Ни днем, ни ночью

Глава 30

— Куда ты? — Раска вцепилась в рукав Хельги, взором молила, отпускать не хотела.

— Каши тебе принесу, взвару горячего. Обсохнуть обсохла, теперь согреться надо. Чего боишься? С тобой я, вокруг мои люди. Раска, любая, зачем смотришь так? Страху натерпелась? — Тихий накрыл ее пальцы ладонью, наново уселся рядом под низким бортом кнорра.

Уница слов не нашла, не смогла высказать ни любви своей, ни боязни. Глядела на Хельги так, будто видела в последний раз. Ничего не упустила: ни бровей вразлет, ни соскобленных висков, ни взгляда горячего. Хотела спрятать в памяти, чтоб в тяжкий миг вспомнить любого. Смотрела и жалела лишь о том, что ночь наступала, укрывала теменью реку, берег и Тихого.

С того мига, как обняла Хельги, боялась утратить его вновь. Крепко помнила слова Велеса: «Нить твоя изворачивается» —, с того и не ведала, как все сложится. Ждала беды, не верила боле в свою удачу.

— Раска, — Тихий цапнул ее за подбородок и заставил смотреть на себя, — о чем молчишь? Говори сей миг.

— Олежка, побудь со мной, не уходи, — прошептала жалобно. — Не хочу я каши.

— С тобой буду, глаз не спущу, — Хельги обнял крепко, прижал к себе. — Чую, думки у тебя горькие. Расскажи мне, Раска, не томи. Смолчишь, осержусь.

Уница лишь крепче обняла и спрятала личико на его груди. Знала, что северяне смотрят, да себя удержать не могла: едва живи не лишилась, так для чего на других оглядываться. Разумела крепко, что времени на счастье мало дадено, с того и не хотела тратить его ни на кашу, ни на взвар, а только лишь на любого.

— Олег, — прошептала, — я никому тебя не отдам. Скольких потеряла, скольких за мост проводила, а тебя беречь стану. Как много времени утратила, какой глупой была, гнала тебя и любви не принимала. Олег, слушай меня, слушай, люб ты мне, тобой дышу и так будет вовек. Куда б ты не ушел, ждать стану, каким бы не вернулся из сечи, не оставлю. Взамен ничего не попрошу, только живой будь.

Умолкла, слушая, как громко бьется под ее щекой сердце Хельги.

— Слов твоих не забуду, — сказал тихо. — Но об таком не думай и не говори боле. Вот он я, живой. Прилип к тебе, не оторвать. Что стряслось, чего боишься?

— Скажи ему. — Голос Военега раздался рядом.

Раска вздрогнула и голову подняла: Сур стоял над ними, протягивал две мисы с кашей.

— Уши греешь? Подслушивать взялся? — Хельги озлился, оглядел Военега, послед повернулся к Раске: — О чем он толкует? Отвечай, молчунья.

— Скажи ему, пущай знает, — Сур поставил мисы, встал поодаль. — Ты смолчишь, я обскажу. Раска, все под богами ходим, сколь нам отмеряно, никто не знает.

— Да говори! — Хельги встряхнул уницу.

Она слов не нашла, наново приникла к Тихому, вцепилась в его рубаху.

— Она с Велесом сторговалсь. Свою живь за твою отдала. Чего лупишься? Я сам видел, — Военег ухватился за опояску, выговаривал. — Ушел к веси разведать что и как, а вернулся, Раска уж у Арефы была. На поляне стояли, так все люди как люди, а у твоей просверк в глазах, будто из нави вывалилась. Я-то думал, что померещилось, потом услыхал, как просила Велеса зарок сдержать, тебя в живых оставить, а ее погубить. Не веришь? Зря. Я такого насмотрелся. Жена моя, Жданка, чуть ведала. Недоле* требы клала. Всякий раз, как просила нить извернуть, в глазах блестело, да так, что мороз по хребту шел. Жданка невезучая, видно, выбрала ее Недоля, несчастной сделала. Да какая б ни была, дорога мне. Все отдам, лишь бы найти ее и дочку.

Сур высказал и ушел, а на кнорр тишина пала: северяне спать укладывались, Тихий молчал, будто, пропал в думках. Лишь Волхов полноводный шептал, плескал волной о борт, нес людишек торопко, словно знал — домой хотят.

