Ни-чё себе!

ПУТЕШЕСТВИЕ

— Речка, речка. И сдалась нам эта речка, — ворчит Ярошка. — Вода еще холодная. Рыбачить тоже не будем. Что там сейчас интересного? Мама правильно говорит: в лес надо. В лесу подснежников уже навалом и вообще…

— Не канючь, — останавливаю сына. — В лес ехать — это надолго. А нам только машины опробовать. Туда и обратно. Договаривались же?

— Договаривались, — бормочет сын, подтягивая седло велосипеда. — С толком надо ехать, а без толку что?..

Ярошка потому сейчас такой толковый, что хочет убить сразу трех зайцев: обкатать свой новый «Уралец», проехаться, опять же на новом велосипеде, по хорошей дороге, по проспекту, и, конечно, в лесу интереснее, что говорить.

Ромке же все равно куда ехать. У него двойной праздник. Во-первых, первый в этом году, пусть и короткий, выезд на велосипеде со двора, во-вторых — самостоятельный. Не на раме у папы, а на своем велосипеде. И не на каком-нибудь «Левушке» с несерьезными толстыми шинами, а на «Школьнике». Пусть «велик» не новый, как у старшего брата, пусть на нем Ярошка уже три лета откатал, но зато он свой, на нем можно гонять наравне со взрослыми и, если постараться, даже обгонять.

У меня задача проще — опробовать новый счетчик к велосипеду и заняться домашними воскресными делами, которых поднакопилось.

— Долго не задерживайтесь! — предупреждает с балкона Наташа. — Я блинчиков напеку.

Она еще что-то кричит, но наша небольшая велосипедная компания вкатывается уже в арку между домами, где гуляет крепкий порывистый ветер. Он заглушает Наташины слова и чуть было не выдирает из рук легкого Ромки руль.

— Фу, сквозняк какой! — кричит он, удерживается в седле, и мы выныриваем из сумрачного двора на утреннюю солнечную улицу.

Наконец-то наступили погожие дни. Земля вобрала в себя последние следы зимы, подсохла и дала соки всему из нее произрастающему. Воробьи уже попритихли, прекратили топорщить крылья и выяснять отношения. Зато распушили свои угольные с серебристым отливом перья скворцы, оглашая окрестности каким угодно, только не скворчиным пением.

Весна. Утренние солнца на крутом подъеме к зениту пронизывают начинающие проявляться кроны тополей. И если серые, белесые, бурые их стволы встают на пути взгляда к светилу, кажется, что не листья пробились из недавних почек, а кружат вокруг веток рои золотистокрылых прозрачных насекомых.

Май. Утром прохладно. Без пиджака, а то и плаща не выходи, но к полудню уже чертят в воздухе острый зигзаги быстрые крапивницы и острокрылки, а уморившись, распластываются на заборах и штукатурке фундаментов, вбирая своими крапчатыми резными крыльями тепло и свежесть вешних лучей.

Мы трясемся на своих велосипедах по горбатой проселочной дороге. Ромка — впереди, за ним — Ярошка, сзади — я. Дорога проходит, можно сказать, в центре города. Позади нас и далеко впереди высятся белые коробки микрорайонов. А здесь — деревня. Добротные дома с изукрашенными ставенками, ухоженные садики и огороды за крепкими изгородями, спокойные куры и флегматичные свиньи у ворот — все говорит о том, что город в эту сторону расстраиваться еще долго не намерен. А значит зря Ярошка призывает поискать дорогу к реке получше: скорого превращения тряских улочек поселка ждать не приходится.

Дорога идет под уклон. Однако не разгонишься. Приходится постоянно жать на тормоза, то и дело лавировать между камнями и оставшимися после весенней распутицы глыбами высохшей грязи. Больше всего достается Ярошке. «Вот, черт!.. Я же говорил!» — поминутно вскрикивает он.

У нас с Ромкой велосипеды обкатанные, а у него только сегодня оттерт от смазки. Со «Школьником», конечно, не сравнить — и габариты солиднее, и с блестящими железками побогаче. Но уж больно неуклюжая и тяжелая машина. Чуть не уследил — тут же влетел в колдобину.

Ромка чувствует себя в седле, на котором «почти сидит», гораздо увереннее. Небольшой юркий «Школьник» ловко объезжает препятствия. Ромка еще успевает и глазеть по сторонам и при этом выскакивает на середину проселка. Тогда мне приходится покрикивать:

— Края, края держись! Правее!

