Нина Горланова в Журнальном зале 2001-2003

Искусство — это победа (по-беда, то есть — после беды). Мой долг — утешить читателя, ведь всегда есть чему научиться у беды! Я раньше мечтала написать рассказ: жил-жил человек и вдруг увидел, что все вокруг — пошлость. А теперь не хочу. Какая пошлость, где она? Всюду Промысел Божий, неизреченная красота мира, стремление к добру. Не глубины человеческой души, не бездны теперь волнуют меня, а — наоборот — прорывы к мерцаниям радости. Преображение души любого человека возможно, и дело писателя увидеть это.

Чтоб не транжирить сюжетные запасы свои и чтоб пример оказался понятен всем, упомяну историю из жизни Алексея Николаевича Толстого. Известно, каким трудным человеком он был. Но вот читаю у Раневской, как она встретила его незадолго до смерти. Он мог говорить только об одном: фашистов надо поместить на остров, где бы их ели термиты и т.п. Раневская пишет: не нужно было ему идти в комиссию по расследованию зверств нацизма, но Сталин приказал, и вот Алексей Николаевич заболел. Лично ему фашисты ничего плохого не сделали, но он увидел тысячи метров кинопленки… Был так потрясен, что мог говорить только об этом! Душа не вынесла — заболел и умер! Умер прекрасным человеком, полным боли и сострадания…

Мужу-соавтору теперь сложнее — он привык в разные стороны выращивать соцветия образов, а я останавливаю его на полпути, стараюсь отсекать всякий демонизм. Слава говорит, что расцветка мебели такая, словно ее нарисовал обкуренный Матисс. Но Матисс не был наркоманом, зачем же зло привносить в мир! Муж отвечает: “СЛОВНО!”. А я стою на своем: зачем в тонком плане бросить тень на великого художника!

Трижды Марина Абашева перезаказывала оформление моей книги “Вся Пермь”, потому что я просила: “Не нужно на обложке ни бутылок, ни пьяных лиц!”. Господь спросит, где тот лес, который пошел на издание твоей книги. И надо будет ответить. А если оформление демоническое, что я скажу!..

Когда мы отмечали выход этой книги, друзья принесли много подарков. Вручают белую модную табуретку, а на ней наклейка “Вся Пермь”: мол, вся Пермь может по очереди на ней посидеть. Ну, допустим, а почему на банке консервов тоже наклейка “Вся Пермь”? Как ее есть-то — такую родную! Стала я открывать банку, но не смогла. Говорю: “Рука на ВСЮ ПЕРМЬ не поднялась”.

— Нина, так вы ее уже переварили — описали!

Однако не только мы переварили Пермь, но и Пермь переварила нас. Держала всех в черном теле (без моющих средств) да в голоде… Я уж не говорю о нашей экологии! Пермяки живут меньше, чем екатеринбуржцы и челябинцы. Говорю: давайте тогда хотя бы жить веселее!.. Разве бы мы так рано состарились, если бы жили в другом городе. Весь вопрос в том, чтобы писатель работал на опережение: успел описать раньше, чем его переварят…

Когда я в годы застоя покупала в Москве сыну батарейки, Сережа Васильев спрашивал: “Что, в Перми нет батареек! А советская власть у вас есть? Повези ее отсюда — в карман насыпь хоть немного”. Чего-чего, а советской власти у нас навалом, больше, чем где-либо, отвечала я, ведь город Пермь закрыт для иностранцев. Пермяки даже предпочитали одежду из клетчатых тканей. Возможно, образ клетки материализовался — вылез из подсознания. Жили-то как в клетке. Что такое закрытый город? Это значит, что на здравоохранение, благоустройство и прочее давали меньше денег, чем открытым городам. Иностранцы ведь не увидят, а для своих можно не стараться. Недавно я разговаривала об этом с Н.: почему в Екатеринбурге такой расцвет культуры, а у нас одно издательство осталось и то лежит на боку. Я про исторические корни стала говорить:

— В Екатеринбурге были иностранцы…

— А в Перми засранцы?

