Ни-чё себе!

ГАЛСТУК

— Вкусненького чего-нибудь принесите! — кричит Ромка через закрытую дверь.

— Обязательно, Ромушка! — слышит он удаляющийся мамин голос и остается совсем один.

Знакомая уютная квартира сразу становится холодной и чужой. Ромка ежится, проскакивает в свою комнату, закрывает плотнее дверь и, несмотря на то, что за окном только начинает вечереть, включает свет.

Тихо. От недавнего предсборного шума осталось лишь тиканье часов. Стрелке, ох, как долго ползти до указанной мамой цифры. Но на столе разбросаны детали пластмассового конструктора, посреди них грудится добрая половина собранного из деталек крана, и Ромка взбирается на стул. Нужно еще сделать гусеницы со стрелой.

Стрела уже почти готова, когда за стеной со стороны коридора кто-то резко и громко хохочет, но тут же, как бы спохватившись, замолкает.

Сердце проваливается куда-то в живот. Ромка сползает со стула и на цыпочках подкрадывается к двери, прижимается ухом к холодному дереву.

— Никого, — шепчет он и тут же громко говорит: — И никого там нет. Это холодильник остановился. Папа соберется, он его отремонтирует. Вот!

Последние слова Ромка выкрикивает в скважину. Собственный голос успокаивает его, однако, видимо, не совсем, потому что от двери он направляется к полке с игрушками. Там на самом видном месте лежа, богатырский шлем и меч. Их сделал папа на Новый год. Шлем — из картона, а меч — из дерева. Но все, кто видят богатырские доспехи, принимают их за настоящие. И не только потому, что они искусно оклеены серебряной фольгой, но и потому, что, если, например, шлем одеть и огреть не очень сильно чем-нибудь не очень тяжелым по голове, то ни капельки не больно. А когда мелькает обоюдоострое лезвие меча, близко подходить никому не стоит. Это Ромка знает совершенно точно. Впрочем, Ярошке тоже кое-что известно.

Шлем Ромка нахлобучивает на голову, меч пристегивает к поясу и только после этого переводит дух. Он возвращается к столу, но заниматься конструктором уже не тянет. Оглядывается.

В стекле книжного шкафа отражается сверкающее доспехами изображение. Изображение поправляет шлем, меч и предлагает:

— Давай книжку смотреть?

— Давай, — отвечает Ромка, энергично кивая головой, и, прихватив с полки книгу, забирается на кровать.

Эта книжка про древнего завоевателя. «Ба-ты-й». В ней много картинок. На некоторых изображены битвы. Размахивая мечами, пуская стрелы, подымая коней на дыбы, мчатся друг на друга два войска: наше и чужеземное. А вот они уже бьются, и под копытами коней валяются раненые и убитые. Ромка быстрее переворачивает не очень приятную картинку, стараясь с ней перелистнуть с десяток последующих страниц. Там, на одной из них, особенно жуткий рисунок. Называется «Маска завоевателя». Но как на зло страницы переворачиваются именно на той, которую видеть не хочется. Овальная, с прорезями под глаза и нос маска зло и неподвижно уставилась на Ромку. Опущенные вниз уголки прорезей, полосы на поверхности, напоминающие морщины, придают маске еще большую враждебность и беспощадность.

Ромка уже давно люто ненавидит маску — там, на других картинках умирают и бедствуют наши воины и просто люди, исколотые и изрубленные теми, кто носил ее. Ни малейшего проблеска доброты, ума или хотя бы внимания нет на этом изображении — одна злоба и равнодушие. От этого становится жутко, так жутко, что выскочивший из-под шлема холодок пробегает по спине и так и остается под рубашкой.

Ромка давно уже чувствует несправедливость, когда рассматривает эту хорошую книжку. А то, что книжка хорошая, он знает точно. Ее читал папа, Ярошка читал, сам он не раз пояснения под картинками разбирал. И в такой хорошей книжке такая плохая картинка. Ее не должно быть здесь!

— Вот тебе! — с удовольствием ударяет он по странице и удивленно смотрит на свой кулак.

В кулаке зажата страшная картинка. «Что будет!» — доходит вдруг до него. Ромка переводит взгляд на маску, и ему кажется, что она злорадно ухмыляется.

— Ах, ты так! Вот тебе! Вот тебе! Вот!..

Он энергично мнет вырванный листок, скатывает его в тугой колобок. Затем подбрасывает, ударяет по нему мечом, промахивается, снова ударяет. Наконец наносит решающий удар и после этого засовывает смятую бумажку далеко на полку, за игрушки.

— Попробуй теперь! — грозит Ромка.

