Ни днем, ни ночью

Глава 24

— Ну расскажи, — упрашивала Раска. — Взаправду соленое?

Хельги прищурился, оглядел уницу, полюбовался на щеки ее гладкие, на глаза бедовые, на губы манкие:

— С вечера не умолкаю, ясноглазая. Эдак язык отсохнет. Не жаль меня?

— Олеженька, ну страсть как любопытно про море. Ужель конца и края ему не видно? Ужель шире Волхова? — гладила по плечу, смотрела ласково, но и с хитрецой. — Ты сильный, крепкий, уж сколь наговорил, так осиль еще два слова. А я метнусь и квасу тебе холодного принесу. Хочешь?

Хельги улыбнулся счастливо, прикрыл глаза и прислонился к столбушку: сидели на крыльце Раскиного дома долгонько. Давно уж звезды небо усыпали, луна вошла в силу, засияла не хуже солнца, а уница все не отпускала, да и сам Тихий уходить не хотел, а если правду молвить — не желал, чтоб ночь эта предлетняя закончилась.

— Квасу хорошо бы, — кивнул пригожей. — Только уж возвращайся вборзе.

— Что так? — она встала с приступки, взгляд кинула нежный. — Боишься соскучиться?

Хельги хотел уж слов ласковых наговорить, рассказать, как люба ему, но сердце шептало иное, вот его и послушался: поднялся, взял Раскину руку и приложил к своей груди.

— Боюсь, любая. Боюсь соскучиться, боюсь утратить тебя, боюсь оставить одну.

— С чего вдруг оставить? — она улыбнулась до того отрадно, до того светло, что Тихий едва не задохнулся.

— Завтра уведу десятки к Огникову, там ватага Буеслава Петела, — увидал, что уница затревожилась, собралась ответить, но упредил ее: — Раска, погоди, дай договорить. С того дня, как встретил тебя, знал — ты мой свет. Ты одна согревала меня в темени и безысходности. Сколь ратился я, сколь крови пустил, сколь пролил сам, а сердцем не очерствел и все с того, что о тебе помнил. К тебе шел все десять зим, ни днём, ни ночью не забывал. Да и как забыть глаза твои ясные, ямки на щеках? На ладье по ночам завсегда знобко, а я спать ложился под лавку, все думал, что ты обнимаешь: ручки тонкие, а ладошки жесткие. Тепло становилось, покойно. Рук твоих я до последнего дня не забуду, и того, как сопела мне в шею. Не ведаю, для чего свели нас боги в той веси, но чую, что их промысел. Ответь, разве бывает так, чтоб всякий день думать об девчонке, какую видел всего лишь раз? Раска, может, полоумный я? Звяга дурнем меня зовет, так, стало быть, правый он?

Умолк, глядя в Раскины глаза; видел в них свет теплый, отблеск жаркий, нежность, какой не ждал.

Через миг взор ее потемнел, брови изогнулись горестно:

— Не пущу! Не отдам! Моё! Не знаю никакого Петела и знать не хочу! Пусть все под землю провалится, пусть все сгорит, а тебя не отпущу! Олег, почто⁈ Куда⁈ — обняла его крепко, вцепилась в рубаху — не оторвать!

— Раска, слушай, слушай меня, — прижал к себе, обвил руками. — Вернусь к тебе. Если кто и сбережет меня, так только ты. Дай зарок исполнить, а потом спрашивай с меня все, что пожелаешь. Велишь утопиться, так в омут кинусь без раздумий. Велишь сгореть, сам себя сожгу. Только жди меня, Раска, жди. Думай обо мне, не забывай, и я вернусь.

— Еще чего! — она слез не удержала, зарыдала. — Не уходи, тогда и ждать не придется!

— Не плачь, сердце мне не рви, — целовал ее теплую душистую макушку. — Раска, любая, я князев человек и долг мой ратный.

— Князев? — всхлипнула. — Вот иди и с ним обнимайся!

Хельги хоть и был в печали, а все ж улыбнулся довольно: Раска гнала его, ругалась, а за рубаху держала до того крепко, что ткань трещала.

— Можно и к князю пойти, чего ж нет. А ну как не захочет обнять меня в ответ?

— Болтун, — рыдала уница, заливалась слезами.

— Раска, ты покрасивее князя будешь, — сказал и принялся ждать ее ответа.

Чаял услышать всякое, но не такое:

— Влада еще красивее, — Раска вздохнула тяжело и прижалась щекой к его груди.