Выходит, так. За людей нас не считали. Каких только опытов над нами не производили, начиная от ядерных взрывов и кончая атомной тревогой. Пермь хорошо помнит, как в одно весеннее утро радио с шести часов начало передавать только одну фразу: “Граждане, воздушная тревога!”. Я написала об этом рассказ: “Что-то хорошее”. Сколько в тот день случилось дополнительных инфарктов и инсультов! Но одна моя подруга сказала мужу: “Давай с тобой в последний раз?”. В результате родился ребенок… (Пермистика до сих пор умалчивает, почему случилась эта тревога? Ну, на то она и пермистика, слово “мистика” находится внутри).

И все же мы с мужем — пермофилы! Но гордиться тут нечем. Я приехала из маленького поселочка, Слава — из села. Мы выиграли, обосновавшись в Перми. А есть люди, которые приехали из Новосибирска, Екатеринбурга — им здесь и небо кажется низким, и пермские интонации — грубоватыми. Пермофобы называют город иронично: Пермя. Уехавший в другой город поэт публикует такие стихи: “О, Пермь слепая!”.

А нам в Перми хорошо работается и всех жалко. В пермской воде нет йода, у горожан щитовидка сбоит, кругом гипертимы. Сюжетов навалом. Шаг ступил — сюжет, за угол повернул — другой! Герой Достоевского говорил: широк человек, сузить бы... А пермяки, словно наперекор, еще шире, хотя не они в этом виноваты, а среда обитания. Пермская пенсионерка завещала вдруг квартиру… Раисе Максимовне Горбачевой. Ну, как об этом не написать рассказ! И я написала. Еще в соавторстве мы в разных повестях отразили историю города: не было бы счастья, да несчастье помогло (Пермь сердечно приняла “космополитов”, и они обогатили ее новыми кафедрами, идеями, нас выучили!). Ректор университета Букирев брал на работу сосланных в наш край ученых! Да, с ректорами университету везло всегда.

Ранним утром туман над Камой стоит горой, а в город проникает такими ручейками, которые втискиваются между домами. Вода в реке — из-за своего большого количества — иногда кажется разумной. Для пермофобов Кама — помойка Урала, а для нас — Кама-матушка. Не Кама-мама, как у Берггольц, а матушка. Матушка больше, чем мама. Это народное, исконное, историческое, вечное. Да, мы боимся, что плотину прорвет, что там все непрочно — она может обернуться в одночасье мачехой, но многое зависит и от нас, от наших молитв.

Когда-то одной из дочерей задали написать сочинение о Перми. Стала я его проверять: “В городе грязь, дороги плохие, транспорт того хуже. У С. в троллейбусе вырвали кнопку из куртки — не пуговицу, а кнопку, которая так прочно сидела!”.

— Доченька, это ведь родина! Твоя колыбель здесь стояла. Напиши что-то хорошее. Пермь, как любой другой город, живой организм, и если ты в нем живешь, то в его энергетику включен, переезд в другой город — все равно что переливание крови из организма в организм, только кровь эта — мы. Сколько раз нас приглашали переехать в Москву, но пока мы так и не решились на это.

На днях позвонил Б.: “Знаешь, кто ты? Мы тебя будем отныне звать СУБСТИТУТКА!”. Оказалось, что Марина Абашева назвала меня в интервью так: субститут Перми. А мне почему-то иногда кажется, что в старости я все-таки буду жить в Москве.

— Все может быть, — отвечает на это Слава, — как написано в Библии: “В молодости ты идешь куда хочешь, а в старости — куда тебя ведут”.

