Глава пятнадцатая. «ДО СТЕН НЕДВИЖНОГО КИТАЯ»

В «Прибавлении» к газете «Северная пчела» от 1 апреля 1830 года Фаддей Булгарин написал: «Говорят, что Пётр Первый составил карту земного шара и разделил её не на четыре известные тогда части света, но на пять: пятая — была Россия. Мысль гениальная: почитать Россию выходящей из границ всех других обыкновенных государств, совершенно оправдывается огромностью, многообразием и историей России».

У «огромности и многообразия» была и обратная сторона, суть которой передал знаменитый генерал Яков Петрович Кульнев: «Люблю Россию! Хороша она, матушка, ещё и тем, что у нас в каком-нибудь углу да обязательно дерутся». В 1830-е годы Польша успокоилась (как может успокоиться вулкан), но по беспокойному южному «фронтиру» русских владений протянулась не горячая точка — целая «горячая полоса» пограничных конфликтов. Постепенно они разрослись до Кавказской войны, ставшей неотъемлемой частью николаевской (и пушкинской, и лермонтовской) России.

Адрианопольский мир 1829 года передал под юрисдикцию России бывший оплот восточной работорговли: Черноморское побережье Кавказа, край, считавшийся в России «диким». Но юрисдикция вовсе не означала контроля. Горцы Северо-Западного Кавказа раньше не считали себя подданными султана; не стали они считать себя и подданными «белого царя». Когда генерал Николай Николаевич Раевский (сын героя Отечественной войны 1812 года) пытался объяснить старейшинам племени шапсугов, что турецкий султан подарил их земли русскому царю, слушавший его старик-горец показал на вспорхнувшую с дерева птичку и сказал: «Дарю тебе её. Возьми, если можешь».

Практически одновременно на Северо-Восточном Кавказе, в Дагестане, чьи феодальные правители формально признавали верховную власть императора, разгорелась настоящая гражданская война. Религиозный лидер Кази-мулла, первый имам Дагестана, призывал считавшегося представителем русского царя шамхала Тарковского (генерала русской службы): «Перестань быть дружным с недостойным русским народом, беспутным и сбивающим других с пути истины; старайся удалить их от наших владений и по мере возможности очистить от них мусульманский край; когда Всевышний Бог наденет на тебя халат чести и величия и утвердит твоё владычество, доколе не совратишься с пути истины»[367].

Николай прекрасно понимал, что в деле управления многочисленными и весьма несхожими национальными окраинами империи император должен опираться на своих доверенных представителей. Его политика на Кавказе характерна таким подходом. Подбор и поиск доверенных людей, способных встать во главе наместничеств, и наделение их весьма широкими полномочиями — вот принцип, помогавший Николаю справляться с делами империи. Вверяя наместникам управление окраинами, император их инструктировал: «Твёрдая и непременная воля Моя состоит в том, чтобы верноподданные Мои, ограждённые законами и учреждениями в общественном, как и в домашнем быту их, воспользовались в самом деле всеми благими последствиями Моих попечений и дарованного им промыслом Всевышнего счастия принадлежать к составу обширного царства Русского»[368].

Как уже говорилось, «проконсул Кавказа» Ермолов был сменён в ходе персидской войны. Место его занял самый доверенный человек Николая Павловича — Иван Фёдорович Паскевич. Именно ему Николай объяснил цель своей политики: «успокоение Кавказского края и обеспечение оного от набегов и грабежей горских хищников»[369]. Едва закончилась турецкая война, император инструктировал наместника: «Славный мир положил конец подвигам армий наших… Кончив таким образом одно славное дело, предстоит вам другое, в моих глазах столь же славное, а в рассуждении прямых польз, гораздо важнейшее, — усмирение навсегда горских народов или истребление непокорных»[370]. Это «истребление непокорных» Николаю поминают до сих пор, однако более подробное рассмотрение его инструкций показывает, что главной целью имперской политики была совсем другая. «Цель сия… — пояснял император Николай, — заключается в приобретении границ безопасных со стороны азиатских соседей наших, с тем и средств к большему развитию народной торговли и промышленности. <…> Все частные распоряжения, относительно того края принимаемые, должны клониться к упрочению приобретённых выгод, посредством усмирения полудиких племён Кавказа, постепенного введения как между ними, так и вообще во всём Кавказском крае гражданского устройства, раскрытия всех источников промышленности и торговли для обоюдной пользы вновь приобретённых земель и собственно империи так, чтобы со временем первая связывалась с последнею взаимными выгодами и нуждами, представляли единое целое без всяких следов насильственного присоединения»[371].

