Ни днем, ни ночью

Глава 22

— Хельги, ты стал совсем хитрый! — смеялся Ньял.

— Эва как! — Тихий уселся на лавку у влазни, оправляя на себе чистую рубаху. — А раньше дурнем был?

— Это я был дураком и не замечал в тебе коварства. Зачем ты увел меня от Раски?

— Попариться, квасу хлебнуть, отдышаться. Ты гость мой, так чего ж мне бросать тебя на торгу? — Хельги удивлялся потешно, мол, от сердца, а не от хитрости.

— Раска все равно придет ко мне завтра, — Ньял выпрямился гордо. — И я буду есть хлеб, который она испечет для меня. Для меня, Хельги, а не для тебя.

— Лишь бы впрок пошло. Жуй, не подавись, — глумился Тихий.

— Почему ты такой веселый? — варяг прищурился недоверчиво.

— А надо печалиться?

— Ты был печальный, пока не пришла Раска. Ты был злой, ты дрался и хотел крови. Почему теперь улыбаешься? — допытывался северянин.

— Ньял, отлезь, — смеялся Хельги. — Тебе не угодишь. Злюсь — плохо, веселюсь — тоже.

Врал Тихий и не морщился! Увидал Раску на торгу и разумел: за него тревожилась. С того у Хельги в голове смешалось, а на сердце просветлело: надеждой окрылило, сил прибыло. Такого посула от судьбы Хельги не ждал, но принял его и духом окреп. Сидел, говорил с Ньялом, а думками был вовсе не на лавке у своей влазни, а там, где Раска. Чуял, что ворохнулась к нему, потому и смахнул с себя тоску-печаль, а если уж правду говорить — сама истаяла.

— Ты слышишь меня? — Ньял дергал за рукав. — Очнись, я говорю о важном деле.

— А?

— Хельги, в Лихачах я слышал о Буеславе Петеле. Он был там в начале весны, а потом увел свою ватагу. Никто не знал куда, а мне повезло найти. Мы шли между двух проток, и я видел с реки много конных. Но и это еще не все. Позже мы встретили две ладьи, на них люди с оружием. Спросишь, с чего я взял, что это ладьи Петела? Я говорил с Толстым Свеном, он вез товар в Огниково из Бобров, вот он и видел, как ладьи подошли к конным, и слышал имя Буеслава Петела. А Свену я верю, как себе. Ты понимаешь, что это значит?

Тихий вздрогнул:

— Чего ж молчал?

— Не успел. Только сошли с кнорра, и сразу же попали в драку. Нас бы сильно побили, но ты подоспел вовремя. Спасибо, друг. Так что ты будешь делать, Хельги? Мне остаться в Новограде?

— Ньял, ужель пришло мое время?

— Я уверен, что твое время пришло.

— Конные где были? Не там ли, где Волхов изгибается подковой? У соснового островка две протоки, и одна обмелела?

— Верно.

— Места глухие, а рядом веси, в каких можно снеди найти. Буеславова ватага издыхает, иначе не встали бы там. Волка ноги кормят, а Петел порешил осесть. Оголодали тати, жирка нагулять захотели. Ништо, пойду к полусотнику, просить о подмоге. Пока Буеславка тихо сидит, дружина не тронется с места. А он хитрый, он залёг, чует, что не в силах. Ньял, правый ты, пришло мое время. Он там надолго: дождется нови, пограбит и уйдет. Мыслю, что может и ватагу разогнать, а мне этого не надобно. Лови их потом, ищи ветра в поле.

— Ты хочешь убить их всех? — Ньял пригладил густую бороду.

— Друже, хочу, чтоб боле не ходили по словенским землям, детей не сиротили, людишек не грабили, — Хельги взором посуровел. — Я искал его в Посухах, а он ушел к Огникову. И сколь на своем пути крови пролил, неведомо.

— Ты его остановишь, я знаю. Могу пойти с тобой, только мне нужно до Лопани. Ты подождешь меня?

Тихий кивнул и замолчал. Не с того, что слов не нашел, а потому, что вспомнил о Раске: впервой опасался Хельги сложить голову в сече, и все через окаянную уницу. Не хотел оставлять ясноглазую, не желал уйти за мост до срока.