Со Славой мы обвенчались в 1996 году. Я изменилась к этому времени, все простила. Пришла любовь — так поздно, но и за это спасибо! Слава тоже научился претерпевать мои особенности, а во многом изменился сам. Дорого стоит то, что с его умом и способностями он столько лет для нас проработал грузчиком, а потом — перекантовщиком информации (журналистом), при этом лишь пару раз в неделю уходя вечерами на любимую работу — преподавание иврита! Он считает, что учитель иврита — тоже перекантовщик (языка)… Работа грузчика изнурила его суставы до такой степени, что сейчас Главный по суставам говорит о необходимости операции.

Я пишу эти строки в день, когда у меня идет камень из левой почки, поэтому — возможно — все выходит немного экзальтированно. Такие моменты с камнями у меня называются: “Ужас приступил” (а их окончание — “ужас отступил”). Вот перебить боли признанием в любви мужу — не самое плохое лекарство, может быть…

Когда мы приехали в этот дом в 1977 году, Слава был с бородой, и соседи долгое время звали его “старик”, считали, что он — мой отец. А теперь он сбрил бороду. Дочери говорят, что так лучше — с усами. Да, ему идут усы, отвечаю, но он почему-то их сбрил. Мама, папа сейчас с усами, твердят девочки. Ну, я, наверное, лучше знаю, с усами или нет — в данный момент он без усов! Вечером приходит домой муж — с усами… и с веточкой мимозы в петлице, которая при ближайшем рассмотрении оказалась метелкой, сорванной по дороге, но похожа на мимозу очень. Однако внутри он тоже не мальчик, страдает бессонницами, недавно попросил сшить подушку с мятой и эвкалиптом, чтобы легче засыпать. Сшила. В библиотеке муж вздыхает: для нашего возраста могли бы сделать лежачие места! И я киваю. Мы срослись за эти годы, хотя по-прежнему думаем часто — противоположное.

— Не собираемся с ним (не помню, с кем) жить…

— В одной коммуналке (я).

— В одном замке (Слава).

Услышали с телеэкрана песню о Высоцком: “А он поет перед Всевышним, и Тот не сводит с него глаз”. Я говорю: “Ну, это уж чересчур”. Слава: “Он с каждого не сводит глаз”.

Один новый знакомый сказал о моем муже: “А я думал, что нынче таких уже не делают”. В высокую минуту нашей семейной жизни я привела эту фразу и получила по полной программе: не оскорбляй речевым штампом, как можно до такой степени не чувствовать пошлость!

Отец Славы любил дома произносить целые речи на мирообъемлющие темы: на свете всего три великих человека — Карл Маркс, Владимир Ильич Ленин и Иван Васильевич Букур, поэтому женщины никогда не возьмут верх и т.п. Слава тоже любит получасовые монологи:

— Перчатки прохудились — энтропия сделала свое черное дело. А носок опять один. О, эта имманентная загадочность носка! Пардон, вспомнил, вы ведь вырвали из меня великую антиносковую клятву. Все, молчу, ни слова про носки, только непонятно, почему первый носок полон сил, словно он только вступает в жизнь, а второй уже печально смотрит на меня своей дыркой. Извините, Александр Сергеевич! (Нечаянно сдвинул маску Пушкина и водрузил ее на место.)

Он встает на пробежку раньше меня и, нажимая на кнопку будильника, каждый раз громко благодарит: “Спасибо!” и этим будит меня. Но я молчу, потому что… может, Слава — единственный человек в мире, который говорит будильнику спасибо.

Даша пришла из школы и спросила: “Папа, ты один?” — “Почти”, — ответил он. Я долго думала над этим “почти” — верно, он всегда не один. То с Паламой, то с Флоренским в мыслях! Иногда его экспромты даже имеют практическую ценность. Отправлял мою заказную бандероль, а там попросили написать отчество адресата (я забыла). Слава не знал его и ляпнул: “Вы разве не в курсе, что у некоторых народностей России нет отчества!”. На почте поверили и отправили бандероль.