Через малое время почуяла уница, как вздохнул Хельги, да не тяжко, а легко:

— Раска, с тебя я потом спрошу, за все мне ответишь. Хотела в нави от меня укрыться? Не выйдет по-твоему, везде сыщу. А про расчет с Велесом забудь, нет на тебе долга.

— Не пойму я, — уница затрепыхалась, отодвинулась от Тихого. — Ты об чем?

— Об том, — Хельги смотрел горячо, но без злости. — Велес слово свое сдержал, оборонил меня. Я все разуметь не мог, откуда коняга тот взялся, какой от стрелы меня заслонил. Думал, показалось, а теперь знаю наверно, что животина непростая. А вот тебя сберегли не боги, а случай. Военег рядом оказался, тебя выручил и вернул мне долг. То не промысел богов, то мои дела, и об том Перун Златоусый нашептал. Нить извернулась, никто боле с тебя не спросит, а вздумает, я встряну. За мост она собралась, как же. Кто ж тебя отпустит?

Раска замерла, все разуметь не могла: рыдать иль смеяться? Послед сотворила и то, и другое, да еще и ругаться принялась:

— А чего молчал⁈ — шептала зло, не хотела, чтоб услыхали.

— А ты чего⁈ — и Хельги взвился. — Чтоб боле такого не творила! Раска, нельзя нам порознь. Оставишь меня, беда явится. Ужель не разумела еще? Как увел я десятки, так тебя Мелиссин забрал, как ушел я Петела искать — Арефа тут как тут. Тебе неволя, а мне меч в сердце. Ай не так?

— Так! — ругалась Раска. — А чего уходишь тогда⁈

— Сколь повторять⁈ Я княжий человек!

— Еще чего! Сначала мой, потом уж княжий!

— Не ругайся, ясноглазая, — Тихий качнулся к ней, крепко обхватил за шею под косами. — Сама не ведаешь, сколь хороша, когда сердишься. За что ж мне такое наказание.

Уница и слова позабыла: глядела на Хельги, какой обжигал взором. Сердитость уняла, а вот пламени любовного не удержала. Потянулась к Тихому, обвила руками и приникла.

— Вон как, — шептала. — Я наказание? А говорил, что свет твой.

— Раска, с огнем играешь, — опалил дыханием ее шею. — Сей миг за борт кину и сам за тобой прыгну. Чай, до берега недалече, дотяну.

— Напугал, — тянула Хельги к себе, ждала поцелуя. — Думаешь, упираться стану?

Тихий обнял крепче, огляделся, послед обжог губы поцелуем, да таким, что Раска дышать забыла. Чуяла его огонь да свой отдавала щедро и без оглядки.

— Дойдем до Новограда, умыкну*. На берег не успеешь ступить, заберу в свой дом и не выпущу, — Хельги целовал наугад: в щеки, в губы. — Раска, перечить не смей.

— Олежка, погоди, — просила, — погоди. Как же я уйду? А Улада, а Сияна как? Дай хоть свидеться с ними. Олежка…

— Чего ж свади не просишь? — оторвался от нее, в глаза заглянул. — Подарков тебе не надобно?

— Не надобно, — покачала головой. — Сама стяжаю. Ой, Олежка, ты ж не знаешь, — затрепыхалась, полезла в кошель на опосяке. — Я с прибытком. Арефа злата с собой вез, так мы с Военегом забрали, еще и коней продали…

Запнулась, разумев — не ко времени, а послед и вовсе испугалась, что Хельги осудит, слов злых кинет; тот же помолчал, а через миг захохотал:

— Эва как, — утирал смешливые слезы. — Раска, глядишь, я и вовсе обленюсь при такой-то жене. Иной раз думаю, что деньга сама тебе под ноги валится. Любит тебя Велес, дарит щедро.

— Смешно ему, гляньте, — ворчать принялась. — А что такого? Надо было там кинуть? Не взяли бы, так иной кто позарился. Да чего ты смеешься-то?

— А чего ж еще делать? — вздохнул Хельги. — Были б одни с тобой, я б не хохотал. Раска, смеюсь, чтоб не рыдать. Косы у тебя разметались. Красивая, смотреть больно.

— Ой ты, — потянулась прибрать волоса, а Хельги не дозволил: взял ее за руки и поцеловал в ладошки.

— Не надо. Не опасайся, темно, да и спят все. Никто не увидит, а я любоваться стану.

Раска промолчала, вспомнив чернобрового Арефу и то, как жадно тянул руки к ее волосам. А через миг разумела, что от Хельги такие слова отрадны, а если правду молвить — милы до румяных щек.

