йодом.

— Здорово! С рысью, что ли, встретился?

Ярошка глуповато ухмыльнулся, но ничего не ответил.

— Ну, что молчишь? Может у «пожарников» когти отросли?

— Да нет, папка, — отвлекся от дел Ромка, — это он…

— Я уже маме говорил, — прервал брата Ярослав.

— Говорит: упал… с велосипеда, — донесся из соседней комнаты голос Наташи, — а сам и не садился на него сегодня.

— Нет, садился, — попробовал возмутиться Ярошка. — Утром.

— Утром. Да у тебя с утра все уже зажило бы. А рубашка? — Наташа вошла в комнату. — Это откуда и куда надо брякнуться, чтобы получилось такое?

В руках она держала разодранную без пуговиц и рукава Ярошкину рубашку.

— Ну, а у тебя что? — повернулся я к Ромке.

— Во! — он ткнул пальцем в коленку. На ней красовалась свежая ссадина, тоже обработанная йодом. — И во, — Ромка задрал рубашонку на животе. — Я не плакал.

— О, господи! Я здесь и не видела, — охнула Наташа.

— Молодец. А ты тоже упал с велосипеда?

— Не, я рядом за ногу держал.

— Кого держал?

— Ну этого, из соседнего… — Ромка вдруг спохватился, посмотрел на брата и замолчал.

— Та-ак. Никто ничего не хочет добавить?

Ребята не отвечали.

— Ну смотрите. Все равно все тайное рано или поздно становится явным.

Сказанные мною скорее для профилактики слова подтвердились неожиданно быстро. Раздался долгий и требовательный звонок в дверь. Я пошел открывать. Щелкнул замок, и в коридор решительно вошла женщина лет тридцати. За руку она тащила упиравшегося мальчишку.

— Ой! — всплеснула руками Наташа.

Оба глаза мальчишки заплыли, а под одним выделялся багровый синяк.

— Вот! — показала женщина на его лицо. — Я хочу знать, за что они так моего сына.

— Кто!?

— Кто? Ваши… — она замялась, но собралась и выпалила: — Ваши переростки, конечно!

Дверь в детскую приоткрылась, в щели показалась голова Ромки и тут же исчезла.

— Нет уж, подожди, — окликнул я его. — Ярослав! Роман! Ну-ка выходите.

Ребята стали на пороге.

— Это они, Вова? — растерянно спросила женщина, разглядывая братьев.

Растеряться ей, видимо, было от чего. Кивнувший в ответ Вова был больше чем на голову выше Ярошки.

— Так, — протянула женщина, но уверенности в ее голосе уже не чувствовалось.

— Так, — сказал я, — значит это твоя работа?

Ярошка мотнул головой:

— Где не синяк — не я.

— А кто же? Ромка?

— Нет, папка, — высунулся из-за Ярошкиной спины Ромка. — Там его оса укусила.

— Какая оса? — удивилась женщина.

— Ярослав? — дернул я его.

— Какая-какая? Большая. На муху похожа. Эндемик.

— Эндемик? Что значит — эндемик? — насторожилась гостья.

— Это значит — редкая, — ответил за Ярошку Ромка. — Он подумал, что она муха, а она его… И правильно сделала!

— Ты подожди со своими выводами. Хорошо, это — оса. А это? — я указал на синяк.

Ярослав напряг голос, пытаясь сдержать наступающие слезы:

— А пусть он не издевается над животными, пусть нитки не привязывает, пусть соломинками не протыкает! Пусть!..

— Живодер! — крикнул из-за Ярошки Ромка.

— Цыц! — я уже понял, в чем дело.

Последнее время в нашем дворе стали появляться бабочки, мухи и прочие летающие насекомые с привязанными к лапкам или брюшку нитками. На нитках болтались соломинки, бумажки и подобная мишура. Пометавшись в воздухе, насекомые запутывались своими «хвостами» в ветках кустарника или траве и погибали.

— Да кто же это злодействует? — сокрушались жители двора.

Сейчас все прояснилось.

— Так это ты?! — лицо женщины пошло пятнами.

— А что я! — загундел мальчишка. — Он сам мошек ловит и в банки сажает.

— Сам?! Я их изучаю! — Ярошка кинулся в комнату и тут же вернулся с большой лупой. (Она появилась недавно неизвестно откуда, зато исчез неизвестно куда перочинный ножичек). — Вот! Я больше одного экземпляра не трогаю. А ты!.. А ты!.. А ты знаешь, чем кузнечик слышит?!

— Живодер! — снова тоненько крикнул Ромка. — И царапаешься, как девчонка.

Женщина взяла мальчишку за шиворот.

— Мама! Я больше не буду! — вдруг басом взревел он.

— Пошли! — она влепила ему затрещину. — Извините, пожалуйста. Мы пойдем. Извините. Пошли!

Дверь захлопнулась. Рев стал удаляться вниз, пока не растворился в доносящемся с улицы шуме.

— Ты что же, братец, сразу в глаз? Надо предупреждать сначала.

— А я уже предупреждал, два раза.

— Папа, и я предупреждал тоже.

— Да как вы вообще могли поднять руку на человека? — Наташа положила ладонь на Ярошкину голову. — Ну давай, показывай свои тайники.

— Что, опять выбрасывать будешь?

— Пойдем, пойдем, — подтолкнул я Ярошку. — А заодно расскажешь, чем кузнечики слышат. Ну? Пошли, сынок.