Ни днем, ни ночью

Глава 5

— Ньял, вернусь вборзе, — Хельги сбежал по сходням. — Не один.

— Твой гость — мой гость, — высокий варяг улыбался. — Хельги, тут по течению видал ладью, на боковине знак Хороброго. Ты понял?

— Где? — Тихий остановился, нахмурился.

— У Осок. В протоке встали, как псы попрятались. Покрыли позором Хороброго. Хельги, а этот Водим смелый был. Молодой совсем, а не испугался пойти против Рюрика.

— Смелый, а псы его — трусливые.

— Ладно, иди. У тебя лицо счастливое, и я рад. Гость будет хороший? — Ньял достал из-за пояса сухарь и разгрыз. — Словенский хлеб кислый*. Мне нравится.

— Гость хороший, но ты Ньял на него сильно-то не гляди. Обижусь.

— Хельги, ты приведешь женщину? Красивая? Твоя? — Ньял шагнул было за другом.

— Раска, — только и сказал Хельги.

От Ньяла не скрывал ничего: тот все знал и об Раске, и об вороге кровном — Буеславе. И сам варяг крепко верил Тихому, своему давнему побратиму.

— Твой большой Звяга шепнул мне, что сгорела. Жива? Я опять рад за тебя! Надо бы эля выкатить!

— Выкачу, — Хельги махнул рукой и пошагал по светлым сумеркам.

На торгу потолкался в рядах, прихватил для Раски суму, теплую одежку из пестряди* да с подбивкой. Потом дворами да к леску, а там уж выискал бережок, на котором оставил ясноглазую.

Спускался к воде, улыбку давил. Радовался, что уцелела девчонка и норовом окрепла. Благо дарил Перуну, что свел их на пыльной дороге в одном обозе, что толкнул его пойти за горбуньей, вызнать, что за нежить прячется под старым кожухом.

Свернул за сосенки и встал как вкопанный. На бережку девицу увидал: уная, двукосая, ладная. Понева тугая на ней, рубаха белая шитая, косы долгие и толстые, на лбу бабье очелье — широкое и нарядное.

— Раска? — и суму обронил.

Она обернулась, брови свела к переносью, опалила взглядом — глаза ясные, а прожгло насквозь.

— Чего так долго? — руки в бока уперла, едва ногой не топала.

— Пришел же, чего ругаешься? — Хельги раздумал малый миг, а потом улыбнулся шире некуда. — Раска, тебя не узнать.

И наново глядел на пригожую. Еще десяток зим тому знал, что не похожа ни на кого, а нынче — сам увидал. Лик тонкий, брови ровные и темные, сама до того ладная, хоть руки прячь: хочешь, не хочешь, а протянешь обнять и приласкать. Не так, чтоб красавица из первых, но манкая до тряских коленок.

— Чего глядишь? — нахмурилась. — Дыру прожжешь.

— Как не глядеть? Выросла ты. Красивая, — Хельги подобрал суму и подошел ближе.

Лоб у Раски гладкий, грудь высокая, стан тонкий. Тихий разумел, что вздумай он обнять так в две ладони бы и обхватил.

— Хельги, бесстыжие твои глаза. Чего уставился? — подалась от него, не иначе, опасалась.

— Сердитая ты, неласковая. Думал, горб скинешь, подобреешь. Ан нет, промахнулся, — Хельги скалился, потешался. — Держи, вздень на себя. Чуть стемнеет, и пойдем. Раска, по светлу не поведу, либо скрадут, либо узнают. Тебя однова увидишь, уж не забудешь.

— Сладко поешь, Хельги, — она склонила голову к плечу, да и улыбнулась.

Тихий и вовсе выпрямился, плечи расправил и все с того, что ямки на щеках увидал — пригожие, милые.

— Ну спляши еще, — ехидничала. — Иль песнь спой. Хельги, ты сестрой меня назвал, а сам статью похваляешься. Все вы одинаковые, — Раска перекинула косы за спину и руки на груди сложила.

— Что, не пригож? — Тихий и не подумал злобиться. — Раска, а чего ж не похвалиться, коли есть чем, — подмигнул шутейно.

— Болтун, как есть болтун. Ты и горбунью привечал, и ко мне ластишься. Видно, тебе всякая по нраву.

— Только слово скажи, ни на кого боле не взгляну. Веришь? — подкрался, бровями поиграл потешно.

