Интерлюдия 2

Новая мельница появилась в этих местах в прошлом году. Появилась не на берегу реки, от течения которой питалась старая — ну как старая десять лет для такой постройки не возраст в общем-то — а чуть в глубине, ближе в разросшемуся Кизляру, ставшему для окрестных фермеров настоящим центром цивилизации.

В отличие от старой мельницы, новая работала от невиданного доселе в здешних местах парового двигателя, отчего стоимость помола пуда муки выходила дороже на две копейки — семь копеек против пяти. Однако в отличие от водяной мельницы, чья работа имела выраженный сезонный характер: зимой река замерзала, весной могла простаивать из-за половодья, а летом наоборот из-за засухи — новая мельница вполне могла работать круглый год, добирая прибыль в «несезон».

Степан сидел на козлах, правил парой флегматичных лошадок, запряженных в нагруженную мешками с зерном телегу, жевал сухую по осеннему времени соломинку и думал о перспективном деле, в которое они с отцом после долгих размышлений и словесных баталий все же решили вложиться. И собственно данная поездка и была результатом этого решения.

Жара уже спала, осенние дожди еще не успели начаться, над головой в небесной вышине птицы, размеренно махая крыльями, улетали на юг. Телега неторопливо петляла по наезженной за прошедшие месяцы колее, поднимая колесами небольшие облачка пыли и в общем-то в каком-то особом управлении не нуждалась, а рядом на козлах сидел младший брат, которого отец выделил старшему сыну в помощники. Как когда-то сам Степан ездил на мельницу с главой семьи. Такая вот преемственность поколений.

— Ну и как оно? Не жалеешь? — Установившуюся идиллию нарушил младший брат, которого тема недавней женитьбы старшего интересовала больше, чем любые потенциально выгодные прожекты.

— Отстань, Димка. Женишься — сам узнаешь.

— Так интересно же, как оно там у горных женщин.

— Точно так же, как у всех остальных, — хмыкнул Степан, чувствуя себя рядом с младшим братом умудренным опытом старцем. — Хотя откуда тебе знать-то, как оно у всех. Поди голую девку-то и не видел не разу до сих пор.

— Чего это не видел? — Обиженно возразил Димка, однако по его голосу было понятно, что если и видел он где-то женские прелести, то скорее всего издалека и без особых подробностей.

— Ну раз видел, так и не задавай глупых вопросов.

С женским вопросом тут на недавно заселенных землях вдоль Терека и вплоть до самого Хребта было достаточно туго. Несмотря на то, что по переселенческой программе старались отправлять на новые места в первую очередь семьи, на практике далеко не всегда получалось, как задумывалось изначально. Все же одинокие мужчины традиционно гораздо легче на подъем, чем отягощённые женой и детьми отцы семейства, из-за границы так же чаще переселялись одинокие мужчины, хоть им от государства и меньше всяких привилегий обещалось, плюс часто землю получали отставные солдаты, выслужившие десятилетний срок и отмеченные наградами. Поэтому перекос в плане полового соотношения зачастую был в пользу мужчин, что вело к естественным в таких случаях проблемам.

Выход, как ни странно, находился во взятии в жены горянок. Иногда это происходило по согласию, а иногда и без оного — вследствии карательных рейдов русских войск, после которых обычно только красивые молодые девушки и выживали. Впрочем, нельзя сказать, что последние были в накладе: участь женщин у тех же черкесов, особенно после отрезания их от турецкой метрополии и ухудшения вследствие этого материального положения, часто была совсем незавидной. Доходило до того что, не имея возможности дочку прокормить ее банально продавали в рабство, и там уже ни о каком законном браке — пусть даже православном — или вообще каких-то правах речь не шла вообще.

В итоге случаи заключения браков между русскими мужчинами и горскими женщинами стали в этих местах если не обыденностью, то в любом случае весьма частым явлением.