— Как меланхолику выжить рядом с холериком? Если мы за единицу существования возьмем ЭКЗИСТОН, то увидим, что жена слишком существует в моей жизни, пусть бы ее было на два экзистона меньше. Что, ты сказала мне: “Не спеши”? Этот день отмечу в календаре и буду праздновать каждый год — Нина произнесла раз в жизни заветное слово “не спеши”. Нет, я не оладиевый гений, а оладиево-блинный! Девочки, хотите — научу вас разводить тесто с припеком? Кабачок тертый добавим, зеленый лук. Сейчас — оладьи и иврит, потом арабскому научу, вы у меня к жизни-то подготовленные выйдете из семьи! Все думаю об устрицах — как бездонен океан, а они его весь через себя пропускают… Что? Денег нет, а я об устрицах. Понимаю: нет-нет, да в этом родном муже откроется щель, и оттуда выглянет прежний Букур. И все об устрицах! Представляю, какие мысли сейчас жена через себя пропустила…

Не так давно Ксения Гашева пригласила его в прямой эфир — на телепередачу “Место встречи”. На вопрос “Сколько детей в данный момент живет с вами?” Слава отшутился: мол, сейчас, загляну в записную книжку и отвечу. Но я уверена, что он в самом деле не знает, сколько сейчас с нами… Таким же образом он умеет уйти от всяких оскорбительных вопросов. Пришел в Союз писателей за справкой. Там недоброжелатели спросили:

— Как Нина съездила на конгресс пенис-клуба? (Так они назвали ПЕН-Клуб.) И вообще, почему вы попали в масоны? (Которые, понимай, нас по блату печатают в столице).

— Некогда мне вам про это рассказывать, — ответил Слава, — надо бежать пересчитывать свои миллионы! Масоны ведь много платят. Неспокойно на сердце, когда я здесь — с вами, а миллионы дома. Побегу скорее.

В Москве Леня Костюков мне передал, что Слава, уезжая от них, сказал: “Как это ни странно звучит, будете в Перми — заходите!”.

Иногда Славины угрюмые странности меня убивают: мол, сладкого знания не бывает — только горькое.

— Вот видите, какой он мрачный, и как я только с ним живу!

— Нина, это звучит, как стихи:

Вот видите, какой он мрачный,

И как я только с ним живу!

Гости добавили: порой он темный, порой прозрачный, то ли во сне, то ль наяву… (О, как это верно!)

Недавно рядом началась стройка. Вырыли котлован, и меня затрясло. Я боялась, что при забивании первой же сваи наш древний полубарак рухнет. Дело даже не в том, что он построен в 1934 году, а в том, что рядом с нами авиамоторный завод, который ночами все испытывает железные сердца самолетов (и наши тоже). В эти часы дрожат стекла в окнах и пол, то есть кровати. У дома тахикардия, как у меня. Однажды выпала целая стена на первом этаже — я сама видела, как оттуда посыпались мыши. Но главное, стало понятно, какие внутри трухлявые стены, изъеденные временем и грызунами. И вот Слава кричит с кухни:

— Нина, иди сюда, смотри — экскаватор уже крутится на своих развратных бедрах!

Я так хохотала, что пуговица от джинсов отлетела! Страх немного отступил. И вскоре выяснилось, что дом крепко держится.

Лина однажды предложила тост:

— Слава, я пью за то, чтоб ты для жены оставался вечно праздничной загадкой, перед которой бы вечно останавливался ее ум!

Но загадка вскоре была разгадана.