Грузовики, хоть и редкие, время от времени, обдавая гарью и пылью, прижимают нас к заборам.

Кончаются дома, дорога переходит во вьющуюся между рослыми кустарниками тропинку. В путанице ивовых веток мелькают голубые проблески.

— Речка в городе у нас. — начинаю я.

— …называется Миасс! — хором заканчивают ребята, и мы выскакиваем на каменистый берег реки.

Ребята бросают велосипеды, кидаются к воде. Вода пахнет снегом и приятно холодит разгоряченные руки еще снежным холодком.

— Ярошка, смотри!

Ярошка подскакивает к Ромке: «Ага» — и уносится в сторону, а Ромка, тут же зашвырнув свою «находку», начинает новые поиски.

— Ромка! Во!

— Ого!

Теперь Ярошка зашвыривает осмотренный братом, а значит уже не нужный и не интересный предмет, и снова зарывается в прибрежную гальку. Попадаются плоские, словно отшлифованные, камушки. «Едим блинчики!» Но «блинчики» получаются плохие — воду в этом месте сильно рябит. Камушки вяло, два-три раза подскакивают на гребешках ряби или сразу зарываются в нее. В поисках места поспокойнее мы, прихватив велосипеды, медленно движемся берегом. Когда выходим на чистую воду, кидать камушки уже не хочется — наелись. Я поворачиваю велосипед:

— Ну, теперь поехали на мамины блины.

— Пап, пойдем посмотрим, что он там делает.

— Кто?

— А вон, — указывает Ромка.

В этом месте через Миасс перекинут подвесной мостик. Я помню его с незапамятных времен. С каждым годом в его настиле становится все меньше целых досок, а сам настил все круче и круче выгибается пропеллером. Ближе к тому берегу на мостике стоит мальчишка и странным образом удит рыбу, удилище его подозрительно часто взмывает вверх, и каждый раз мальчик что-то снимает с крючка.

— Пошли посмотрим, — заинтересовался я.

Мы подхватываем велосипеды и осторожно вступаем на шаткие доски. Мостик кряхтит, неровно раскачивается под нашими ногами. Ближе к середине приходится уже цепляться за ржавые проволочные перила. Босой лохматый пацан недовольно поглядывает на нас, но удочка его не перестает с регулярной периодичностью сновать вверх-вниз.

Под мостом, в самой стремнине реки колышутся густые косячки мальков. Видимо, у них время усиленного жора. Рыбак даже не затрудняет себя насаживать наживку — несмышленые рыбешки цепляются на голый блестящий крючок. Наиболее ловкие выскакивают из воды, стараясь ухватить металлическое острие еще до того, как крючок плюхнется в воду. Подвешенная к поручням литровая банка кишит серебристой мелочью.

— Ниче себе! На пустой крючок! — раскрывает рот Ромка.

— Сам есть будешь или продашь? — спрашивает Ярошка.

Пацан шмыгает полным носом, косится на меня, молчит.

— «Ниче себе», — передразнивает Ярослав Ромку. — Пошли давай. — И, толкая мальчишку, направляется к ближнему берегу. — Чего там на разных живоглотов смотреть.

Мы балансируем вслед за Ярославом. Ромка, обходя рыбака, тоже как бы невзначай задевает его плечом.

— Сам ты… — огрызается было за спиной парнишка, но, заметив, что я обернулся, осекается и заканчивает: — вот.

— Иди, иди уж, — толкаю я остановившегося сына.

— А чего он?

— Иди.

Переходим на другой берег. Я смотрю на счетчик.

— Сколько? — спрашивает Ромка.

— Километр и четыреста метров!

— Ого!

— Всего-то, — хмыкает Ярослав.

— Не всего-то, а полтора километра в гору. Пошли обратно.

— Пап, а если по этому берегу поехать, можно домой попасть?

— Можно. Только тогда через малую плотину придется перебираться. Это раза в два, а то и три дальше.

— А дорога там лучше?

— Там бетонка.

— Давай через плотину!

— Поехали, поехали! — засуетился возле зеленого «Школьника» Ромка.

Откровенно говоря, мне самому не очень хочется трястись в горку по проселку, и я тоже запрыгиваю в седло.