Энергичные движения разгоняют испуг, и он чувствует, что теперь самое время поужинать. Ромка уверенно направляется к двери, но тут же захлопывает ее. В коридоре подозрительно жужжит и недобро поблескивает стеклянным глазом электрический счетчик — его давний недруг. Даже когда все дома, Ромка, проходя мимо щитка со счетчиком, убыстряет шаг и отворачивает голову, стараясь не замечать стеклышко указателя. Ромка переминается около двери и убеждает себя:

— Ничего страшного. Это счетчик свет накручивает. Подумаешь! И вообще он — домашний прибор.

В голосе звучат явно мамины интонации. Мысли же Ромкины заняты другим. Пройти на кухню, минуя коридор, никак нельзя. И если бы один раз прошмыгнуть, а то надо возвращаться. А потом мало ли еще зачем идти придется. Горшок вон в туалете.

В конце концов снести жужжание Ромка еще может — можно уши заткнуть, но ходить туда-сюда под холодным «взглядом» домашнего прибора — это ему не по силам.

— А! И есть-то ни капельки не хочется, — бодренько говорит он, отходя от двери, но тут снова вспоминаются бифштексы, стреляющие капельками жира.

«Мама перед уходом сковородку полотенцем накрыла. Тепленькие еще, наверное», — тоскливо думает Ромке и решается.

Он отыскивает листок бумаги, кусочек пластилина. Прихватив стульчик, быстро выходит в коридор. Стараясь лишний раз не глядеть вверх, Ромка приставляет стульчик к стене. Тот опирается одной ножкой на папин ботинок. Но поправлять некогда — жужжание становится все более угрожающим. Ромка торопливо взбирается на неустойчивый стульчик, тянется бумажкой к счетчику, но в это время в кухне опять громко «хохочет» холодильник. Коленки ударяются друг о друга, опора куда-то исчезает, рука хватается за что-то резко щелкнувшее и… На пол Ромка рушится в темноте.

— Подумаешь, — забившись в угол своей кровати, мелко стучит он зубами. — Всего-навсего кнопку на пробке нажал. Вот сейчас немного посижу и включу.

В комнате уже почти темно. По потолку ползут багровые отблески. Все понятно — это проходят далеко на дороге автомобили. Но тени от фар похожи на те жуткие щупальца на потолке, которые появляются, если над папиным зеркалом расположить растопыренную ладошку и пошевелить пальцами.

Коридор заглядывает в комнату черным провалом. Холодильник «отхохотался», но счетчик, хоть и тише, по-прежнему уверенно и угрожающе выводит свое ж-ж-ж. Совсем как тот огромный и противный шмель, который летом гонял Ромку на Калдах вокруг столовой.

Шмель у столовой снова заставляет вспомнить о бифштексах. «Ну, хотя бы не котлету — огурчик бы. Мама купила для засолки целый бачок. Свеженькие». Ромка сглатывает слюну и тихонько скулит:

— И-и-и-и.

Папа с мамой и Ярошка еще не скоро придут, а придут — что скажут? Ярошка, конечно, тут же увидит бумажку.

— Ага, — засмеется он, — опять заклеивал.

И начнет глупости придумывать, вроде той тогда: кто залепляет пластилином, тот будет смелым командиром. Ромка передергивает плечами. Мама будет жалеть, обнимать, называть Романькой, чего доброго заплачет еще. Он громко всхлипывает. А папа, конечно, вздохнет, проведет ладонью по голове и скажет:

— Что же ты? Договаривались же?

Капли на щеках становятся крупнее, убыстряют свой бег. Ромка размазывает их, шмыгает носом. «Ну хоть какой бы огонек. Фонарик бы».

Он оглядывается на стол и вздрагивает. Там, со стола, вытянула вперед то ли хобот, то ли рог какая-то расплывчатая несуразная штука. Дыхание словно кто перехватывает, рука хватается за меч. Но, как бы там ни было, о фонарике теперь нечего и думать.

— И-и-и! Опя-ять боюсь! — и слезы вновь капают на колени.

На стене появляется медленно движущийся отблеск. Краешком глаза Ромка замечает, что рядом с кроватью будто огонь слабо вспыхнул. Он быстро оборачивается. Отблеск уже погас, но на спинке стула и в самом деле что-то теплится, Ромка протягивает руку — галстук. Ярошкин пионерский галстук.

— Галстук, галстучек, — шепчет он, вытягивая из-под наваленных на стул книг мягкий шелк. «Кто залепляет пластилином…» — Хорошо Ярошеньке. Его в пионеры приняли. Он галстук носит. Он… Галстук! — вдруг взвизгивает Ромка.

Он суетливо на ощупь ищет длинные концы галстука, находит, закидывает на шею и, торопясь, вяжет узел.