Что касается Степана — полноценного женатого хозяина Степана Ефимовича теперь уже — то ему с невестой повезло. Девушка была из тех, кто сами хотели изменить свою судьбу, а потому в браке старалась изо всех сил. И в плане ведения хозяйства, и в плане секса, и в плане общего отношения к мужу и его семье. Ну и залогом счастливой и крепкой семьи, как это часто бывает, обе стороны видели большое количество здоровых и крепких детей, над чем последние полгода молодая семья и работала крайне усиленно. К обоюдному удовольствию и совсем небезуспешно. Ну а то, что приданного у девушки за душой не было, то в этих диких местах на такие мелочи смотрели куда как более спокойно, чем в каком-нибудь «цивилизованном» Санкт-Петербурге.

— Главное, чтобы в быту сладилось, и дети здоровые получились, — пожал плечами отец, когда Степан обратился к нему за благословлением. — А там глядишь, и без приданного прокормим, не обеднеем.

Сыграли свадьбу, Ефим помог сыну отстроить собственный дом на некотором расстоянии — не слишком большом, но достаточном, чтобы исключить постоянные столкновения свекрови и невестки — после чего прикупил на часть скопленных денег еще пять десятин земли в дальнем от реки крае их делянки, доведя общее количество пахотной площади до двадцати пяти десятин. Пока этого должно было хватать увеличившейся семье на безбедную жизнь…

Мельница выглядела красиво. Выстроенная из красного кирпича — это, впрочем, в степном краю, где с древесиной были определенные проблемы, являлось не весть каким чудом — с большими остекленными окнами и маленькими башенками по углам. В правой части здания виднелся дымоход, стилизованный под голову какого-то клыкастого зверя, из пасти которого шел не слишком густой дым.

Клиентов уже встречали прямо на подъезде. Хозяин мельницы невысокий пухлый жид, переселившийся на Кавказскую линию после расширения количества губерний доступных для проживания его народу — в 1823 году к западным губерния добавился еще Кавказ и все Зауралье до самого великого океана — сразу же развил бурную коммерческую деятельность. Впрочем, тут, где были крепко намешаны люди разных традиций и вероисповеданий, на иудейское происхождение все смотрели гораздо проще. Главное, чтобы человек был хороший и дела вел честно. Ну а мельник Мойша в этом плане был настоящим образцом — дела вел подчеркнуто аккуратно и к соседям относился с исключительным радушием. Поэтому и вероисповеданием его никто не думал попрекать.

Тепло поздоровавшись с клиентами, которые по его задумке должны вскоре перейти в разряд постоянных, еврей загадочно улыбнулся и спросил, глядя на раскрывших рот братьев.

— Что нравится? Хе-хе. С душой строился, по столичному проекту, не просто так.

— Признавайтесь, Мойша Израилевич, во сколько вам все это богатство обошлось? — Первым оторвался от разглядывания декоративных башенок Степан. Пока работающие на мельнице мужики таскали мешки с зерном можно было и поточить лясы. — Дорого, наверное?

— Дорого не то слово, — признал еврей. — Но тут ведь какое дело, своих денег я почти не вкладывал. Ну пятую примерно часть только вложил, если совсем честно. Остальное в долг ссудили.

— Пол какую же долю?

— Под двадцатую, — шмыгнул носом еврей, всем видом показывая вселенскую скорбь от необходимости отдавать кому-то честно заработанные деньги, пусть даже взятые ранее в виде кредита. Правильно говорят — берешь чужие, а отдаешь-то свои.

— Ну это еще совсем по-божески, — пожал плечами Степан. Они с отцом готовясь к организации собственного производства и понимая возможность нехватки оборотных средств, приценивались в местном отделении крестьянского банка. Там ссуду меньше чем под десять процентов не предлагали. А по словам отца там, где они жили раньше и где поблизости не было отделений крестьянского банка, ссуду можно было взять только у помещика или зажиточного брата-крестьянина. И вот там ссудная доля порой доходила до пятой, а то и до четвертой части. Натуральная кабала. А с другой стороны, когда денег на посевное зерно нет, то и выбирать совсем не приходится.