Вдоль берега навстречу течению уходит утоптанная тропинка. Но вскоре она ныряет в кусты, начинает горбатиться на пригорках, раскисать в низинках, и наши велосипеды снова трясет и бросает из стороны в сторону. Ярошка опять начинает чертыхаться. И наконец, когда его очередной раз выбросило из седла, он, выбравшись из-под велосипеда, пинает колесо и дрожащим голосом кричит:

— Ну его! Урод какой-то! Не поеду больше! Руки уже отваливаются.

— А что делать будешь?

— Пешком пойду!

— А велосипед?

— Пусть валяется!

— Вот это здорово.

— Да, очень здорово!

— Папа, — кричит укативший вперед Ромка. — Чего вы там?

— Давай, давай не глупи, — подымаю велосипед. — Пешком, знаешь, сколько протащимся?

— Ну и пусть. Не поеду.

— Яроха, — предлагает подкативший Ромка, — садись на мой.

— На твой? — усмехается Ярошка. — А ты мой, что ли, потащишь?

— Не, я на нем поеду.

— Ты? Поедешь? Да ты и до рамы не достаешь.

— Достаю. Смотри. Во! Дай, пап.

Ромка тащит у меня из рук «Уралец», неуклюже вскакивает на него, но довольно сносно, правда, почти стоя на педалях, катится вперед.

— Ну-ну, посмотрим, сколько ты проедешь.

— Садись, Ярослав! — Я, не дожидаясь сына, еду вслед за Ромкой.

— Конечно, это дорога лучше пошла, — доносится сзади. На колесо наседает Ярослав.

Я нажимаю на педали. Блестящие железки «Уральца» поблескивают далеко впереди.

А каких трудов стоило научить Ромку удержаться в седле! Если Ярошка уже в три года катил по кругу школьного стадиона на двухколесном «Левушке», то младшего сына пришлось учить три лета. Не хотел Ромка учиться. Я долго ломал голову: в чем дело? И наконец понял.

Ромка до поры до времени крайне неохотно учился делать то, что хорошо получалось у старшего брата. Ярошка неплохо рисовал — Ромку заставить взять карандаш была целая проблема. Зато Ярослав весьма посредственно раскрашивал — терпения не хватало. Ромка мог с красками сидеть сколько угодно и раскрасить так, как и мама бы не сумела. У Ромки долго не получалось толком завязывать шнурки — Ярошка умел. Но старший брат, как ни старался, стоять на голове не научился. Ромка же своим умением удивлял даже больших мальчишек со двора.

Под разными предлогами пришлось оставить Ярошку несколько раз дома. И за эти несколько раз Ромка не только овладел игрушечным «Левушкой», но и научился ездить под рамой моего гоночного «Старта».

— Посмотрим, посмотрим, — бормочет обгоняющий меня Ярошка.

Вверх по течению слышен шум, и вскоре мы оказываемся около плотины. Собственно, обязанности плотины это инженерное сооружение давно не выполняет. Шлюзы ее открыты полностью, и вода, не задерживаясь, отвесно падает с небольшой, в полтора-два метра, высоты в русло реки.

А когда-то за плотиной плескалось озеро. По воскресным дням на берегах озера, или как тогда называли это место «Водная», шагу нельзя было ступить — всюду загорали люди, стояла пятиметровая вышка, прыгать с которой выстраивалась очередь. По водной глади скользили синие аккуратные лодочки. За пустяшную мелочь можно было взять такую лодочку и уплыть на другую сторону озера-водохранилища, туда, где до самого горизонта, уходя вверх по холмам, перемежались поля и перелески.

Сейчас плотина — обычный мост, которым прочно овладели рыбаки. Не в пример босоногому «живоглоту» здесь рыбачат люди солидные. Взрослые дяди в резиновых высоких сапогах стоят в воде и молча взирают на прыгающие и бегущие по быстрому течению поплавки. Из алюминиевых садков выглядывают хвосты приличных чебаков и окуней.

На плотине толпится и отчаянно галдит кучка голых мальчишек. В центре стоит мокрый пацан в облепивших тело трусах и, обняв себя за плечи, громко стучит зубами. Кожа мальчишки собралась крупными колючими пупырышками и приняла синюшный оттенок.

— Ты чего же замерз-то так? — спрашиваю. — Одевайся скорее!