Паскевич очень скоро умчался выправлять критическое положение в Польше, а его преемники, к сожалению императора, никак не могли «умиротворить» Северный Кавказ. Верные России феодальные правители Дагестана теряли своё влияние, вместо них авторитет приобретал независимый религиозный и военный лидер горцев имам Шамиль. К 1837 году ситуация стала настолько критической, что император предпринял большую поездку на Кавказ. Он был впечатлён самим краем, величием его природы и глубиной его исторических истоков (в монастыре у подножия Арарата ему показывали реликвию — кусочек дерева от Ноева ковчега). Но ещё больше император был потрясён открывшейся ему картиной злоупотреблений. Тогдашний наместник, барон Розен, проявил недостаток воли и государственного ума и, по прямому признанию Николая в письме Паскевичу, «был всеми поставлен в дураки». Чиновники и местные правители безнаказанно и бесконтрольно «грабили до крайности; эта зараза своекорыстья достигла и военную часть до невероятной степени». Особенно «отличился» командир Эриванского полка князь Дадиани, зять Розена. Солдаты работали на него, как крепостные. Раздражённый Николай прямо на разводе в Тифлисе повелел сорвать с Дадиани эполеты и флигель-адъютантские аксельбанты и с фельдъегерем отправить его в Бобруйскую крепость под суд.

Розен не задержался в наместниках и покинул пост под комментарий Николая: «Бедный Розен… делал по крайнему разумению, но его не переродить и порок его всё портит. Стало <быть>, себя виню, что не умел лучше выбрать»[372]. Удивительная параллель со словами Карамзина, подчёркнутыми Николаем в представленной ему копии «Записки о древней и новой России»: «худой министр есть ошибка государева»[373].

После личной поездки на Кавказ Николай отошёл от чрезмерно жёсткой политики. Теперь он требовал от новых наместников «управлять, не изменяя ни местных законов, ни обычаев, дань требовать только ту, которая платилась прежним владельцам, и отнюдь ни в чём не обременять жителей; не требовать непременно их содействия для покорения других ближайших. Духовенству оказывать особое покровительство, лаская и награждая их и улучшивая содержание; школы, где есть, тоже покровительствовать, а где нет — устраивать их с строгим и близким надзором»[374]. Только в 1844 году император подобрал управителя Кавказа с достойными такого поста опытом и талантом. Это был генерал-губернатор Новороссии Михаил Семёнович Воронцов.

Этот крупный военачальник и государственный деятель за время своего управления превратил степное Причерноморье в цветущий край, а его центр Одессу — в легендарный торговый порт, четвёртый по величине город России (после Петербурга, Москвы и Варшавы). В ноябре 1844 года Николай отправил Воронцову рескрипт: «Считаю нужным избрать исполнителем Моей непременной воли лицо, облечённое всем моим неограниченным доверием и соединяющее, с известными военными доблестями, опытность гражданского дела, в сём поручении равномерно важных…» Воронцов стал главнокомандующим войсками на Кавказе и наместником с «неограниченными полномочиями»[375]. И хотя умиротворение Кавказа вследствие Крымской войны и смятения-«оттепели» начала Великих реформ растянулось до 1859—1864 годов, главный шаг был сделан именно Воронцовым и в десятилетие правления Воронцова. Он привязал Кавказ к России — не столько военными действиями, сколько умелой гражданской деятельностью, направленной на культурное и экономическое развитие региона. Рескрипты Николая Воронцову в начале 1850-х годов полны благодарности. «Вы вполне оправдали мои ожидания. По части гражданской вашей неутомимой деятельностью и заботливостью сделаны весьма важные преобразования и значительные улучшения, которые должны послужить к благоустройству края и непосредственному благосостоянию всех и каждого, что составляет главнейшее моё желание», — писал Николай 30 марта 1852 года, прибавляя к благодарности присвоение князю Воронцову титула Светлости[376].