— Ты вот давеча про подарки сказал, так…

— А я все ждал, когда спросишь, — Хельги обрадовался, потянулся и поцеловал легко в теплый висок. — Отказу не будет. Дам все, что пожелаешь.

— Свези меня на отмель и со мной останься. Олежка, хоть ненадолго, — шептала жарко. — Боле ничего не хочу.

Хельги замер, послед обнял крепко и положил широкую ладонь на голову уницы:

— Завтра будем в Новограде, так я пойду к волхву, обряда попрошу. Окрутит, уйдем на отмель. Пусть малое время, но там побудем. Раска, жатва вскоре. Зарок даю, соберем новь, увезу, куда пожелаешь.

— Благо тебе, — прошептала тихонько и ткнулась носом в его шею.

— Не мне, любая, тебе. За то, что веришь, за то, что себя не пожалела, а меня от смерти спасла. Раска, не смей боле такого творить. Не смей, слышишь.

— Да как же…

— Так же, — осадил Хельги. — Сама давеча говорила, что я вой, а ты — баба. Мне оборонять, мне стоять меж тобой и ворогом, кем бы он ни был. Хоть смерть, хоть тать, хоть лихоманка.

— А мне чего ж? — пождала губёшки жалобно. — Сидеть, помалкивать?

— А тебе охота ратиться? Иль себя губить? Раска, любая, я теперь с тобой. Знаю, отчего воюешь, и в том вины твоей нет. Кто ж в ответе за то, что осиротела? Что мужа-калеку берегла, а не он тебя? Уймись, счастлива стань, а мне мое отдай. Хочу беречь тебя, в том моя отрада. Поверь и послушайся меня.

— Еще обряда не сотворили, а ты уж указывать принялся, — Раска насупилась, отвернулась от Хельги.

— Боле ни о чем не попрошу, — тронул за плечо ласково. — Торгуй, сварливься сколь захочется. Ни в чем не откажу. Раска, не злись.

— Тогда вот тебе мой сказ, — обернулась. — Одна у тебя буду. Второй жены не дозволю.

— Я ж не убивец какой. Приведу меньшуху, она при тебе и дня не проживет, сама на косе удавится. Будь по-твоему, Раска, — Хельги, по всему было видно, смех душил.

— Тогда и ты знай, Хельги Тихий, обидишь меня, не увидишь боле, — Раска говорила тихо, от сердца.

— Грозишься? — бровь изогнул, стращал.

— Упреждаю, Олег. И хочу, чтоб знал, гордости во мне не меньше, чем сварливости. Говорила тебе, раздумай, нужна ль такая жена, — вздохнула горестно: умаялась за день, руки-ноги тяжкими стали.

— Не о том говоришь, любая. Спроси лучше, нужна ль мне иная. Сразу отвечу — другой не надобно, — протянул руку и обнял. — Раска, вижу, устала ты. Усни, я рядом буду.

— А ты как же?

— Не думай об том, — поднялся, расстелил шкуру. — Ложись.

Раска сморгнула раз, другой и улеглась. Сама не знала, сколь велика усталость: едва прислонилась щекой к теплому, так и провалилась в сон.

Утро встретила поздно: заспалась, а Хельги будить не стал. Села на лежанке и огляделась. Через миг разумела, что такой отрадной яви давненько не видала: небо синее, солнце ласковое, ветерок нежный. По берегам зелено: луга, сколь глазу видно, леса вдалеке, перелески густые. Домки стоят крепенькие, стада бродят тучные, а поля колосятся золотой пшеничкой.

Так бы и глядела, да опамятовала: не умыта, не чесана. Подскочила, принялась одежки расправлять, да пожалела рубаху, какая прорвалась на локте и у ворота.

— Эдак он на меня и глядеть не станет, — приговаривала, плела долгие косы, увязывала поясок и туго затягивала бабью поневу.

— Хей, красивая Раска, — Ньял крикнул с носа кнорра, рукой помахал. — Наверно, ты хорошо спала. Очень румяная. Иди сюда, я травы в котел кинул. Тебе понравится.

— Хей, — улыбнулась. — Иду.

И пошла, отыскивая взором Хельги; тот не промедлил, явился ровно в тот миг, когда Ньял протянул руку, чтоб взять Раску за плечо:

— Умойся, — сказал тихо, подал чистую холстинку. — И возвращайся. Ждем тебя.

Утричали тихо и отрадно, одна беда — взоры северян. Глядели не без интереса, но глаза отводили, особо тогда, когда Тихий брови изгибал злобно.