— А Васька, это он потому, что тонул сейчас! — торжественно и весело докладывает один из галдящей братии.

— Тонул? По-настоящему? — удивляется Ромка.

— Ага! По-настоящему! — взрываются мальчишки. — Да он сам скажет. Ну скажи, скажи. Тонул?

Васька трясет головой, на что ему, между прочим, и усилий затрачивать не надо, пробует что-то сказать, но слышится только усилившееся клацанье.

— Его вон тот дяденька спас, — объясняет кто-то и показывает на стоящего почти в самой стремнине мужчину в соломенной шляпе и резиновом противохимическом костюме на лямках.

— Как это спас? Нырял, что ли?

— Да нет! Схватил за волосы и вытащил.

— За волосы? — недоверчиво переспрашивает Ярослав.

Мальчишки опять галдят, а Васька лишь сильнее стучит зубами. Меня удивляет другое:

— Кто же вам в такую холодную воду разрешил лезть?

Ребята разом скучнеют и вместе с «утопшим» «отваливают» в сторону. Через минуту-другую, забравшись на перила, они громко плюхаются в спокойную воду с обратной стороны плотины. Один Васька остается трястись на суше.

— И не холодно совсем! — кричит кто-то, тут же выскакивая на берег.

— Пап? — смотрит на меня Ярошка.

— И в голову не бери. На водохранилище лед еще не везде сошел.

— А причем тут водохранилище?

— А при том, что речка из него вытекает.

— Так пока она добежит, прогреется. Солнце, смотри, как жарит!

— Жарит-то жарит, только море вон, рукой подать, за поворотом тем.

— Где? — вглядывается Ромка.

— Да вон, видишь, элеватор?

— Какой элеватор?

— Ну, башня с флагом, а правее, смотри, угол выглядывает.

— Вижу. Дом.

— Не дом, а плотина новая.

— Такая большая?

— Такая большая.

— Пап, поехали на ту плотину.

— И думать нечего, надо съездить. — Ярошка, не дожидаясь моего ответа, выхватывает у Ромки велосипед и съезжает с плотины.

— Э! Постой, Яроха! — растерянно кричит Ромка. — Ты же…

— Ярошка! — кричу я. — Там дороги-то никакой нет.

Но Ярослав будто не слышит.

— Ничего, — хлопаю я по плечу погрустневшего Ромку, — зато посидишь теперь.

По насыпному гребню малой плотины мы переезжаем на другой берег бывшего озера. Отсюда начинается парковая зона. Березовый и сосновый лес перемешался в оживленном беспорядке. Корявые разлапистые сосны выглядят почти черными на фоне прозрачной лазурной листвы и чисто отбеленных за зиму стволов берез. Сквозь серость и пожухлость прошлогодних листьев пробиваются стрелочки травянистых растений, отчего кажется, будто над землей стелется зеленоватый туман.

Весело шуршит о шины рыжая пыльная лесная подстилка, постукивают о спицы пересушенные сосновые веточки, а сами колеса резво пляшут на обнаженных корнях деревьев. Ребята, попав уже несколько раз в искусно замаскированные лесной прелью ямки и овражки, поуменьшили скорость.

Лес кончается внезапно, и мы скатываемся под горку на поросшую низким вербником просторную полянку.

— Ого! Здесь что, по земле плавают? — смеется Ярошка.

Из кустов выглядывает грязно-серая скульптура изготовившегося к прыжку пловца. Неподалеку в энергичной позе застыл растирающийся полотенцем гипсовый спортсмен с отбитым носом. По обеим сторонам поляны стоят на высоких настилах потерявшие цвет тумбы.

— Ага! Плавают. Вот так, Ярошка! — Ромка взбирается на ближайшую тумбу, но та вдруг начинает угрожающе трещать и крениться на сторону.

— Фу, да она гнилая, — сын едва успевает соскочить с рухнувших досок. — А зачем все это здесь?

— Озеро здесь было. Папа же рассказывал.

— Пап, а большое озеро?

— Большое. Вон там берег был, аж до тех полей и… — я осекаюсь.

— Ты чего, папа?

— Да вы посмотрите!

— Ага!

— Красиво!

— А что это за город?

— Так это же наш Челябинск!

— И мы там живем?

— Ну конечно!

— Белый какой!

