Ни-чё себе!

ВОСХОЖДЕНИЕ

На гору мы собрались неожиданно для себя. Гуляли с сыном по городу. Думали, день понадобится, чтобы осмотреть домишки, улочки и заводи моего детства, а хватило и часа.

— Пойдем на гору, — предложил Яроша.

— Мы же не готовы.

— А чего готовиться? Вон как близко.

Я глянул на запад. Цепь гор и Сугомак, главная среди них, показались мне тоже совсем рядом, рукой подать. Глянул на часы — до вечера целый день.

— Пошли, — дал я обмануть себя сыну.

По пути заглянули в магазинчик. Купили полбулки хлеба и бутылку минеральной.

— Не густо. Не пропадем?

— Не пропадем, папка.

Город пересекаем за каких-то полчаса. «Ого-о», — Ярошка останавливается. Крайняя улочка кончается горбом пригорка и обрывается крутым спуском к рябой глади верхнего озера. Цель нашего путешествия громадно высится на противоположной его стороне. Сейчас гору видно всю от заросшего густым хвойным лесом подножия до крутой безлесой вершины.

— До неба, — говорит сын.

— Полкилометра, — уточняю я и с сомнением гляжу на щупленькую фигуру сына — всего шесть лет мальцу. — Может, не пойдем?

— Ты что, папка? — он недоуменно смотрит на меня. — Я же зарядку делал, приседал.

Я теряюсь. Действительно, целый год вели разговоры, каждое утро зарядку делали. Сын даже экзамен сдал: присел с полной нагрузкой фантастическое, с точки зрения взрослого человека, число раз — пятьсот сорок шесть. Вопросов больше не задаю.

Шагаем вдоль озера по засыпанному шлаком берегу.

— Попей, — предлагаю я. — Долго идти еще.

— Не хочется что-то! — кричит Яроша, выуживая из воды гладкую ошкуренную озером палку.

И мне не хочется. Я особенно не беспокоюсь, около горы есть родник — там напьемся.

Незаметно углубляемся в лес. Ярошка важно вышагивает по лесной укатанной дороге. На голове шляпа из папоротника, в руке блестящий прохладный посох. Ни дать ни взять — путешественник.

— Пап, гляди-ка.

Впереди идет дядька. Дядька как дядька, только спина вся облеплена слепнями.

— Может, он намазался чем? — задумывается Яроша.

— А может, им черная куртка нравится?

— Может. Не, папка, а может?..

Дядька между тем сворачивает со своей крылатой свитой в сторону, и вопрос о странных свойствах его куртки остается невыясненным.

Дорога незаметно уходит вверх. Но это еще не гора. Мы только подходим к ее подножию. Пахнет сосновой смолой, грибами и еще какой-то приятной лесной прелью.

— Пап, а почему, когда у людей много всего, они не хотят этого?

Я останавливаюсь, поджидаю сына.

— Ты о чем?

— Почему, когда много воды, пить не хочется, а когда мало — хочется?

— Пить захотел?

Яроша кивает головой.

— Потерпи, сейчас к роднику выйдем.

Лес расступается, и перед нами открывается большая низина.

— Вон там, — указываю я на гряду камней на середине поляны.

— Ура! — вопит Яроша и мчится к роднику. — Давай наперегонки!

Подбегаем одновременно и останавливаемся. Воды нет.

— М-да, — тяну я. — Пересохло. Жаркое лето.

Ярошка удрученно ковыряет еще влажную землю. Вытаскиваю бутылку с водой.

— Давай это попьем, что ли?

Яроша смотрит на бутылку, потом на чащобу. Отсюда горы не видно, но чувствуется, что стена леса уходит куда-то вверх. С высоты доносится ровный и низкий гуд.

— Нет, — говорит сын, — потерплю. Наверх заберемся, там и попьем.

Мне самому хочется пить, но сын прав. При подъеме пить еще сильнее захочется.

В гущу леса, в гору уходят десятки тропинок. Только по одной из них путь относительно не труден, но я не помню этой тропинки. Что ж, пойдем наугад.

Тропинка круто уходит в гору и скоро обрывается густыми зарослями кустарника и папоротника.

— Не угадали.

— Повернем обратно, — предлагаю я. — Другую поищем.

— Пошли напрямик.

— Трудно будет.

— Пошли, — и сын по грудь проваливается в траву.

…Позади нелегкий крутой подъем через заросли цепких кустарников, колючих молодых сосенок, через завалы стволов деревьев и их корней. Свою широкую папоротниковую шляпу сын потерял, В волосах запутались сухие иглы и листья, рубашонка и шорты заляпаны смолой. Смотрит на мою сумку.

— А? — спрашиваю я и лезу в нее.

Яроша отрицательно качает головой.

— Там, — говорит он и показывает рукой вверх.

До вершины, до нагромождения огромных валунов метров сто по прямой. Оставшийся путь не кажется тяжелым. Самое трудное позади. Лес кончился, впереди сплошной зеленый ковер невысокой и ровной, будто постриженной, травки. Но эти метры мы преодолеваем не быстрее пройденных зарослей. Ноги скользят, как на хорошем льду. Теперь Ярошкин посох не украшение, а самое необходимое снаряжение. Я тоже выбрал сук покрепче. «Ай!» Оглядываюсь. Ярошка катится на животе вниз по склону.

— Держись! — кричу я, поскальзываюсь, и ветер свистит уже у меня в ушах. Сын цепляется за куст, я — за корягу.

— Ого! — Ярошка немного напуган.