Через малое время кормщик сказал, что град вскоре, тогда уж засуетились: Хельги кричал на ладьи, чтоб ходу прибавили, варяги налегли на весла. А Раска, не желая путаться под ногами у воев, встала у борта, глядя как из-за леса показывается Новоград: стены высокие, домов не счесть.

Пока причалились, на берегу уж толпа собралась. Встречали новгородцы ратных, выглядывали своих, да с надеждой. Дети отцов ждали, бабы — мужей, матери и отцы — сыновей. Тихо стало, тревожно: всякий боялся дурных вестей, загодя опасался услыхать, что родной не вернулся.

Вот в ту тишину и шагнул Хельги, поклонился людям и высказал:

— Здравы будьте. И зла не держите, привел не всех. То доля ратная, горькая. Татей извели вчистую, долг свой исполнили. Тот, кто за мост ушел до времени, покрыл себя воинской славой. В том клянусь я, десятник князев, Хельги Тихий.

Послед мужи пошли с ладей: толпа загомонила. И смех средь людей, и плачь, и вой.

— Раска, — Хельги подошел к унице, какая стояла в сторонке, жалела осиротевших да овдовевших, — до дому тебя Военег отведет. Я ответ сотнику дам, и к тебе вборзе. Об одном прошу, не угоди в беду, пока меня рядом нет.

— Ступай, — отпустила, кивнула. — Иди без опаски и обо мне не тревожься. Ждать буду.

Огляделась, выискивая Сура, а увидела Ньяла; тот подошел тихо и протянул суму тугую:

— Я нашел для тебя подарок, Раска. Возьми. Это к свадьбе. Я буду очень счастливый, если наденешь его.

— Ньял, — уница голову опустила, — благо тебе. Не могу взять…

— Можешь, — кивнул, — и возьмешь. О большем не прошу. Я очень хочу, чтобы ты обо мне помнила, а я о тебе позабыл. Я знаю, что это нечестно, но хочу. Наверно, я зол на тебя. И немножко на Хельги. Ему я подарка не подарю, он уже и так получил самое лучшее. И ты знаешь, что говорю о тебе.

— Ньял… — подалась к варягу, руку протянула, будто просила об чем.

— Не нужно никаких слов, — обнял уницу крепко, прижал к сердцу, но и отпустил скоро. — Прощай, — взмахнул рукой, зашагал торопко и скрылся в толпе.

— Идем нето, — Военег показался. — Хорошо, что Тихий не видал. Инако быть драке.

Раске осталось лишь вздохнуть, и в который раз подивиться судьбе, какая поворачивалась к людям разными своими боками: кому радости отмеряла, кому печали, а о ком и вовсе забывала, оставляла один на один с живью — серой, скучной и беспросветной.

До подворья Раскиного добрались быстро: чем ближе к дому, тем сил прибавляется. Как шагнули в ворота, так и услыхали:

— Раска! — Улада бежала с крылечка. — Расушка! Живая! Голубушка!

Подбежала рыжая, повисла на шее, слезами рубаху измочила. Вслед за ней выскочила из домка Сияна, да встала столбом. Побелела, руку к груди вскинула и взвыла:

— Батюшка! — кинулась к Военегу. — Батюшка мой…

Раска с Уладой замерли, глядя на воя и девчонку. Могутный, будто толкнул кто, качнулся к дочери, обхватил ручищами:

— Род всемогущий, благо дарю. Сберег, не оставил. Сиянушка, мать где? Что? Чего молчишь? — брови изогнул горестно, видно понял, что хорошего не услышит.

— Померла, — Сияна рыдала. — Меня Раска выкупила, в своем дому приютила… Батюшка, родненький…

Уница двинулась бездумно к крыльцу, да осела кулём мягким на приступки. Все шептала:

— Макошь Пресветлая, почто с людьми играешь? Сердца не хватит обо всех печалиться. Пожалей, выглади полотно судеб, не бездоль боле. Натерпелись все, дай роздых, подари отрадой хоть на малое время.

От автора:

Недоля — пряха. Богиня, которая плетет полотно людских судеб и исключительно несчастливое. Недолит.

Умыкну — традиция, обряд. Умыком называли предсвадебное действо, когда жених умыкал (крал невесту без согласия родителей) для последующего совместного проживания. Если жених хотел наладить отношения с родней невесты, после умыка он платил на нее вено (выкуп).