— На ступеньки похож.

Далеко с пологой возвышенности спускаются уступами к обмелевшей реке высокие дома, широкие улицы; башни кранов в беспорядке выстроились уже на противоположном берегу бывшего озера. Для меня эта картина неожиданна. Еще несколько лет назад отсюда были видны поля, перелески, а ближе к горизонту — несколько далеких зданий. И вот…

— Пап, а что там раньше было?

— Что было? Поле. Лес. Хорошо! Мы с мамой гуляли. Ветер гулял.

— Расскажи.

— Про что?

— Ну, как гуляли. Как ветер гулял.

Ярошка смеется:

— Что можно про ветер рассказывать?

Но я соглашаюсь.

— Жил-был ветер. А жил он в море-океане. Много он там трудился, гонял волны…

— До неба?

— До неба. Взбивал пену. Трепал корабли, а набушевавшись, мчался сюда отдыхать, поваляться в травах, погудеть в деревьях, да так, мимоходом, играючи, повалить другую-третью столетнюю сосну.

Но как-то, когда он в очередной раз, натворив на морях дел, явился сюда, увидел ветер в поле огромные КрАЗы, высокие башенные краны, длиннорукие экскаваторы. Рассердился (кто посмел его место занять?), разбежался, налетел на машины, и, надо сказать, кое-что ему удалось: засыпал котлован, разметал кучу щебня, даже кран один повалил…

— А люди в нем были?

— Нет, людей не было. Навел ветер, как ему показалось, порядок и опять умчался в далекие страны. Но на следующий год, когда он вновь объявился в наших краях, негде было уже ему разогнаться. На бывших его травах-муравах стоял бетонный город. Высотные белые дома образовали улицы и площади. По ним шли, торопились, бежали деловые люди и мчались желтые автобусы. И сколько ветер ни пытался сделать по-своему, ничего у него не получилось. Разве только вырвал у продавца кулек, в который он хотел насыпать конфет.

Ребята засмеялись.

— …Да форточку разбил на пятом этаже.

— Пап, это которую ты вставил снова?

— …Да шляпу утащил у одного дяденьки и искупал ее в луже…

— И дяденьке, — ткнул в меня пальцем Ярошка, — пришлось покупать новую.

— «Фу, сквозняк какой», — наконец сказал на него один мальчишка, который ехал на велосипеде. И так ветру стало обидно, что он хлопнул напоследок дверью в подъезде и…

Полянка кончается. Тропинка круто забирает вверх. Мы выстраиваемся гуськом.

— Папа, а что дальше?

— Дальше вы сами доскажите.

— А чего досказывать, — Ярошка пыхтя тащит вверх тяжелый велосипед, — все понятно. Умчался ветер обратно в свои моря-океаны, снова стал волны гонять да корабли топить.

— А ты как думаешь, Ромка?

Мы преодолеваем подъем и выходим на широкое асфальтированное шоссе, конец которого упирается в бетонные арки плотины. Свежий ветер приятно холодит наши лица. Ромка оседлывает велосипед.

— А я думаю!.. — кричит он, беря с места в карьер. — А я думаю, что ни на какие моря-океаны он не умчался, а развевает сейчас флаг на башне и толкает нас в спину, чтобы мы быстрее ехали.

— А еще надувает паруса, — старается перегнать и перекричать брата Ярошка, — гонит облака, поды…

Голоса сыновей пропадают в мощном низком гуле. Плотина. Дорога под ногами вздрагивает. Мы перегибаемся через перила. Под нами с покатого днища шлюза падает широкий глянцевый столб темно-зеленой воды. Внизу столб вскипает гудящими белыми бурунами, темные водовороты мечутся в бетонных стенах русла, ища выхода, а найдя, сливаются в один клокочущий бурлящий поток и, покрываясь нашлепками пены, стремительно уносятся прочь от породившей их каменной громады.

— У-у! — читаю я на губах Ромки.

— С водой в этом году богато! Второй шлюз открыли! — восторженно подпрыгивает стоящий рядом с нами старичок. — Эвон сколько привалило!

Мы смотрим в обратную сторону.

— Целое море!

— Так оно и есть море! — старичок снова подпрыгивает. — Горизонта не видно.