— Пионер! Всем… ребятам пример, — шепотом вспоминает Ромка. Неумелые пальцы спотыкаются, путаются, но он их заставляет шевелиться еще и еще. — Кто носит галстук, тот… честный, смелый, тот…, потому что… никого не боится…, потому что, тот… ни капельки не страшно!

И в самом деле становится будто светлее. На столе совсем не «штука с рогом», а недостроенный кран. И провал коридора не такой уж темный. Проглядывает вешалка, обувная полка, шлем валяется. Даже счетчик вроде совсем стих.

Ромка спускается с кровати и, зажав рукой концы галстука, пускается в путь. Вот перевернутый стульчик, ботинок папин.

— Та-ак.

Щелкает кнопка, и под урчанье холодильника Ромка зажмуривается от яркого света.

Обратно, как мы ни торопимся, возвращаемся поздно.

Наташа клянет себя. Но по голосу можно определить точно, что виноват, в первую очередь, я, и Ярошка тоже.

— Голодный ребенок, наверное, остался. Надо было в комнату сковородку поставить. Замотаешься — никому дела нет. Никто не напомнит.

Уже с остановки начинаем высматривать в редких пятнах окон на слившихся в темноте фасадах домов наши окна.

— Во-он, — тянет Ярошка вперед палец.

— Где? — Наташа всматривается в темноту. — Да нет, это не наши окна. Наши… Стойте! — она внезапно останавливается. — Наши-то не светятся.

В самом деле, все три окна на пятом этаже темны.

— Ой! Что-то случилось, — и Наташа, не разбирая дороги, бежит к дому.

За ней скачем по осенним лужам мы с Ярошкой.

— Подумаешь, — отдувается на ходу сын. — Это он… Это он, наверное… Это…

Мы взбегаем на наш этаж и замираем.

— Тихо, — шепотом говорит Наташа.

— Ага, — тоже шепчу я.

— Да быстрее! Нашел время шептаться, — сердится она.

Как всегда в таких случаях, ключ не лезет в скважину, затем не поворачивается, но вот, наконец, дверь распахивается, мы вваливаемся в темный коридор.

Наташа пробегает в комнату и без сил опускается на стул. Ромка спит. Из-под натянутого почти на затылок одеяла мирно выглядывает его нос.

— Ниче себе! — Ярошка недоуменно хмыкает.

Да, судя по всему, сон застал Ромку не внезапно. На стульчике рядом с кроватью аккуратно уложены шорты и рубашка. Давно спит. Это мы определяем по ногам. Они у него до колен открытые. Такая манера младшего спать. Спит и постепенно зарывается головой в одеяло. Через час-другой ноги — голые.

— Пап, а шлем-то, — показывает Ярослав. На шлеме приличная вмятина.

— Ниче себе, шмякнулся как!

— Где, кто? — испуганно вздрагивает Наташа.

— Да ничего, — я исподтишка поддаю Ярошке подзатыльник. — Шлем помялся немного. Я выправлю.

Проходим в нашу комнату.

— Смотри! — говорит Наташа.

— Что?

— Что, что? Полки протерты и стол тоже.

Пыли и в самом деле нет. Что же, завтра быстрее уберемся. На столе лежит мое зеркало. С вечера оно стояло в шкафу. Я провожу над ним рукой. В светлом квадрате на потолке движутся тени.

— Мам, — появляется Ярошка. — Я есть хочу.

— Там, на кухне, бифштексы в сковородке.

— Нет там ничего. Я смотрел. Мы с Наташей переглядываемся.

— Четыре штуки было, — растерянно говорит она.

— Можно я огурец съем?

Спрашивает Ярослав неизвестно для чего. В руке он держит уже надкусанный огурец.

— Да ты что! — лицо Наташи вытягивается. — Они же с поля! Они…

— Чистые, — говорит Ярошка и снова откусывает огурец. — Там полный таз мытых.

Наташа спешит в ванную и вскоре выходит. На ее лице умиление.

— В самом деле. Вымыл. Полный таз. Ничего не пойму. Неужели бояться перестал?

— Ага, перестал, — хмыкает Ярошка. — Вон опять счетчик заклеивал.

Мы рядим-гадаем, что же случилось, но толкового объяснения Ромкиной смелости найти не можем. Откладываем выяснение до утра. Наташа идет в детскую укладывать Ярошку, и тут оказывается, что до утра ждать не надо.

— Иди сюда! — зовет она.

Я спешу в комнату и вижу: одеяло с Ромки сползло, и спит мой сын в майке, трусиках и красном галстуке.

— Не умеет, — с умилением говорит Ярошка. — На… раз, два… четыре узла завязал.