— Верю, — усмехнулась. — С ночи и до утра на меня глядеть станешь, а иным днем другая подвернется.

— Обидные твои слова, ой, обидные, — улыбку не сдержал и прыснул коротким смешком. — Одежку вздень, идем, пора. Ждут нас.

Раска улыбку с лица смахнула, кивнула понятливо и пошла укладывать в суму пожитки. Хельги и глядеть не хотел, а все одно, прикипел взором к ладной молодухе. Встала на колена, так понева натянулась, рубаха облепила тонкую спину. Тихий головой помотал, будто стряхнул с себя морок, и стал глядеть на реку, а та, румяная по закату, журчала смешливо, будто потешалась над парнем.

— Идем нето, — Раска встала рядом.

Хельги окинула ее взглядом, разумев, как ладно села на нее одежка пестрядная, как поршни — чистые и новые — обняли небольшую ходу.

— Ой, кожух-то забыла, — она кинулась к кусту.

— Оставь. Рванину с собой тащить? Раска, в Новограде другой справим.

Она подумала малый миг, видно, унимала домовитость, но кивнула и пошла за Тихим, держась за его спиной.

До городища дошли быстро, а там уж шаг пришлось унять: многолюдно.

— Раска, ты голову опусти, глядят. Мне-то отрадно, красавицу веду, а вот узнают тебя, так кровь прольется. Посеку, — говорил без злости, хотел, чтоб правду знала.

— Посечет он, — ворчала. — Так не беги, за тобой не угнаться. За спиной спрячь.

— Сварливая. И так не так, и эдак не эдак. Чую, весело с тобой будет, — и опять Тихий правду молвил: не любил квёлых, им что ни скажи, молчат и глазами хлопают,

— Хельги, болтун ты, — Раска пристроилась за его спиной. — А куда ведешь-то? Гляди, прокляну, если продашь меня на варяжскую ладью.

— Зачем продавать? — Тихий смех давил. — Мне самому нужна. Иль продать? За тебя немало сторгую, Раска.

Сказал и получил тычок в спину крепким кулаком, сморщился и засмеялся:

— Уморила, — головой помотал. — Не туда бьешь, ясноглазая. Ты ножик тятькин сберегла? Так вот надо тихо достать и поглубже воткнуть в шею. Вот сюда, — указал, — тут кровищи сразу натечет. Разумела?

— Разумела, — прошипела Раска. — И ты помни, ножик при мне. И бегаю быстро, не догонишь. Такой вой подниму, пожалеешь, что родился.

— Молодец, — остановился и обернулся к злой. — Чем хочешь себя обороняй, хоть криком изойди, хоть зубами вцепись, хоть слезами облейся, но выживи. Дойдем до Новограда, я нож твой наточу, острее будет. Раска, одна беда, страха в тебе нет. Перед тобой вой мечный, а ты грозишься.

— Не пугай, и грозить не буду, — глаза ее потемнели, брови сошлись у тонкого переносья.

— Ты и девчонкой такой была, — Хельги улыбки не сдержал. — Ругалась, когда страшно.

— Откуда знаешь? Мы однова лишь и виделись, — удивилась, подалась к нему.

— О тебе все помню, каждый миг вот тут берегу, — руку к сердцу приложил. — Не поймешь ты, ворчливая, а я обсказать не смогу, слов таких еще не измыслили. Ты как свет далекий, на него я и шел, чаял, что не один во тьме.

Раска глаза распахнула, в них увидал Хельги все то, что помнил десяток зим: небо высокое и ветер вольный.

— Олежка, — прошептала ясноглазая, — да откуда ты такой? Почто прислонился ко мне? Ведь чужая я тебе, совсем чужая. Ты вот про долг говорил, а я уж и позабыла. Помню, как согрелась рядом с тобой. В клети-то завсегда знобко, так одну ночь выспалась, не тряслась от холода. Вот и все.

— А ты все десять зим меня грела, Раска, — Хельги стукнул кулаком по груди. — Вот тут сидела, да так и не оставила. Не сберегу тебя, сам сгину. Не веришь мне, то понимаю, и сам бы не верил. Но зарок я тебе кинул, его сдержу. Гляди веселей, пригожая, о дурном забудь. С тобой Хельги Тихий.