В один ряд с Михаилом Семёновичем Воронцовым можно поставить назначенных Николаем Василия Алексеевича Перовского и Николая Николаевича Муравьёва-Амурского. «У меня давно бродит в голове план сочинения, местом действия которого должен быть Оренбургский край, а время — Перовского, — писал в 1878 году Лев Толстой. — Всё, что касается его, мне ужасно интересно… Это лицо, как историческое лицо и характер, мне очень симпатично… фигура — одна наполняющая картину»[377].

Перовский пользовался доверием Николая, и деятельность его получала личное одобрение императора, что подтверждают полученные награды и высочайшие благодарственные письма[378]. Доверие императора основывалось на давней дружбе: поручик Перовский сопровождал великого князя Николая в его образовательной поездке по России и по Европе, с 1818 года был его адъютантом. «С великим князем он обращался свободно, даже слишком свободно, что в тогдашнее время, когда члены царской фамилии ещё не дружились с простыми смертными, было явлением интересным…» — вспоминал сенатор Константин Иванович Фишер. Молодой офицер привлёк симпатии Николая и как друг поэта Жуковского, и как ветеран Отечественной войны. В Бородинском сражении Перовский лишился фаланги указательного пальца и с тех пор всегда носил на нём длинный серебряный наконечник, приделывая к нему иногда и лорнет; злоключения Перовского во французском плену стали канвой для истории плена Пьера Безухова в «Войне и мире» Толстого. На Сенатской площади Перовскому досталось поленом, брошенным из толпы ему в спину; при осаде Варны в 1829-м он получил турецкую пулю в грудь.

Губернатором Оренбургского края (бывшего в то время в три раза больше Франции[379]) Василий Перовский был назначен в 1833 году, и с этого времени историки начинают говорить о «золотом веке Оренбургского края», об «эпохе Перовского». «Граф Перовский был замечательного ума человек, — писал в «Заметках по истории Оренбургского края» генерал Иван Васильевич Чернов, служивший в канцелярии генерал-губернатора, — многосторонне образованный и знал <многие> иностранные языки… как администратор он был много лучше всех главных начальников Оренбургского края».

На киргизском пограничье, по беспокойству для империи вполне сопоставимом с кавказским, Перовский сделал первые решительные ходы той «Большой игры», которая развернётся между Россией и Британией в Средней Азии. Именно при Перовском начнут стремительно сокращаться тысячи вёрст, разделявших в 1830-е годы азиатские владения двух великих империй[380]. На этих тысячах вёрст господствовали Хива, Коканд и Бухара — среднеазиатские феодальные деспотии, поддерживавшие работорговлю и проводившие агрессивную внешнюю политику. Перовскому приходилось защищать не только российские территории, но живших к югу от них полузависимых от империи казахов (тогда их называли киргизами). В 1839 году Николай одобрил наступательное движение на Хиву — это было ответом на британское вторжение в Афганистан и одновременно попыткой покончить с центром работорговли.

Солдаты пели:

Мы избавим от неволи

Своих братьев-земляков,

Закричим мы враз «ура» —

Тут погибнет вся Хива…

Перовский разработал оригинальный план наступления зимой. Он хотел избежать убийственной жары — но нарвался на убийственный холод. Потеряв более полугора тысяч человек, в основном от холода и болезней, русский отряд отступил в Оренбург.

Впрочем, хивинцы вернули всех русских пленных, в том числе подобранных в степи, а хивинский хан издал фирман (указ) о запрещении не только ловить русских, но и покупать их у разбойников[381].