Хельги опять улыбался, да все разуметь не мог с чего так: ведь разлука близка, ворог кровный рядом, а он, дурилка, счастливится:

— Так и Ньял краше меня. Чего ж со мной обнимаешься?

— А надо с ним? — Раска подняла к нему личико, взглянула не так, чтоб добро.

— Почто меня пытаешь? Сама думай с кем обниматься, — Хельги прятал улыбку.

— А чего тут думать? — Раска выпуталась из рук Хельги и отступила на шаг. — С князем. Видала я его хоромы. Там, чай, коробов со златом в каждом углу. Да и сам Рюрик куда как важный. И дружина при нем, и ладей не счесть, и слово его главное.

— Мне-то не ври, — Тихий взял уницу за руку и к себе потянул. — Хотела бы злата, ушла б с Мелиссином.

Раска руки не отняла, шагнула ближе и в глаза ему заглянула. Хельги потерялся: взора ее разгадать не смог. В светлой ночи чудно сияли бедовые Раскины очи, сулили отрады, окрыляли надеждой.

— Олег, давеча говорил, что мог бы, так женой меня взял. Не можешь с того, что не хочешь вдовой оставить? Ты тогда уж знал, что Петел близко?

— А с чего ж еще, Раска? Вдругоряд овдовеешь, так шептаться станут. Не ровен час порченой назовут. Не хочу печалить тебя, любая, не могу явь твою горькой делать.

— Ах ты! — уница озлилась, толкнула от себя Хельги. — Из-за тебя слезами умывалась! Думала, что Владке обещался!

— Раска, да погоди, — Тихий качнулся обнять.

— И слушать не стану! — ругалась. — До времени себя схоронил⁈ Слов таких не говори, думать об том не смей! Вдовой делать собрался! Да как язык твой повернулся такое сказать⁈

Хельги слушал ее, любовался, а сам будто хмельной сделался: теперь знал наверно, что люб ей. С того и обрадовался, и улыбкой просиял.

— Гляньте на него, еще и скалится! — уница дышала тяжко, глядела горячо, но и тревожно.

— Не горюю, то правда. Ругай сильнее, тому рад. Раска, стало быть, дорог тебе, если так злишься.

Ждал ответа от нее, хоть злого, хоть иного какого, а дождался слез:

— Не пущу в навь, никому не отдам, — наново зарыдала и кинулась к нему на грудь. — Олег, ждать тебя стану. Глаз с дороги не спущу, пока не вернешься. Всякий день требы буду класть, лишь бы сберегли тебя боги. Всем поклонюсь, да хоть нежити, только бы защитили тебя.

— Раска, опять плачешь, — обнял, утешать взялся: гладил по шелковым волосам, целовал висок теплый.

— Как не плакать, коли ты за мост собрался? Олежка, не оставляй меня одну. Не хочу так.

— Пойдем завтра полуднем к волхву? Обряда попросим, он нас окрутит*. Если овдовеешь, так дом мой и земля тебе останутся. Коли суждено мне уйти до времени, так хоть со спокойным сердцем. Знать буду, что не обездолена ты.

— Не нужно мне ничего, — всхлипывала, цеплялась за его рубаху, как дитя за мамкин подол. — Пропади оно пропадом, добро твое. Ты только живой будь, Олежка.

Хельги и тряхнуло: знал, что Раска дорожит серебром, что домовита сверх меры, а тут от добра отпирается, о нем тревожится. С того и одурел малость, шутейничать принялся:

— Ладно, выкину серебро. Ты на обряд-то придешь, Раска? Одного меня волхв крутить не станет. С капища проводишь меня в путь. Согласна?

— Серебром швыряться принялся, — вздыхала. — Не пойду на обряд. Вернешься, тогда уж раздумаю, нужен ли мне такой межеумок. На рать собирается, а потешничает. Олег, погибнешь, я тебя прокляну! И в нави достану! Умолю Велеса, чтоб засадил тебя в болото какое, чтоб близ тебя одни лягухи квакали!

— Злая ты, Раска. Вот бы знать, за что полюбил тебя. Ругаешься, злобишься, грозишься, — говорил и целовал гладкие щеки, соленые от недавних слез. — От свади отпираешься, меня печалишь.

— Олежка, и ты раздумай. Жена из меня не так, чтоб справная. Сварливая. Строк я, на роду написано ругаться, — обняла, обвила теплыми руками Хельги.