Короткая предыстория. Меня попросили учить рисовать “трудных” детей — тех, которых ищут по рынкам, кормят кашей прямо там и “заманивают” для воспитания. Я согласилась с легким сердцем, но уже через пять минут хотела без памяти убежать. Это как сразу пятнадцать моих Наташ! Начали мы с автопортрета. Я им сказала и про то, что каждый — единственный среди миллиардов, неповторимый, больше такого-такой нет на свете, и что нужно “ласкать” картину, как беличья кисточка ласкает кожу (каждому провела по щеке новой нежной кистью). А они убегают каждую первую секунду! “Все, я больше не хочу рисовать!” — “Да у тебя дети будут, ты их сможешь научить”. — “Я не беременна!” (она с ужасом это произносит — ей 13 лет). “Но ты вырастешь, выйдешь замуж и родишь детей, а они попросят научить их рисовать…” И все же я не пожалела, что осталась. К концу второго часа автопортреты были готовы. Все разные: Юра краску выдавливает тоннами — как Церетели, Лена, как Мари Лорансен, кисочку такую в себе увидела. Костя, как Пиросмани, использует только черную краску. Вася из Белоруссии знает имя Дали, синяк свой под глазом любовно изобразил, но говорит: “Не хвалите меня, а то я зазнаюсь”.

— Не зазнаешься. Тайна личности — в выборе. Если ты выбрал себя порядочным человеком, то хоть хвали, хоть ругай тебя, ты не изменишься. А выбрал другое — тоже хоть хвали, хоть ругай…

Они слушают внимательно все, что я им говорю. Почему у ангела не может быть злое лицо, но может быть — гневное. Почему рыба — символ Христа. Через три месяца из портретов, ангелов, рыб, сиреней, груш можно было уже устраивать выставку. И я начала понимать, как арт-терапия много может сделать. В это время ко мне домой позвонила бездомная девочка и попросила что-нибудь “покушать”.

— Вот тебе огурец и хлеб, больше нет ничего, я еще не ходила в магазин. А мама твоя где?

— Пьет.

— Тут рядом есть такой дом, где кормят детей, одевают, учат, я сама там работаю, — дала адрес и осталась в полной уверенности, что девочка туда отправится.

Через несколько дней меня вызвала на скамейку старушка из соседнего дома. Она услышала, что я писала Примакову, и нам дали квартиру на расширение (да, было это невероятное событие — семью Сони мы смогли туда поселить).

— Нина, слова мне подскажи — тоже хочу обратиться куда-то насчет жилья!

— Так Евгения Максимовича уже сняли, ангела моего!

Подошли три девочки лет 12—13 и стали поджигать зажигалками распушенные одуванчики. В темноте огоньки вспыхивали и гасли — кинематографично. Думаю: куда бы эту сцену вставить.

— Матушки! — сказала соседка.

— Да, матушки — брошены родителями, — отвечаю я.

— Я — про одуванчики, — уточняет соседка.

Вдруг вижу, что одна девочка — та самая, которая была у нас. “Ты ходила по тому адресу?” — “Нет, там, наверное, запрещают курить”. — “Все курят — сама видела”. — “А можно сейчас туда пойти?” Но я сказала: кто же в полночь ждет кого. Поняв, что девочки голодные, повела их домой и дала по бутерброду. Когда они ушли, Даша вышла из детской спросить, что за голоса раздавались. Я про девочек ей рассказала. Дочка снова ушла в детскую. Мы с мужем начали укладываться — звонок. Это снова та бездомная девочка! “Мама меня сейчас выгнала из дома, вы не знаете, где можно переночевать?” — “А где ты живешь?” Она назвала адрес. Это очень далеко — никак не успела бы она сбегать домой и снова оказаться здесь. Но уже по Наташе я знала, что уличать во лжи — бесполезно. Впрочем, девочка сама себя тут выдала еще раз. Снова показалась Даша, и девочка спросила: “Так это ваша дочь нам по прянику в форточку сейчас сбросила?”. Все стало понятно. Даша им по прянику сбросила, а девочка решила, что здесь горы пряников ее ждут. По иронии судьбы, на ней были такие же взрослые золоченые босоножки, как у “Олимпии” Мане, то есть — как у Наташи некогда.

— Хорошо. Я тебя отведу в тот дом, где работаю!