— Прокатились, — я озираюсь на каменную глыбу, лежащую несколько в стороне. Посохи наши утеряны, и мы выбираем не самый быстрый, но наверняка безопасный способ передвижения — на четвереньках. Наконец, трава кончается. Встаем на ноги. Мои чуть дрожат. На лице сына светлые полоски. Но вот она, вершина! Не сильный, но крепкий и уверенный ветерок сдувает с нас усталость, и я ору:

— Как дела, Ярошка!

— Нормально! — перенимает мой тон сын.

— Так, говоришь, приседал?!

— Пятьсот сорок шесть раз!

— Молодец!

— Ага. А ты чего кричишь?

— Не знаю! — воплю я. — На горе всегда кричать хочется.

— И мне то-оже!

Ярошка внезапно осекается и понижает голос:

— Пап, здесь кто-то есть.

— С чего ты взял?

— А вон гляди, дым.

Над вершиной горы, почти касаясь камней, плывут белесые полосы.

— Ды-ым? Это не дым, Яроша. Это облака.

— Облака? — сын недоверчиво смотрит на меня и вдруг верит: — Облака! Настоящие!

— Самые настоящие.

— И их можно потрогать?

— Хоть залезай на них.

— И-их! — взвизгивает Ярошка и мчится по каменистой пологой тропке к валунам, забирается на верхние и по пояс скрывается в белой пелене.

Я тороплюсь к сыну, но порыв ветра уже сносит пелену в сторону.

— Холодно, — смеется Ярошка, тянется за убегающим облачком и замирает.

— Папа, — тихо говорит он. — Посмотри.

Я знаю, от чего замер сын, от чего стих его голос. Я ждал этого и теперь понимаю, что за этим, собственно, сюда его и вел.

Огромное зеленое пространство раскинулось под нашими ногами. Лес мягкими волнами ниспадает вниз и уходит равниною за восточный горизонт. Зеленую гладь разрывают многочисленные льдышки озер. Отсюда, сверху, видно, как одни переливаются друг в друга, и уходит далеко-далеко в даль голубая цепь, другие, словно «синюшкины колодцы», затерялись в чащах лесов, соединившись между собой ниточками речек и дорог. Далеко на горизонте вправо и влево подперли небо сизые столбики. Это дымят заводы далеких городов. А вот и наш городок.

— Игрушечный, — умиляется Яроша.

Крохотные домики старого города сливаются с подходящим вплотную к нему лесом. Даже собор, старая церковь — самая большая, наверное, не только в здешних местах, но и на Южном Урале, кажется отсюда веселой поделкой шутника-кукольника.

— А вон бабушкин дом, смотри, папа!

Я ничего не вижу. Белые кубики нового города кажутся мне похожими друг на друга. Кубик-дом, кубик-квартал теснят и обрывают извилистые цепочки деревянных домиков.

— Ого! Вот это самолеты!

Мимо нас проносятся огромные голубые стрекозы-сторожевики. Ярошка прыгает по камням, машет руками, стараясь схватить заманчиво зависший живой вертолет, но не получается, и вскоре, запыхавшийся садится рядом:

— Давай пить.

И я ощущаю, как дерет в горле. С легким хлопком срывается пробка. «На!» Сын делает жадный глоток и тут же сплевывает:

— Фу, гадость какая!

Пробую я и тоже выплевываю. Для лечения горла может и годится. Но для питья…

— Вот тебе и попили. — Улыбка на моем лице явно натянутая. Внизу раскинулась огромная чаша верхнего озера. — Сюда с рюкзаком идти надо, а мы с тобой — с бутылкой отравы. Пошли скорей обратно, а то иссохнем.

— Подожди, — Яроша вскакивает на камень и осматривается. На запад уходят бесконечные гряды лесистых гор. — Папа, давай туда сходим.

— Сходим, сынок, обязательно сходим. Вырастай только скорей из своих штанишек…

Обратно мы спускаемся тропинкой, исхоженной тысячами ног не одного поколения окрестных жителей. Гора здесь не так крута, однако ноги сами бегут, торопятся.

— Осторожней, Ярошка, на дерево не налети!

— Не налечу-у-у!

Вот и низина. Пить! До озера далековато. Надо что-то поблизости искать. Неужто совсем воды нет?

— Папа, вода!

Так, наверное, кричат моряки, полгода не видавшие землю и потерявшие всякую надежду ее увидеть. Сын стоит около небольшой истоптанной коровами лужицы. Вода проточная — из лужицы вытекает тоненькая струйка.

— Молодец!

— А пить можно? — Яроша с надеждой смотрит на меня. — Лужа.

Осторожно, стараясь не задевать дна, опускаю бутылку в прохладную воду. Бутылка булькает, сначала звонко, потом все глуше и глуше. Травинка на дне под бутылкой превращается в бревно — дистиллированная вода. Отхлебываю:

— Пей.

Ярошка припадает к бутылке. Прозрачные струйки текут по подбородку, животу. Он отрывается от горлышка, умиленно жмурится — «сладкая», и снова припадает к нему. Я не выдерживаю, опираюсь на руки и тычусь лицом в середину лужицы. Необыкновенная вода. И в самом деле сладкая. Скашиваю глаз — Яроша распластался неподалеку. Рядом валяется пустая бутылка…

День на исходе. Обратно идем не спеша. Не спеша дожевываем зачерствевший уже хлеб. Вот и озеро.

— Яроша, пить хочешь?

— Не. «И почему люди, когда у них много всего, не хотят этого всего?» Я приотстал. Усилившийся ветерок пузырит Ярошкину рубашонку. Сын что-то мурлычет. Длинная сухая ветка, которую он зачем-то тащит за собой, чертит на пыльной дороге замысловатую кривую. Торопятся вперед наши тени. Уставшее солнце спускается в горы, в те самые таинственные зеленые горы, куда мы обязательно пойдем с сыном, когда он вырастет из своих коротеньких штанишек.