Говорил от сердца, а дождался ехидного Раскиного взгляда:

— Гляди, не тресни от хвастовства. Эк тебя разбирает-то, едва копытом не бьешь. Вон уж и кольца в косице звенят, хозяина славят, — хмыкнула. — Хельги, поверю тебе, деваться мне некуда. Из Извор надо убраться, вот и иду за тобой, как теля на веревице. Сколь раз говорить, нет на тебе долга. Почто зароки кидаешь? Ты дурной, никак?

— Да хоть как обо мне думай, только не бойся ничего, — Хельги и злобится не стал, разумея, что правая она. — Кулачишки-то сжала. Раска, глядеть больно, как жилка у тебя на шее бьется. Птаха пойманная, не инако. Ништо, согреешься, отмякнешь.

И поманил за собой, пошел ходко, более уж не оборачивался. Злобы не нянькал, обиду давил: никому слов таких не кидал, только ей, а она не поверила. Оно завсегда тяжко, когда от живого и сердечного отворачиваются.

— Хельги, — позвала, — да будет тебе. Разобиделся, гляньте на него. Да куда бежишь-то, бешеный? Не поспеваю за тобой.

— Суму давай, — остановился, — вижу, тяжелая.

— Сама я, — прижала к себе котомку кожаную, обняла обеими руками.

— Сама, так сама. Рухнешь, на себя пеняй, — теперь Хельги знал, что прячет чего-то. — Вон уж причал.

Через малое время оба уж стояли у сходен.

— Хельги, друг, думал без вас уйдем, — Ньял улыбнулся, а увидев Раску, склонил голову к плечу, будто задумался. — И где ты таких находишь, Тихий? Отчего мне так не везет?

— Ньял, принимай гостя, — Хельги взял вдовицу за руку и потянул за собой.

— Здрав будь, — Раска глаза распахнула на всю ширь, глядя на высоченного варяга, а более всего на его густую бороду, в какую вплел он немало серебряных колец.

— И тебе здоровья, красивая, — Ньял оглядел ее с ног до головы. — Хельги говорил о тебе. Ты смелая.

— Друг, чего ж встал? — Хельги положил руку на плечо северянина да сжал крепенько. — Веди. Место дай. Звяга где? Коней пристроили?

— Тихий! — кричал дядька. — Где шатался? Ждали тебя…

Звяга осекся, глядя на Раску, а через миг почесал в бороде и улыбнулся довольно.

— Эх ты… — и Рыжий подошел: смотрел на вдовицу, едва не облизывался. — Здрава будь.

— И тебе не хворать, — Раска встала за спиной Хельги и глядела не так, чтоб добро.

— Рыжий, уймись, — Хельги изогнул бровь грозно, упреждая шебутного парня.

— Как скажешь, — Рыжий взор погасил, отступил к борту и уж оттуда глядел на Раску, шевелил бровями, бахвалился и широкими плечами, и богатой воинской опояской.

— Весла! — Ньял взмахнул рукой, и крепкие варяги налегли, вывели на широкую воду.

Хельги сыскал место подальше от ражих воев, усадил ясноглазую и устроился рядом:

— Ничего не бойся, тут мои люди. Пойдем в ночи, течение само отнесет куда надобно. Озябнешь, шкуру дам. Снеди горячей спроворим. Раска, ты слышишь, нет ли?

Она и не слыхала его, глядела на берег, на широкий Изворский торг, какой оставила позади:

— Впервой на ладье, — вздохнула счастливо. — Хельги, красиво-то как. Вода качает, как дитя в люльке нянькает. Батюшки, а леса-то, леса какие! Столь сосен никогда не видала. Гляди, ровные, крепкие!

Тихий любовался уницей*, радовался ее счастью, едва ли не больше, чем она сама. Улыбка у Раски белозубая, глаза блескучие, да и лоб разгладился: уже не виделось на нем ни сердитости, ни боязни.

— Как ты жила, Раска? — и не хотел о плохом, да само с языка соскочило: знал, что несладко пришлось сиротке-приживалке.

— Как жила? — обернулась и прожгла взглядом. — Не голодала, не мерзла. Макошь Светлая сберегла от болезней, Род Могучий оборонил от лихих людей. Жила, как репка в землице сидела. Росла, а света белого не видала. Едва воли глотнула, а тут ты. Хельги, так и станешь за мной ходить? Указывать что делать, а чего — нет.

— Одной тебе тяжко придется, — насупился Тихий.