— Да и я не так, чтоб хорош. Сама межеумком ругала. Пойди за меня, хорошо заживем, весело. Ты дурость мою терпеть станешь, а я сварливости твоей не замечу.

Склонил голову, поцеловал Раску жарко едва разум не обронил: откликалась горячо, льнула и крепко обнимала.

Опомнились обое, когда небо просветлело. И как тут времени не позабыть, когда нега укрыла, когда поцелуи обжигали, а ночь, теплая и душистая, дурманила?

— Раска, люб я тебе? — спросил, прижимаясь щекой к ее щеке.

— Люб, — выдохнула. — Сама не знала, сколь сильно. Олег, вернись ко мне. Не пытай горем, не будет мне покоя ни днём, ни ночью, покуда не увижу тебя вновь.

— Пойдешь за меня?

— Побегу, — кивнула: звякнули переливчато височные кольца. — Олег, знаю, что уходить тебе пора, небо уж светлое, но хочу уберечь тебя, как умею. Обожди меня, я мигом.

Она вскочила с приступки, бросилась в темное нутро домины, но вернулась вборзе: в руках гребень крепкий, лента кожи и блескучий оберег.

— Косу тебе сплету, — уселась на его спиной, распустила долгие волоса Хельги. — Увяжу крепенько, не разметается. Окручу ремешком, оберег повешу.

Тихий глаза прикрыл, да будто в детство вернулся: помнил, как чесала ему волоса в темной клети, как перебирала ласково пряди.

Раска вязала плотно, но боли не чинила: Хельги и не знал, как отрадна такая забота, чуял ее лаской, какая отдавалась в нем не хуже жарких поцелуев.

— Береги себя, любый. И всякий день обо мне помни. Сколь не будет тебя, столь и плакать стану. Возвращайся вскоре, — пригладила виски легонько, обняла и прижалась к его спине.

— Вернусь, — одно слово и кинул, послед укрыл ладонью теплые Раскины пальцы и умолк.

Сидели тихо, смотрели, как взбирается на небо красное солнце, как расцвечивает ярко дерева зеленые, цветки вешние, крыши домков. И дальше бы молчали, но тишину рассветную потревожил голос щербатого соседа Гостьки:

— Я будто сам омолодел. — Кудрявая голова показалась над забором. — Так бы и слушал вас, отрадился. Ить всю ночь щебетали аки птахи. Я аж преслезился. Чего ж замолчали?

Хельги поначалу обомлел, потом обернулся, едва не прожёг взором наглого. Хотел уж пойти, словить кудрявого за чуб да в морду сунуть.

— Ах ты, морда бесстыжая! — взвилась Раска: вскочила, ухватила горшок, какой стоял на крыльце и кинула в соседа! — Уши греешь⁈ Я тебе их начисто снесу!

— Ой! Расушка, красавица, не со зла я! От радости! Ой, Щур меня!

Уница соскочила с приступки, кинулась к забору, да Хельги ухватил за плечо не пустил:

— Оставь его, — смех душил. — Пусть слушает. Каждое слово перед людьми повторю, и головы не опущу. Если люб я тебе, то ты рядом встанешь, не отвернешься, глаз на опустишь.

— Чего мне стыдиться? — кипела уница. — Встану! А Гостьке, все одно, помщу! Я тебе слов кидала, не ему, щербатому! Счастье мое крал, подслушивал!

— Жадная, — Хельги обнял, поцеловал в который раз.

— Моё же. Ужель не беречь? — шептала трепетливо. — Олежка, пора тебе?

— Пора, любая. Десятки соберутся вскоре. После полудня отвалим от причала. Придешь проводить?

— Зачем спрашиваешь? — заплакала. — С тобой бы на рать пошла, но ведь помехой стану. Олежка, богами заклинаю, сбереги себя.

— Сберегу, — Хельги обнял крепко, поцеловал и качнулся к воротам.

Обернуться хотел, но знал — тогда уж точно не уйдет: не отпустит его окаянная уница с бедовыми глазами.

До дома не шел, бежал! Уговаривал себя не глядеть назад, ярился, поминая Буеслава, какой всю живь поперек ему вставал!

— Жди, Петел, жди. Сыщу, за все мне ответишь. За родню, за сиротство мое, и за каждую Раскину слезу!

На подворье встретил Малушу: сидела на приступке, будто его ждала.

— Сладились? — вскочила и бросилась навстречу. — Вечор-то ушли со двора, а теперь утро. Хельги, уговорил ее?