Перовский принял всю вину за неудачу похода на себя и отправился в Петербург, чтобы объясниться с императором (при этом выхлопотал у него награды участникам похода). Он представил Николаю подробный отчёт, где подчёркивал, что всё сделанное за девятилетнее управление краем сделано во исполнение высочайшей воли: «Генерал-адъютант Перовский имеет счастье повергнуть на усмотрение Вашего императорского величества несколько удачных исполнений Высоких предначертаний Ваших: многочисленные сословия, угнетённые долговременным беспорядком, устроены; правительственные места губернии по мере возможности улучшены; полицейскими мерами обеспечена безопасность края, не раз возникавшие волнения прекращены скоро и прочно; положено начало исследованию естественных богатств и правильному пользованию ими, приступлено к развитию промышленных средств; преобразованы военные силы; устроена линия; приобретено около 6 мил<лионов> плодородной земли; водворено спокойствие в степи; открыты дипломатические сношения с среднеазиатскими ханствами; сделаны опыты к распространению русской торговли в Туране. Но всё это есть только заря полнейшего устройства»[382].

Последствия турецкой раны и недуги Хивинского похода Перовский залечивал за границей. По возвращении в Петербург он занял место в Государственном совете, но его тянуло на Восток. Однажды Николай обратил внимание на сумрачный и молчаливый вид Перовского:

— Что с тобой, Перовский? Не болен ли ты?

— Скучаю, ваше величество, по своим казакам.

— В Оренбург хочешь?

— Полетел бы хоть сейчас!

Двадцать первого марта 1851 года генерал-адъютант Василий Перовский получил рескрипт о назначении на должность генерал-губернатора Оренбургского и Самарского и командующего отдельным Оренбургским корпусом. Началось новое, на этот раз хорошо рассчитанное и успешное продвижение на юг. Русская граница продвинулась в степи на расстояние от 600 до 1500 вёрст. Казахи Большой Орды вошли в состав империи. В большой исторической перспективе это можно даже назвать, вслед за историком Андреасом Каппелером, «собиранием земель Золотой Орды»[383]. 22 июня 1854 года последовал указ императора Николая I о распространении на казахов общих законов Российской империи[384]. К тому времени Перовский взял под контроль кокандскую крепость Ак-Мечеть (ставшую фортом Перовский), укрепился на Сырдарье и пустил по Аральскому морю первые пароходы. Именно Перовский, по мнению потомков, «проложил для России пути в Среднюю Азию»[385].

* * *

Ещё один уникальный деятель, Николай Николаевич Муравьёв, был поставлен императором в генерал-губернаторы Восточной Сибири и Дальнего Востока. Известный путешественник и этнограф Михаил Иванович Венюков, начинавший службу при Муравьёве, считал, что «для Восточной Сибири "век Муравьёва" был тем же, чем век Екатерины II для всей России и век Людовика XIV для Франции»[386]. «Небольшого роста, нервный, подвижный, — писал о Муравьёве Иван Александрович Гончаров, — ни усталого взгляда, ни вялого движения… Какая энергия! Какая широта горизонтов, быстрота соображений, неугасающий огонь во всей его организации, воля, боровшаяся с препятствиями!»

Такой непримиримый критик николаевской системы, как Михаил Бакунин, лично знавший Николая Муравьёва-Амурского, писал: «Есть в самом деле один человек в России, единственный во всём официальном русском мире, который высоко себя поставил и сделал себе громкое имя не пустяками, не подлостью, а великим патриотическим делом. Он страстно любит Россию и предан ей, как был ей предан Пётр Великий. Он хочет величия и славы России»[387].

Блестящий выпускник Пажеского корпуса, Муравьёв участвовал в войнах начала николаевского царствования. Он получил во время службы на Кавказе значительный опыт и пулю в правую руку (до конца жизни раненую руку приходилось время от времени нянчить на перевязи). «Солдат любил, как братьев, а они его тоже любили и уважали, а с офицерами был грубоват, требовал благоразумия и энергии, наипаче своих свитских. Терпеть не мог "точно так" и "не могу знать"».