На другой стороне дороги гул потише, можно разговаривать. Вода бьется почти у самых ног о серые облицовочные плиты дамбы. Если смотреть перед собой, горизонта и в самом деле не видно. Только море без конца и края, свежий ветер завивает в барашки частые невысокие волны. Вдали над беспокойной зеленоватой поверхностью стелются паруса редких яхт, ближе — мечутся, снуют горластые чайки.

— Ромка, пап, — Ярошка протягивает руку, — а мы во-он там были в том году.

Сын показывает на лежащие поодаль пляжи. Песок, грибки, скамейки — все залито водой. Вода подошла к подножью старых парковых сосен, окаймляющих побережье на всем его видимом протяжении.

Мы еще некоторое время наблюдаем за сварливыми чайками, парусными лодками и возвращаемся к водопадам. Медленно движемся по прилегающему к ограде тротуару. В стоящем над клокочущей водой облаке водяной пыли загораются и исчезают радуги.

Как и у малой плотины, здесь много рыбаков. Только в воде уже не постоишь. Любители свежей рыбки пристроились на высоких искусственных каменных отрогах начинающегося русла.

— Неужели тут что-то ловится? Я сейчас! — Ярошка оставляет велосипед, перемахивает через ограду и бежит к рыбакам. Вскоре возвращается возбужденный.

— Папа! Там у одного дяденьки вот такая рыбина, лещ называется. Эх, удочку бы сейчас.

— А может быть, попросим у кого, — находится Ромка. — Вон у всех посколько!

— Ну уж нет, братцы, — отталкиваюсь я от перил. — А о маме вы подумали? Она же нас потеряла.

— Тогда искупаться хоть, папа, — стонут ребята.

— Умыться можно. Даже нужно.

Спустя некоторое время мы мчимся к леску, в который упирается дальний конец километровой дамбы. Руки, лица у нас мокрые, у ребят и на рубашках сухого места не найдешь.

Под жарким солнцем и быстрым ветром рубашки скоро обсыхают. Несмотря на то, что дорога пошла приличная — бетонка, ноги все ленивее и ленивее перебирают педали. Мы не задерживаемся даже около великолепных подснежников, торчащих вдоль дороги. Лесок скоро заканчивается. Дорогу обступают высотные краны, коробки строящихся зданий. Можно бы остановиться посмотреть, но не хочется и разговаривать. На проспекте, ведущем к нашему дому, не приходится даже покрикивать на ребят — едут по всем правилам, по струнке вдоль бровки.

У подъезда стоит сердитая и обеспокоенная Наташа.

Рассмотрев нас, пугается:

— Господи! На вас что, воду возили.

— Сколько? — Ярошка наклоняется к колесу моего велосипеда.

— Восемнадцать километров. Доволен теперь?

— Нормальненько.

— Да ты что! — набрасывается на меня Наташа. — Ребят заездил…

— Мам, а там радуги были и мальчишка утонул.

— Что-о! — прерывается на полуслове Наташа.

— Да выдумывает он все! Не слушай его. И не утонул вовсе, а только тонул. Синий весь и зубами стучит, — успокаивает маму Ярошка.

— Не, мама, я и хотел сказать, что тонул, это значит, что не утонул. В общем, его дядя за волосы вытащил. А мы скоро поедем на плотину лещей, ловить, вот таких. Во!

— Горе ты мое луковое. Язык заплетается, а туда же. Да тебя такого лещ самого в воду утащит. Быстро, быстро обедать! Блины уже десять раз остыли. Да куда же ты велосипед тащишь? Оставь!

— Не, я сам.

Громыхая металлом, медленно подымаемся к себе.

Наташа сразу пристраивает ребят за стол, а мне помогает выставить велосипеды на балкон, а заодно осознать мой безответственный поступок.

Когда возвращаемся на кухню, Ромка, положив на стол голову, уже засыпает. Изо рта у него торчит недоеденный сверток блина. Ярошка сидит, откинувшись к стене, смотрит осоловевшими глазами куда-то в угол и медленно жует.

— Вкусно, — с набитым ртом одобряет он мамину стряпню.

— Как можно? Как можно доводить детей до такого состояния? — глаза Наташи начинают блестеть.

— Мам, — не разлепляя век, бормочет Ромка, — а наш город очень белый. На ступеньки похож.

— И мы живем на самой верхней ступеньке, — сонно заключает Ярошка, роняя в тарелку блин.