Муж решил идти с нами — ночь ведь. Пришли мы — там нас выслушали, но… принять без документов они не имели права. И пошли мы обратно. Я утешаю девочку: “Сейчас иди домой, умоляй маму пустить тебя на ночь, а завтра приди к нам, позавтракаешь и поедешь на Дзержинского, 3, — записываться”. — “А можно, я у вас заночую?”

— Негде! Если даже на кухне тебе постелить, то у нас такой страшный сосед — он с тобой что-то сделает, а нам отвечать придется.

— Тогда я просижу ночь у вас в подъезде.

— Слушай, а не безопаснее ли в своем подъезде провести ночь? Дам теплую куртку. Там тебя все знают и не обидят.

— Нет, я в вашем подъезде хочу!

И тут замечаю, что Слава так тяжело дышит, как он дышал лишь в тот вечер, когда сделал мне предложение. Ну, думаю, переживает — дома все выскажет (вечно втаскиваю его в такие истории, “шило шестидесятых” и т.д.). Но он вдруг говорит совершенно другое:

— Нина, у нас же свободен диван.

— Ты забыл, что Лина вечером пролила на него целый бокал газировки? Так хохотала, что все выплеснула (это было до нашей ссоры).

— Я думаю: мы все-таки должны взять девочку на ночь! — твердо сказал Слава.

— Нет, — не менее твердо ответила я.

Он добрее меня! Вот в чем разгадка. А я уже боюсь, что эта девочка поселится у нас навеки, а потом… как Наташа… У меня нет сил еще раз подобное пережить. Да и Слава все знает, но снова всей душой рвется помочь, он сердечнее меня.

И все-таки жизнь — более странное место, чем я думала.

Было так. Вдруг мой муж орет во всю мощь букуровского голоса: “Я убью его!”... Сосед тогда убежал в свою комнату, а я своим телом прижала кухонную дверь и на полминуты замерла — соседи, бывало, вели себя и похуже. А тут всего лишь три ночи не давали нам спать, а когда я выговорила нашему Вампир Вампирычу, он мне всего-то и сказал: “Ты больная, что ли!”. Так ли он меня раньше обзывал! Но почему-то именно это явилось последней каплей. А Слава у меня такой большой! Метр девяносто почти. Только один раз в жизни он показался мне маленьким — между Костырко и Бутовым.

— Я сказал — убью!

Крестообразно раскинув руки, я бросилась наперерез мужу и завизжала:

— Слава, мы — христиане! Подумай, что будет, если ты убьешь его?

— Изменение жизни.

— Тебя посадят, а мы как?!

— Как Бог даст…

— Он даст за убийство такое, что мало не покажется.

Именно в эту секунду на кухню приходит Даша и сообщает последние теленовости: у Вяхирева столько-то миллиардов долларов, а у Черномырдина чуть поменьше. Да, газ, который Бог создал для всех, присвоили единицы, а у остальных нет возможности жить в отдельных квартирах…

В дверь позвонили — пришла Лена, аспирантка Володи Абашева, она принесла мой рассказ (Леня Быков прислал) и сказала, что прочла “Метаморфозы” — понравились. После ее ухода я Славе начала говорить: мы же писатели, ты забыл, просто Бог посылает нам трудности, чтоб не исчезало чувство мистического… в раненой душе ему есть место, а в спокойной — не знаю, не живала спокойной жизнью-то. Людям нравятся наши вещи, надо хотя бы за это ухватиться и смиряться.

Снова звонок — пришла в гости О.Б. Я ей все рассказала и в ответ услышала:

— Человечество делится на людей и соседей по кухне.

— Но надо терпеть, — сказала я.

— Зачем? Я бы на вашем месте уже полсрока отсидела и вышла по так называемой золотой амнистии!

И тут позвонил мой дорогой друг — Сеня Ваксман. Я ему про соседа и мужа, а он сразу спрашивает:

— Нервы горят, может, из-за безденежья?

— Этот фон всегда присутствует.

— Деньги я сейчас привезу.