— С чего бы? Хельги, благо тебе, на ладью взял, увез от Извор, но дале я сама. Ты не думай, я тебе аукнусь. Осяду в Новограде, так отдам серебром за твои старания, — Раска двинулась ближе, прижалась плечом к его плечу.

— А я с тебя расчет просил? — Тихий душил злобу. — Ты слышала, что говорил-то тебе? Разумела? Не за злато тебя берегу, не за серебро, а по сердцу.

— Тебе по сердцу, а мне? — склонила голову к плечу, ответа дожидалась.

— Что, ясноглазая, встал я тебе поперек горла? Докучаю?

— Не так, Хельги, — Раска покачала головой: звякнули переливчато кольца в косах. — Не знаю, чего попросишь в ответ.

— Ничего.

— Разве так бывает? — она удивилась, заморгала. — Сколь живу на свете, ничего даром не получала. Ты уж сразу обскажи, что тебе надо? Давеча у реки смотрел-любовался, так я упреждаю, рук ко мне не тяни. Челядинкой твоей тоже не стану, дома хватило. И стирала, и снеди варила, и подносила-подавала. Возьми деньгой, Хельги. Да и мне так спокойнее, разочтусь загодя.

Тихий промолчал, разумев многое: живь Раскина неотрадная. При злой тётке, при болезном муже жила без опоры, с того норовом окрепла, но и жадностью обросла. Вспомнил наново девчонку-Раску и то, как прятала свои пожитки в грязном коробе в углу тесной клетухи, как воровала для него резаны.

— Ладно, — кивнул, порешив не тревожить ясноглазую. — Но деньгу с тебя не возьму. В твоей веси слыхал, что обручи*делаешь. Вот для меня сотвори, и мы в расчете. Уговор?

— Кожи с тебя, — Раска вмиг подобралась, высверкнула очами. — Работа моя недешевая, всяко больше стоит, чем на ладье пройтись.

— Пройтись, значит? — Хельги ехидно ухмыльнулся. — Раска, я вот гляжу на Рыжего, а тот с тебя глаз не сводит. Сей миг оставлю одну, так он своего не упустит. Как теперь мыслишь, сколь стоит моя забота?

— А ведь упреждала меня свекровь, чтоб никому не верила, — глаза ее сузились недобро. — Но и наказала никого не бояться. Давай, Тихий, рушь свой зарок. Ждешь, что просить тебя стану? Тому не бывать. Знаю я ваше племя, чуть слабину дашь, загрызете. Чего уставился? Зови Рыжего, отдавай меня ему.

Хельги прищурился зло, примечая, как Раска тихо тянет ножик из сапога:

— И на что надеешься, сердитая? Он вой матерый, переломит тебя, как прутик.

— Ни на кого не надеюсь, Хельги. Одна я на этом свете, сама за себя стоять буду.

Тихий вызверился, кулаки сжал, но дурного слова не обронил, наново вспомнил, что Раска ругается со страха, а не по злобе. Глядел на ясноглазую, искал на милом личике тревогу да не нашел.

— Татева дочка, — высказал да улыбнулся широко. — Так-то глянуть, ты из сшибки первой выйдешь. Ты только брови насупь пострашнее, глаза скоси и ножиком своим маши что есть мочи, Рыжий от страха сомлеет, точно говорю.

— Ой, брехун, — она подбоченилась, брови изогнула высоко. — Эдак я сомлею твои речи слушать. Хельги, ты вправду десятник? Так-то глянуть, потешник. Может, соврал мне, что вой? Может, на Новоградском торгу народ веселишь?

— А и от тебя правды не дождешься. Что в суме прячешь, признавайся? Голубишь ее, как дитя кровное. Ты дом спалила? Кубышку у родни скрала? Ох, ты! Глаза-то искры мечут. Раска, взор потуши, инако полыхнем, — Тихий захохотал.

— Вон как, — она вскочила, уперла руки в бока. — Чего ж взялся меня везти? Убивицу укрываешь? Воровку бережешь? Давай, кричи громче! Еще не все про суму слыхали!

Хельги хотел дальше лаяться, да в охотку, да с весельем, но умолк. Уж очень хороша была Раска: взор огнем пылал, грудь высокая натянула рубаху белую.