Тихий лишь рот открыл, не разумея, откуда прознала.

— Чего замер? — засмеялась. — Думал, слепая? Ох, хорошая хозяйка будет в дому. И ты ей люб. Тобой дышит, то сразу видно. Ты не тревожься, мы с Буянушкой подмогой ей станем. Иди на рать без опасений. Сбережем.

И снова Хельги слов не отыскал, пока думки собирал в кучу, подошел Буян, оглядел хозяина, а послед — вот диво — улыбнулся:

— Справно.

Потом уж хлопоты навалились: Малуша бегала, собирала суму, на стол метала. Буян тащил брони: кольчугу, поддоспешник, шелом с подшлемником. Послед на подворье влез Ярун, и пошло: за десятки говорили, за ладьи, за отрядец, какой отправил полусотник, чтоб разведать. Сочли людишек, поутричали пресной Малушиной снедью, да не разумели, что и жуют: какие уж тут пряники, когда ворог близко.

Через малое время к воротам подошел Осьма, да за свое принялся: про снедь для ратных, про щиты, на какие велел загодя набить железный окаём. Послед вышли с подворья, да зашагали к малой стогне близ дружинной избы.

Хельги оборачивался, видел, как идут за ними Малуша с Буяном, как собираются с улиц семьи дружинных, чтоб проводить в поход. Ждал Тихий Раску, а ее и не было.

Пока полусотник оглядывал воев, пока наставлял, народу собралось немерено: мужики хмурились, бабы слезы глотали. Детишки сновали меж старшими, льнули к отцовским ногам, чуяли разлуку.

До причалов шли гурьбой. На улицы выходили девицы, провожали парней, кидали взгляды прощальные. Жены молодые семенили поодаль, вели за руки детишек, иные несли младенцев, утирали слезы рукавами.

— Раска, да где ж ты? — Хельги едва не ругался.

На берегу, аккурат возле дружинной ладьи, увидал Тихий уницу: нарядная, ладная, красивая до изумления. Вмиг печаль смахнул и злобу утратил: прикипел взором к Раске и позабыл обо всем.

— Друже, чего к месту прилип? — Ярун пихнул локтем. — Ох и морда у тебя, обхохочешься.

— Отлезь, — толкнул глумливого и пошел к унице.

Встал рядом, а через миг почуял ее пальцы на своей руке: сжала крепко его ладонь и выпрямилась гордо.

— Во как, — рыжий Осьма тут как тут. — Хельги, на свадь позовешь?

— И я б пришел, — влез подоспевший Ярун. — Медовухи бы испил.

— Да н-у-у-у… — дядька Звяга показался. — Раска, ужель согласилась? Я думал, отлуп дашь, заспорил с Тихомиром. Эх, пропадай ногата.

Хельги оглянулся на Раску: та стояла прямо, головы не опускала, а вот ладошка ее дрожала, да щеки румянцем красились.

— Насели, — отлаялся Тихий. — Иных дел нет? Звяга, кормщик-то новый. Что за мужик? Чьих?

— Да погоди ты, — отмахнулся дядька. — Раскушка, я отведу тебя к капищу на обряд заместо отца. Не перечь, осержусь.

Вои умолкли, обернулись к унице. Да и сам Тихий замер, ожидая ее слов.

— Отведи, дяденька, — и улыбнулась робко.

— Благо! — выкрикнул Звяга! — Любо!

Дружинные, услыхав, зашумели, гвалт подняли. Вослед и бабы, какие не без любопытства глядели на Раску, засмеялись, по-доброму. Потом уж смешалось все: сам сотник показался на берегу: верхами, да не один, а с крепкими воями.

Ратники унялись вмиг, подались к причалу, оторвав от себя жен, детишек, матерей, какие цеплялись за их рубахи. Шагнул и Хельги, с трудом выпустив из рук теплые пальчики Раски.

Ждал, что за упрямая за ним двинется, но она сдюжила: осталась стоять, только приклонилась к плечу подоспевшей Малуши. Послед слушал сотника, а через малое время поднялся на ладью и встал у низкого борта.

— Раска, не забывай обо мне ни днём, ни ночью, — прошептал, глядя в дорогие глаза, разумев, что уница поняла каждое его слово.

Она кивнула и махнула на прощание рукой. С тем и ушел Хельги исполнять зарок, избавлять явь от кровавого Буеслава Петела.

От автора:

Окрутит — в языческом обряде свадьбы руки молодых оборачивали холстинкой. Окручивали.