В тридцать два года Муравьёв стал генералом, в тридцать семь был назначен губернатором в Тулу. Почти сразу же губернатор Муравьёв показал, что может управлять на грани политических возможностей. Он проводил жёсткие ревизии, боролся с истреблением лесов, стремился к расширению и обустройству торговых путей… В 1847 году император Николай получил от губернатора Муравьёва необычное обращение (так называемый «адрес»). Это была «инициатива снизу» об отмене крепостного права «без потрясений в государстве». Воодушевлённые Муравьёвым девять тульских помещиков объявили о том, что «крепостное состояние, постыдное, унизительное для человечества, не должно быть терпимо в государстве, ставшем наряду со всеми Европейскими государствами, заслуживающее справедливый упрёк всего образованного мира»[388]. Император, как вспоминают современники, «был очень доволен, но повелел продолжать дело с крайней осторожностью и прежде всего добиться большего числа помещичьих подписей под адресом; а как таковых собрать не удалось, то дело кануло в воду». Только государь не забыл «либерала и демократа», то есть попросту «благородного, человеколюбивого губернатора»[389].

Император встретился с Муравьёвым во время очередной инспекционной поездки по России. Судьбоносная встреча произошла под Тулой, в селе Сергиевском, в семь утра (вполне рабочее время для императора). Николай неожиданно «в самых лестных выражениях» объявил губернатору, что видит его блестящую будущность в краю, где дел невпроворот (и нет проблемы крепостного права) — в Восточной Сибири. К тому времени об этом крае уже начинали думать не только как о гигантском ледяном подвале России. Император Николай предложил отменить ссылку в Сибирь: на рапорте томского губернатора высочайшей рукой начертано: «Рассмотреть, нет ли возможности вовсе прекратить ссылку в Сибирь, оставя сие для одних только каторжных»[390].

Муравьёв был потрясён предложением — настолько оно соответствовало его стремлениям. «Государь заставил меня прослезиться, — писал он брату, — и, покуда он говорил мне обо мне и Сибири, я не нашёл отвечать ему ничем, кроме слёз. Таким образом, исполнились все мои живейшие желания: я на поприще огромном и вдали от всех интриг и пересуд высшего общества и света, — убеждён в неизменности благосклонного ко мне расположения Государя, которое сохранить сумею, если только Бог даст здоровья»[391].

Свои планы Муравьёв изложил во всеподданнейшем докладе от 8 января 1848 года. Главными он обозначил заботы «об обустройстве ссыльных; о частной золотопромышленности; о выгоднейшем для казны устройстве солеварных и винокуренных заводов; о путях сообщения вообще и в особенности около Байкальского озера; о Нерчинских заводах; об устройстве городовых и пограничных казаков; о пограничной нашей линии и сношениях с Китаем; <…> о возможности распространения там православия; об удобнейшем и выгоднейшем сборе ясака; о неудобствах Охотского порта и возможности перенести порт в другое место; о средствах к улучшению сообщений с Охотским морем и Камчаткою».

Возможно, важнейшей и самой насущной стала проблема русских владений на Дальнем Востоке. В Поднебесной в то время хозяйничали англичане, силой оружия навязавшие стране постыдную торговлю опиумом. Вероятность дальнейшего расширения их колоний за счёт дальневосточных земель сильно беспокоила Муравьёва. Он буквально видел, как от английской крепости на берегу Тихого океана ползут вверх по Амуру, даже до Нерчинска и Читы, английские пароходы[392]. «Могу признать, — писал он в Петербург, — что кто будет владеть устьями Амура, тот будет владеть и Сибирью, по крайней мере, до Байкала, и владеть прочно; ибо достаточно иметь устье этой реки и плаванье по оной под ключом, чтобы Сибирь, и более населённая и цветущая земледелием и промышленностью, оставалась неизменною данницею и подданной той державы, у которой будет этот ключ».