— Про убивицу я и слова не кинул, — улыбку с лица смахнул. — Раска, сотворила чего? Сядь, не мельтеши. Сказал, не выдам. Обсказывай все без утайки. От Извор и в Новоград ладьи ходят, узнают тебя, так надо уготовиться. Сядь, сказал.

Раска еще позлилась малое время, топнула ногой, а потом уселась рядом и отвернулась.

— Говори, — Хельги надавил голосом.

— Тьфу на тебя. Довези до Новограда и оставь. Не твоя забота и печаль не твоя.

— А если отвезу без расчета? — Тихий уж приметил Раскину домовитость, порешил серебром сманивать. — Обскажи, а я с тебя обручей не стребую.

Она оглянулась на него раз-другой и заговорила:

— Обскажу, а ты сыщешь мне домок близ торга. Деньгу с тебя не прошу, а вот подмоги надобно. Идет? По рукам?

— Торгашка ты, каких свет не видывал, — Хельги опешил. — Еще скажи, что и обручей мне не спроворишь.

— Так ты сам отказался, — она удивилась, да сильно. — Опять наврал?

— Опять? Я когда тебе врал-то, Раска?

Пока Тихий душил смех, уница отвернулась и хмуро смотрела на волну: Волхов, темный во весне, нес свои воды мощно и привольно. Драккар летел птицей, не томил гребцов лишней работой, не тяжелил вёсел, не гнул спины варягов.

— Не я палила, тётка Любава, — призналась Раска. — Я из дома сбежала от свёкра, в лесу жила. Вернулась снеди добыть, а застала пепелище.

Тихий не стал донимать разговорами, порешив оставить на потом, но про суму, все ж, спросил:

— В котомке кубышка?

— Я свое взяла! — озлилась. — Свое! Сколь зим гнула спину на жадных! Ни слова доброго, ни пряника на праздник! Все? Доволен теперь? Отберешь?

Хельги от злости зубы сжал, разумел сколь не сладко пришлось ясноглазой, если стережется всякого, да обиды старые нянькает.

— Я не вор, Раска, не тать. Свое взяла, вот и береги, — полез за пазуху, достал кус паволоки и золотой. — Прими. Подарок тебе, как и обещался.

Такого взгляда от нее и не ждал Хельги Тихий: светом наполнился, слезой блеснул.

— Олежка… — прошептала, — ты что ж это? За что? Мне?

— Тебе, Раска. Зарок давал, вот сдержал. Не помнишь? — Хельги голосом понежнел.

— Помню, что ты нарядов обещал, — задумалась, голову к плечу склонила, вмиг став похожей на девчонку из темной холодной клети. — И золотой. Ужель, не забыл?

— Тебя не забудешь.

— Спаси бо, — протянула тряскую руку, взяла ткани мягкой и пригладила. — Гладкое какое.

— Нравится? — теперь и сам расцвел мальчишеской улыбкой.

— Да, — кивнула улыбнулась несмело. — Олежка, я тебе сделаю обручи. Опояска у тебя потерлась, так я новую сотворю. Хочешь, Рарога на ней вытесню? Такой ни у кого не будет.

— Сколь деньги спросишь? — Хельги уже скалился.

— Ничего не надо, я так сделаю, — Раска улыбнулась светло.

А Тихий и дышать забыл: впервой увидал перед собой не кикимору, не бабку грязную, не сварливицу, не торгашку и не татеву дочь, но девицу с нежным и ласковым взором. Уная совсем, тонкая, ладная и манкая до изумления. Жаль, через миг от нее и следа не осталось.

— Вот чего творит, дуралей? — Раска уж глядела на воя из десятка Тихого, какой сыпал в туес жита. — Комком же уварится. Ой, что ж делается! Еще и рыби сует до времени! Разварится в лохмотья!

— Так ступай, поучи дурня, — хмыкнул Хельги. — Ступай без опаски, тут мои люди. Суму оставь, никто и пальцем не тронет. Мое слово.

Она поднялась, оглядела воев, какие привольно расселись вкруг огонька, посмотрела на суму и решилась:

— Ладно, пойду. Инако не кулеш будет, а глина.

От автора:

Кислый хлеб — ржаной хлеб делали на специальной закваске, его еще называли квасным. Соответственно, он кислил.

Пестрядь — одежда из грубых разноцветных (пестрых) ниток.

Уница — юная девушка

Обручи — кожаные широкие браслеты. Обручи потому, что обнимали руку.