— Ньял, дело у меня есть, — Тихий поднялся с лавки, опоясался.

— Ты собрался к ней? — варяг прищурился ревниво.

— Нет, — Хельги покачал головой. — Дождешься меня?

— Я пойду с тобой. Уве ждет. Мы возьмем товар и утром уйдем. Сразу после того, как я увижусь с Раской.

Медлить не стали: надели поршни, оправились и вышли вон с подворья.

Доро́гой молчали: Ньял поглядывал на Хельги, а тот смотрел вперед себя, не замечая друга. У стогны близ торга, распрощались, пообещав увидеться завтрашним днем.

Тихий свернул в проулок, торопливо миновал улицу, а послед шагнул в рощу, где за высокими деревами виднелось древнее капище.

— К добру ли, к худу ли? — спрашивал, да сам не разумел у кого.

Добрался до истукана Златоусого, а там уж встал и заглянул в глаза деревянному идолу:

— Перун, благо тебе. Не оставил меня на воинском пути, сил подарил, живь мою сберег. Но нынче пришел не удали просить, а защиты. Чую, вскоре рати быть. Того долго ждал, да ты и сам ведаешь. Но ныне все поменялось: Раску отыскал. И как оставить ее? Кто защитит, кто укроет от беды? Звяга, Ярун, Осьма, все со мной пойдут. Верные люди, мои десятки — тоже. Буян? Так не вой он, горшечник. Ньяла просить сберечь ее? Но и тот со мной увяжется, подмогой станет. Прошу тебя, Могучий, не оставь вящей заботой. Дорога она мне. Разве смогу ратиться, если думки о ней, да не отрадные, а тревожные. Я зарок исполню, такова моя воинская доля, но и ты разочтись со мной за кровавую жатву. Не за себя прошу, о ней радею. Скажешь, что сама себя оборонит? Своим богам требы положит? Так ведь уная совсем, руки тонкие, нежные, сама тростинка. А ну как обидят? Погибнет, так и я жить не стану. Шагну за ней, куда б ни ушла. Оборони, защити, инако двоих за мост отправишь.

Хельги голову склонил, послед качнулся к высокому дубу*, да и уселся ждать знака от Залотусого: хотел верить, что услышит его слова, да откликнется.

Глядел Тихий, как солнце катилось по небу, как бросало лучи на идола среброголового и как светился тот нестерпимым светом. Ждал Хельги посула от Перуна, да долго и терпеливо.

Смеркаться стало, темень наползла вечерняя, но и тогда Хельги не шелохнулся: сидел, привалившись спиной к теплому дубовому стволу. Чуял, что уходить нельзя, да и вышел правым.

Через малое время узрел Тихий диво: с ясного неба посыпался дождь*. Редкие и крупные капли застучали по листам, и в том услыхал Хельги шепот Громовержца:

— Она не вой, с чего ж мне ее оборонять. Но ты мое семя, мой человек, и я не оставлю тебя без ответа. Ее защитит то, что ты сотворил сам. За Раску ничего с тебя не спрошу, но разочтешься за то, чем я тебя одаривал. Найди кровного ворога, вызови на бой. Сделай то, что должен, и будь, что будет.

— Благо тебе, Могучий! — Хельги вскочил. — Я отплачу тебе!

— Расплатишься сполна. И знай, что Раска Мелиссин может дорого тебе обойтись, — прошептал дождь.

— За нее сколь ни дай, все мало, — Тихий прислонился лбом к дубовому стволу.

— Ступай, Олег Шелеп. У тебя есть два дня, а потом свершится то, чего ты ждал.

Дождь утих, не оставив после себя ни следа, а Хельги торопливо зашагал к дому.

По пути заглянул к полусотнику и обсказал ему все, что знал сам. Седоусый вой прислушался, не прогневался и отдал наказ послать ладью к Огникову, чтоб вызнать все и вернуться вборзе за подмогой, если будет в том надобность. Взял с Хельги обещание, что тот поведет свои десятки сам, сыщет грозного татя Петела и принесет его голову в Новоград. На том и порешили: полусотник отправил ближника в дружинную избу, а Тихого отпустил домой.