Муравьёв обращался к царю, говоря, что пора предъявить китайцам «виды, основанные на общих пользах обоих государств, для которых никто, кроме России и Китая, не должен владеть плаванием по Амуру..». Николай учредил специальный Комитет по вопросу об Амуре, который постановил: «…желательно, чтобы левый берег устья Амура и находящаяся против него часть Сахалина не были заняты никакою постороннею державою». Отправленная на Амур экспедиция капитана Невельского открыла, что Амур судоходен и устье его ещё не контролирует никакая держава (даже Китай). Он основал первые военные посты у устья Амура, объявив его русской территорией. Один из этих постов получил имя императора — Николаевск, будущий Николаевск-на-Амуре, благополучно переживший с крестильным именем эпоху антимонархических переименований.

Главным противником расширения русских владений стал осторожный граф Нессельроде. Глава внешнеполитического ведомства опасался обострения отношений с Западом, прежде всего с Англией. Невельского («Он поссорит нас с Европой!») предлагали судить за превышение полномочий. Для капитана это означало как минимум разжалование в матросы, «чтобы никому не повадно было делать что-либо по собственному попущению». Недовольство сибирским генерал-губернатором проявляли министр финансов граф Вронченко и военный министр князь Чернышёв. На защиту вставал министр внутренних дел Лев Алексеевич Перовский, старший брат Василия Перовского. Николаю приходилось останавливать интриги высочайшей резолюцией: «Оставить дело это до прибытия в С.-Петербург генерал-лейтенанта Муравьёва».

Энергичный Муравьёв помчался через всю Россию на защиту своего дела. На решающем заседании Особого комитета ему самому грозили кары за превышение полномочий, но защитником генерал-губернатора выступил император. Именно тогда Николай произнёс знаменитую фразу: «Где раз поднят русский флаг, он уже опускаться не должен».

А 20 сентября 1853 года на самой южной точке Сахалина поднялся пост, названный Муравьёвским. Первый начальник Сахалина майор Николай Васильевич Буссе описывал это так: «Матросы построились в две шеренги, и я поднял флаг. Скомандовал: шапки долой! Невельский приказал спеть молитву. Команда запела "Отче наш", а затем спели "Боже, царя храни", раздалось трёхкратное "Ура!", откликнувшееся на корабле, и Сахалин сделался русским владением».

Ещё через четыре месяца, 11 января 1854 года, Николай предоставил генерал-губернатору Муравьёву право «все отношения с Китайским правительством о разграничении восточной нашей окраины вести непосредственно». Об этом был извещён и Пекин, а в штате Муравьёва появились секретарь по дипломатической части и переводчики китайского и маньчжурского языков. Император высочайше разрешил «плыть по Амуру», но подписывая своё разрешение, строго добавил: «Но чтобы и не пахло пороховым дымом». Муравьёв выполнил условие Николая. Днём 18 мая 1854 года караван русских судов с пароходом «Аргунь» во главе впервые вышел в воды Амура. «Трубачи играли "Боже, царя храни!". Все встали на лодках, сняли шапки и осенились крестным знамением. Муравьёв, зачерпнув в стакан воды Амурской, поздравил всех с началом плавания по Амуру; раздалось "Ура!"»[393].

Венцом деятельности Муравьёва стал Айгунский мирный договор с Китаем, заключённый уже в начале царствования Александра II, в 1858 году. Общая площадь территории, отошедшей по нему к России, составила более 750 тысяч квадратных километров, а вместе с фактически занятыми При-уссурийским краем и Сахалином — более одного миллиона квадратных километров. Эти бескрайние земли Муравьёв обозревает и сейчас — внушительный бронзовый памятник смотрит вдаль с высокого берега Амура в Хабаровске.