Сеня привез деньги, круг копченой колбасы (он всегда его привозит — я называю это так: “спасательный круг, брошенный в очередной раз Сеней”) и груши “конференция”. Ряд волшебных выживаний опять! “Конференция” — интересно, специально выбрал груши с этим названием? Мы ведь каждый день конференции проводим с ним по телефону: о пермском периоде (он кандидат геологических наук), о Чехове, о том, что тело — уходящая натура… Когда Лина бросила меня, я жаловалась дочерям: “Обмелела жизнь!”. А они хором:

— Нет, мама! Сеня есть!

Да, Господь заполнил освободившееся пространство жизни новой дружбой. Правда, я иногда забываю, что на проводе он, а не Лина.

— Поняла? — спрашиваю.

— Поняла, — смеется Сеня.

Говорю: своего героя я вижу сразу всего, как в анекдоте про Василия Ивановича (“Вот череп Василия Ивановича с дыркой от пули” — “А это рядом что за череп?” — “Это череп Чапаева в двенадцатилетнем возрасте”). Так и я представляю героя сразу и в двенадцатилетнем возрасте, и в двадцатилетнем и далее. Сравнение с Чапаевым мне дорого, потому что в раннем детстве я случайно услышала разговор родителей об этом фильме. Папа сказал: “Мужики уверяют, что вчера сеанс был полнее — Чапаев спасся, выплыл!”. Я знаю, что Сеня до сих пор разыскивает однополчан отца, погибшего под Москвой. Он меня поймет… Только в отношении к вере мы порой расходимся. “Чего ж Он нас не защищает тогда?” — “Защищает, Сеня, что ты! То ли было бы, если б не защищал”.

Счастья не может быть по определению, разве что смирение сродни счастью. Но есть нечто большее, чем счастье — чудеса! Через час после ухода Сени я нахожу в кошельке двести рублей! В первую секунду восклицаю: “Господи, почему Ты мне триста-то не подложил?”. Потом спохватываюсь: “Прости меня! Спасибо и за двести!”. Девочки говорят, что деньги положил Сеня, но зачем он будет их подкладывать, если он в руки мне дал… Дружба — отдельно, чудеса — отдельно.

30 июля 2001 года врач мне сказал: “Время работает против вас! Состояние предынсультное. Бегом в аптеку, купите винпоцетин, а завтра сделайте томографию мозга”. А писатель привык, что время всегда работает на него: чем дальше в жизнь, тем лучше понимаешь, что к чему и почему, с помощью какого суффикса можно передать то или это. Никакую томографию я не сделала (денег нет), а стала бешено писать этот роман, бросилась с ручкой наперевес против времени! Куски старости начали понемногу отваливаться от меня… Сумка с автобиографическими записями и дневниками у меня была: весом семнадцать килограммов. Недавно приезжали брать интервью юноши из “Московских новостей”, подняли эту сумку, прикинули вес и сказали: “О, это на три года работы”. И я кивала: да, года на три-четыре. А тут вдруг за август разобрала половину! Сначала по сто граммов в день разбирала, потом — по триста… Вторая часть пусть полежит, когда-нибудь пригодится. Гости удивлялись: я выходила к ним вся в записях — мелкие бумажки, как котята, прилепились зазубринами к кофте мохеровой, висят на мне (сама их не замечаю). “Что с тобой, Нина?” — “А, это — я работала”. Думают, наверное, что я в маразме, но я еще не в маразме. Винпоцетин помог: сначала каменная половина головы стала, как резина, потом — как тесто, а сейчас остались лишь редкие всполохи глухоты, которым я говорю: “Милые всполохи, с вами можно жить!”. Муж призывает оскаливаться, чтоб проверять, нет ли предынсультного состояния (симметрично ли ложатся мышцы). Но что-то не хочется мне оскаливаться…

Конечно, мечтала написать главу о том, как была недавно в Сарсу, встретилась с КАПЕЛЛОЙ, но эти записи не встретились мне. Только одна! Моя учительница Анфиса Дмитриевна меня держала за руку и не хотела никуда отпускать в первый вечер. Вера позвонила:

— Нинка, убийца! Я арбуз купила — приходи немедленно.