Хельги добрался до своего подворья быстро. В клети долго не задержался: вынул из короба белого полотна, бусы в пять рядов и пошел к Раске.

У ее ворот постоял, глядя на куст, о который прошлой ночью разодрал рубаху: приходил к унице, да понял, что спит она. Вспомнил, как выговаривал темному оконцу: «Раска, любая, как ты без меня? Здорова ли? Не обидели? Скучал, к тебе рвался, а ты спишь», — а послед ушел, оставив лоскут от одежки на острой колючке.

— Ясноглазая, да что ж ты уснула опять? Эдак и не свидимся, — ворчал, глядя на темный домок и притворенные ставенки.

Дошел до крыльца и положил на приступку подарок, какой давно уж берег для Раски:

— Не бойся ничего. Спи спокойно, — улыбнулся и пошел, ступая тихо, не пожелал тревожить уницу. Куст Хельги обошел, рубаху пожалел, а выскочил из ворот, так и зашагал к себе.

И рад был Тихий, и печален, но духом крепок. Путь свой видел ясно и уж боле не метался, зная, что все делает правильно.

В дому запалил щепань, уселся на лавку, но через миг вскочил, почуяв, что Раска рядом. Выбежал, шальной, на крыльцо и увидал ее: стояла в воротах, а ступить на подворье не решалась. Из оконца свет лился не так, чтоб яркий, но и его хватило: разглядел Хельги и глаза ее блескучие, и косы долгие, и бусы в пять рядов, подарок свой сердечный.

— Раска, — бросился к ней, приметив, что и она к нему качнулась.

— Олежка, — подбежала, в глаза заглянула, — за тобой не угнаться. Поспешала, а не настигла. Быстрый ты.

— Чего ж не окликнула? — ухватился за опояску, чтоб не тянуть рук к ясноглазой, не пугать ее.

— Так это… — замялась: — Чего ж народ будить. И так уж сплетни ползут, что опара из бадьи.

— Не тревожься. Всем рот заткну.

— На каждый роток не накинешь платок, — вздохнула.

Хельги пропал совсем, хотел обнять, но себя удержал, лишь крепче сжал опояску. Послед заметил узелок в ее руке:

— Ты за делом? — спросил и подошел ближе.

— Так вот опояска и обручи, — протянула ему узел. — Как и обещала.

Он принял подарок, да едва не выронил: Раска смотрела так, как никогда доселе. Во взгляде и нежность редкая, и чуть пламени — потаенного, но жгучего.

— Вижу, бусы вздела, — голос Тихого дрогнул. — По сердцу пришлись?

Она промолчала, но кивнула и голову опустила: даже в ночи увидал Хельги, как полыхнули румянцем гладкие ее щеки.

— Раска, пойдем хоть на приступки сядем, — попросил. — Давно не видел тебя.

Она — вот чудо — послушалась, пошла к крыльцу и уселась. Положила ладошки на колени и пригладила вышитую поневу.

Хельги присел рядом, разметал узел и обомлел: плетеная опояска и обручи — редкой красоты и тонкой выделки. И на всем вытеснена огневая птица Рарог: узор чудный, невиданный.

— Раска, всякое думал, но такого не ждал, — говорил от сердца. — Мастерица ты редкая. Спаси бо, красавица. Подарок щедрый. Ужель для меня старалась?

— Для тебя, — кивнула и улыбнулась ясно.

— Вздень сама, — встал и протянул ей опояску. — Не откажи в такой малости.

И снова она не перечила: взяла пояс из его рук. На миг почуял Хельги теплые ее пальцы на своих, разумел, что дрожат, да и сам вздрогнул.

Раска распоясала его сторожко, положила истертое на приступки и принялась вздевать новое. Хельги дышать перестал: веяло от уницы дурманом и сладким, и горьким, и свежим. Послед едва разум не обронил: потянулась Раска пояс затянуть, да рук не хватило, прижалась щекой к его груди на миг, завязала плетеный пояс.

— По сердцу? — прошептала.

— Знала бы ты как по сердцу. Раска, любая, зачем спрашиваешь? Ужель забыла, что говорил тебе? — не удержал себя, обнял крепко и прижал ее голову к своей груди.