— По-божески, — отчетливо хмыкнув, согласился еврей. — Только меня же с этим займом и обязанностями обложили со всех сторон. Мельницу мне строил назначенный инженер, который и место выбирал и закупками сам руководил, и даже ряд на поставку топлива меня в приказном порядке заставили заключить.

— Сильно обобрали? — Понимающе поинтересовался Степан.

— Да нет, на удивление по уму все сделали и даже в дополнительные расходы не ввели, — еврей горделиво улыбнулся. — Бают это «типовой проект» мельницы, который будут по всей империи строить одинаково. Оттого и воли никакой не давали, чтобы все, значит, у всех одинаковое было.

— И что даже башенки будут такие же, — с некоторым разочарованием в голосе влез в разговор Димка.

— Нет, куда там, — покачал головой мельник. — Это я уже сам за дополнительную плату добавил. Встало в цену кирпича, по сути, а какая красота. Как в Московском Кремле!

— Да ну? — С сомнением удивился Степан.

— Вот тебе и «да ну». Хотя да, в Первопрестольной башни поболе будут: у меня уменьшенные копии, — еврей помолчал немного а потом добавил. — Моя мельница одна из первых с паровым движителем, во всей империи. В первом десятке — точно. Дорого конечно получилось, но зато и муки смолоть можно гораздо больше, и от природы никак не завишу, не то что эти…

К коллегам, зависящим от течения воды или потоков ветра мельник относился с заметным пренебрежением. С другой стороны, винить его в этом было сложно: он как бы противопоставляя себя замшелому прошлому, стоял на позициях светлого, технически развитого будущего.

Вообще, постройка мельницы в таком регионе, ориентированном на продажу товарного зерна на внешние рынки, была делом достаточно опасным. С коммерческой дочки зрения. Дело в том, что в начале девятнадцатого века в южных и черноземных губерниях мука поразительным — если не вдаваться в подробности, конечно, — образом выходила, если брать оптовые количества, дешевле чем зерно из которого была изготовлена. И это при среднем выходе готовой муки в 80–85% — остальное отруби, которые тоже имели отличную от нуля цену, однако все же существенно меньшую чем основной продукт.

Дело было именно в сложности транспортировки муки. В отличие от зерна, которое можно было достаточно просто перевозить в том числе и водным транспортом — что местные торговцы и делали, продавая его в Персию по Каспию или вывозя через порты Черного моря, — мука такое обращение переносила гораздо хуже. Получалось, что при относительном обилии зерна в какой-то отдельно взятой местности, мука как товар там же была никому не нужна.

Но вот именно по отношению к затеваемому Сидоровыми дела — на паях с обосновавшимся недалеко от них переселенцем из далекой Италии — новая мельница была куда как к месту. Потому что задумали крестьяне, за десять лет жизни на новом месте успевшие обрасти жирком и скопить кое-какой капиталец, наладить производство не много не мало — макарон, по рецепту своего нового, плохо еще говорящего на русском языке, компаньона.

На самом деле, главное преимущество макарон было даже не в каком-то особом вкусе — впрочем, если заморочиться, добавить в тесто побольше желтков, постного масла и еще чего-нибудь, то и вкус там тоже может заиграть новыми красками — а в возможности их долгого хранения и последующем удобстве приготовления. То есть в отличии от цельного зерна, кашу из которого нужно варить долго и нудно, и муки, которая, как уже говорилось выше, не слишком хорошо хранится, макароны идеально подходили в качестве пиши для солдат, моряков и прочих разного рода путешественников.

— Хорошая у тебя мука выходит, Мойша Израилевич, — Степан развязал один из вынесенных им мешков с мукой и взяв оттуда щепотку растер между пальцами. Действительно в отличие от продукции старой водяной мельницы, новая паровая выдавала муку гораздо светлее и с меньшим количеством посторонних включений.