* * *

На общем неспокойном фоне в составе России благополучно и неспешно жила Финляндия, перешедшая от Швеции «в собственность и державное обладание империи Российской» в 1809 году после русско-шведской войны. Она входила в состав империи как автономное Великое княжество, которому Александр I сразу дал обещание «сохранить конституцию и коренные законы». Но не Александр, а Николай остался в финской народной поэзии. Уважение к царю выросло после того, как по его приказу в голодные 1832 и 1833 годы финским крестьянам выдавали денежные пособия, привозили хлеб с военных складов в Прибалтике, покупали рожь или раздавали деньги. Ещё раньше, в 1829 году, императорским указом были сняты все недоимки с малоимущих финских крестьян. «Николай Добрый столь возлюбил нас, что по своей чистой любви, по своему кроткому сердцу, послал нам много, много денег, нам, сынам Финляндии, для раздачи бедным; он хочет, чтобы люди здесь, на севере, и впредь могли жить в своих домах, чтобы казна и господа не брали у них имущества под секвестр; чтобы край наш никогда не опустел и дома наши не были распроданы…»[394] Николай писал тогда Паскевичу: «Как бы везде так хорошо думали, куцы бы нам легко было».

В те же годы был отстроен и открыт университет в Гельсингфорсе (вместо сгоревшего в 1827 году в Або), а наследник Александр Николаевич сделан его канцлером. Освящение университета в 1832 году стало национальным торжеством, с пушечным салютом и пиром с пышными тостами: «…финские музы могли вступить в свой прекрасный храм…»[395]

На протяжении почти всего николаевского царствования Финляндией управлял генерал-губернатор Александр Сергеевич Меншиков. «Управлял» он, находясь в Петербурге (и даже в Севастополе): число визитов потомка петровского «птенца» на вверенные ему земли можно сосчитать по пальцам одной руки. Финнам такое невмешательство было только на руку. Эпоха Николая считается эпохой пробуждения финского национального самосознания, «весной финляндской жизни»[396]. В 1835 году Элиас Лённрот впервые издал собранный им карело-финский эпос — «Калевалу», а в 1840-м отрывки из него напечатал петербургский «Современник».

В буйном 1848 году даже проевропейски настроенные финны признавали, что Финляндию можно сравнить с гранитным утёсом, о который разбиваются волны революционного шторма Европы[397].

В нелёгком 1854 году, когда шведский король Оскар вёл переговоры с Францией и Англией о вступлении Швеции в войну против России за плату в виде Финляндии, финский профессор Эммануэль Ильмони обратился непосредственно к шведскому общественному мнению. В письме своим шведским друзьям, письме, которое предназначено было стать достоянием гласности, профессор опровергал клевету о «величайших насилиях, производящихся в Финляндии русским правительством», вроде переселения целых округов вглубь империи и размещения на их месте солдатских семейств, грабежей населения войсками и т. п. «В близкой связи с приведёнными клеветами, — писал профессор, — находится другая, что Финляндия задыхается под страшной тиранией и, чтоб воссоединиться со Швецией, готова к общему восстанию. Это самое радикальное заблуждение, которое только можно себе представить. Я свято могу заверить, что Финляндия считает себя счастливою под русской властью, искренне верна и предана Государю и ни под каким видом не желает превращения в шведскую провинцию. Это довольство имеет своё естественное основание в последовательном росте благосостояния края в течение десятилетий, в спокойном и свободном отправлении религии, культа и законодательства по старому способу, в благодати продолжительного мира и твёрдой веры в благосклонность к краю Государя… Приведённое здесь мнение является общим у нас в высших общественных слоях, среди чиновников, духовенства и преподавателей»[398].

* * *

Течение дел кавказских, среднеазиатских, дальневосточных не переменило своего направления с воцарением Александра II. Разве что ускорилось. Свершения эпохи Великих реформ на окраинах империи (мир на Кавказе, продвижение в Среднюю Азию, установление границ с Китаем и оформление дальневосточных владений, возможно, и трагическое Польское восстание 1863 года) были результатом деятельности николаевских наместников и генерал-губернаторов, подобранных и поддержанных императором Николаем Павловичем. Император был сторонником принципа «двигаться не спеша, но уверенно», он верил, что царская династия обладает обеспеченным будущим, знал, что оставит трон Александру, у которого уже подрастают свои наследники, свои Николай и Александр. Это позволяло ему в критический момент «притормозить», «подморозить» Россию в горячие годы европейских революций. Вряд ли император предполагал, что последние годы его царствования получат название «мрачное семилетие»…


Загрузка...