Через миг разумел, что и она обняла в ответ: робко, несмело.

— Не забыла, — прошептала тихонько уница. — Помнить помню, а вот верить или нет — не ведаю.

— Раска, об чем ты? Не пойму, — затревожился, выпустил из рук уницу, а послед обнял ладонями ее личико и на себя смотреть заставил. — Не отводи глаз, ответь. Ужель не веришь мне?

— Не знаю, Олежка, — во взоре ее слеза блеснула. — Ты видный, пригожий, веселый. Девицы на тебя заглядываются, да и ты их привечаешь. Что смотришь, ай не так? Того дня слыхала, что вено сулил за Владу Сечкиных. Видала я ее нынче, красавица, каких поискать. Олег, то правда? Жену хочешь в дом привести? Обряд после жатвы справить? До нее еще вон сколь, а тут вдова одинокая под руку подвернулась, так чего ж не потешиться?

Хельги едва не рухнул, услыхав ее речи:

— Раска, зачем слова такие говоришь? Ужель не видишь, как люба мне? Тобой дышу, одну тебя вижу. Какая Влада, зачем она? Краше тебя нет никого и не будет, — потянулся обнять, а уница не далась.

— О тебе разное говорят. До сего дня и не знала, каков ты. Полуднем у колодезя бабы судачили, сказывали, всякая тебе по нраву. Девицы сохнут, иные и слезы льют, а ты привечаешь ненадолго да сбегаешь.

Иным разом Тихий озлился бы, но теперь не смог: Раска говорила не зло, от сердца. Чуял Хельги ее печаль, с того и сам ликом осерьезнел:

— Врать не буду, — Тихий шагнул к ней, склонил голову. — Иных привечал. А тебя встретил, забыл обо всем. Раска, нет для меня никого, кроме тебя. Мог бы, сим днем в дом к себе забрал, женой назвал.

Она вздрогнула, подалась от него:

— Вон как, — взором ожгла. — Забрал? А меня спросил?

И Хельги полыхнул ревниво:

— А что, не пошла бы? Ньял не пускает? Ему и улыбок, и хлеба. Ему взоры ласковые.

— А чем он плох? — Раска брови свела к переносью. — Он-то за подолами не бегает, не ругает меня ругательски. Говоришь мог бы, так забрал? А что ж мешает? Владе сулился, зарок ей дал? И чего я уши развесила, зачем слушаю тебя!

Ногой топнула и двинулась с подворья.

— А ну стой, — Хельги догнал, ухватил за плечо и толкнул ее к забору. — Никому я не сулился. А ты, видно, к Ньялу присохла, с того и отлуп мне даешь. Так чего ко мне шла порчу снимать, а? Чего ж не к нему, такому хорошему?

— Вон как, — прошипела. — К нему гонишь? Надоела тебе, другу решил подкинуть? А и пойду!

Тихий вызверился, прижал уницу к забору, прохода не дал!

— Дуришь⁈ Гордость свою тешишь⁈ Раска, с огнем играешь!

— А ты не пугай, пуганая уж! — толкала от себя парня. — Я вольная, куда хочу, туда иду! К кому хочу, к тому и прислоняюсь!

— Я тебе прислонюсь, я так тебе прислонюсь! — схватил за руки, прижал к забору и запечатал поцелуем манкие губы. Не ласкал, наказывал, знал, что больно делает, а унять себя не мог, и все через ревность, какая обожгла, едва не спалила дотла.

Опамятовел в тот миг, когда почуял, что уница обмякла в его руках, послед разумел — плачет.

— Раска… — отпустил, отступил на шаг.

— Не ходи за мной, — утерла слезы рукавом. — Глядеть на тебя не стану, говорить с тобой не буду.

И пошла за ворота.

Хельги качнулся было за ней, но шагу не смог сделать: корил себя, поедом ел. А послед едва не взвыл, когда услыхал тихий голос Буяна:

— Не справно, — сказал угрюмый мужик, огрел тяжким взором и подался за угол дома.

От автора:

Дуб — символ Перуна. Кроме этого: молоток, топор, петух.

Дождь — Перун повелитель молний и дождя.