— Знаю, но спасибо, — расплылся в довольной улыбке еврей. — Это из-за чугунных вальцов. Они по-другому растирают зерно, не так как обычный жернов. — Ну и на отсев отрубей тут специальная приспособа стоит. Мука получается мельче и чище.

— Хорошо, нам как раз такая и нужна, — кивнул Степан. — За добрую работу и переплатить не грех.

После взаимных расчетов и загрузки муки в телегу — естественно им выдали муку из чужого зерна, ждать неизвестное количество времени, пока смелют именно твое, никто бы не стал — братья попрощались и отправились восвояси.

Производить макароны крестьяне решили не просто так. Сначала был изучен потенциальный рынок сбыта. Ефим съездил в крепость Грозную, где стоял достаточно большой гарнизон, и откуда русские отряды постоянно выходили в патрули и рейды на территории еще занятые горцами. Привез военным образцы предполагаемого товара, те попробовали и прониклись. Оно конечно, господам офицерам не так уж важно, насколько вкусно ест их солдат — не бурчит пустым брюхом и ладно — однако удобство хранения и быстрота приготовления были все же серьезными аргументами. Далеко не всегда в походе получалось тратить на разваривание пшеничной каши часы, а вот на то, чтобы за пять-десять минут сварить жменю макарон, время могло найтись почти всегда.

Вообще за последние пару лет «старые» переселенцы, получившие свои наделы на когда-то пустующей земле, стали стремительно обрастать мелкими производствами. Те, которые этот десяток лет трудились не покладая рук, конечно. Потому что были и те, у кого делянки больше чем наполовину зарастали сором: ну а чего, для прокорма себя хватает и пяти десятин, зачем напрягаться. Были те, кто спился, кто погиб во время нередких в первые годы набегов горцев, сгорел от лихорадки или сгинул по какой-либо другой причине. Их участки более трудолюбивые и оборотистые соседи потихоньку выкупали себе во владение, прирезая к полученным когда-то от государства.

Кто-то открыл маслобойку, кто-то начал ремонтировать сельхозтехнику, коей местные крестьяне стали обрастать в последние годы, кто-то начал разведение скота на молоко, мясо и шерсть. Чуть дальше в сторону Ставрополя, бают, несколько хозяев стаканулись и решили свой сахарозавод построить, благо на такие начинания в крестьянском банке достаточно охотно давали ссуду. Особенно если залог был достаточный.

Много последнее время стали выращивать голландского цветка-подсолнечника, из которого потом отжимали масло. Были и те, кто стал специализироваться на других технических культурах. Недавно открывшаяся в Кизляре полотняная фабрика с большой выгодой для окрестных фермеров принялась скупать лен. Он в среднем выходил дороже чем пшеница и не малая часть землепашцев таким образом поменяли основную выращиваемую культуру. Активно развивалось пчеловодство особенно с применением новомодных рамочных ульев. На это, кстати, крестьянском банке тоже была отдельная кредитная программа.

Ну вот, а Сидоровы решили заморские макароны делать.

Как показал дальнейший ход событий, решение это оказалось вполне успешным. Дело, что называется выстрелило, хотя тут нужно признать, что в эти времена юг России, получивший знатного пинка за счет сотен тысяч переселенных сюда людей, сам собою представлял весьма благодатный для начала любого предприятия субстрат. В любом случае, уже в следующем году Сидоровы не только переработали все выращенное самостоятельно зерно, но и стали закупать его у соседей. К концу тридцатых маленькое семейное предприятие выросло настолько, что понадобилось нанимать дополнительные руки на стороне, а годовой оборот вырос до семи тысяч рублей.

На фоне машиностроительного бума в середине тридцатых для нужд фабрики была куплена паровая машина, которая помогала сушить и формовать макаронные изделия, появилась фирменная упаковка и товарный знак. Товарищество «Сидоров и сыновья» на много лет стало одним из главных производителей макаронных изделий на юге России, и в 1893 году после смерти Дмитрия Ивановича Сидорова — правнука основателя компании — вошло в состав общеимперского акционерного товарищества «Зернышко».

Загрузка...