И я пошла. Вадик подхватил свою челюсть чуть ли не у пола. “В чем дело?”

— Дело в том, что лицо Горлани до замужества и после — это лицо герцогини и ее служанки.

А я и не хочу иметь лицо герцогини! Особенно мама рано стала с этим бороться: “Отцовская порода! Куда ты задрала подбородок?”. То, что открылось мне в детстве — желание послужить — дороже прямой спины… На этом (лицо герцогини и ее служанки) построен один рассказ Ирины Полянской обо мне: якобы через двадцать лет на вечере встречи любимый физик не узнает меня — открыл дверь и спрашивает, кто я. Но Ирина тоже на моей стороне…

11 сентября террористы взорвали в Нью-Йорке Всемирный торговый центр. Весь мир застыл в ужасе. И хотя известно: не мир спасется, но человек, мир тоже дорог — очень! В нашей семье исчез юмор — на глубине ведь юмора нет. Там, где решаются вопросы жизни и смерти, не до смеха. Ко мне пришла журналистка К. — брать интервью для “Общей газеты”. Ее интересовал один вопрос — о взаимоотношениях бедных и богатых. Наконец-то! А то ведь до чего дошло… СМИ — против своего народа! В “Огоньке” (№ 33, август 2001 года) напечатано “Обращение к простому российскому миллионеру” — там безумные слова: “Как только российские капиталисты (был один такой — Савва Морозов) начинают жертвовать театрам, помогать писателям, спонсировать художников, буддистов, адвентистов, бауманов и прочих маргиналов-радикалов, — тут же случается революция. Стоит ли рисковать?”.

Огоньковцы, ну зачем же делать из Москвы город желтого дьявола и писать нам желтым по черному такие вещи! Недавно в поезде (я езжу в плацкартном вагоне), когда за окном показалась столица, попутчик зло произнес: “У, Москва — чернокаменная!”. А для меня она — белокаменная, там столько друзей, издателей, критиков и благодетелей! Так не делайте ее чернокаменной, прошу вас! Не надо отговаривать миллионеров помогать нуждающимся! Не надо идти против Христа, который сказал: легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в рай! Пусть они тоже стремятся туда — становясь щедрыми.

Я все понимаю: слово “сокровище” — от СОКРЫТЬ, СКРЫТЬ. Архетип! Мол, силу дают только сокрытые богатства. И пушкинский скупой рыцарь — носитель сего архетипа, и Плюшкин — его крайнее выражение, а не сумасшедший. И наши новые русские вывозят свои миллионы не столько из-за плохой налоговой системы, сколько из-за того, что в голове у каждого сидит древний архетип “сокровища”. Так у нас же есть СМИ. Телевидение может разъяснить, как бороться с архетипами, но если и газеты-журналы всерьез и надолго этим займутся, все может наладиться! Я так хочу, чтоб наладилось! Чтоб нищета не выгнала людей на демонстрации (в этом слове есть “демон”).

Между нами, бедными россиянами, как относиться к обращению “господа”? Я все еще вздрагиваю, когда по телефону спрашивают: “Госпожа Горланова?”. Недавно Сеня Ваксман ехал в переполненной электричке с дачи. Машинист объявил: “Господа на ступеньках! Прошу вас сойти и ждать следующей электрички!”. Вот такие мы господа — на ступеньках. А хочется, чтобы достоинство на самом деле нарастало…

Надо заканчивать пасти народы, а то пенсию не дадут. Недавно зашла в магазин купить за три рубля Мандельштама (у нас в соседнем доме такой букинистический, где все поэтические сборники по цене проезда в трамвае). Два старичка выбирали книги, и один взял в руки Платонова, полистал и сказал:

— Я его так и не смог полюбить, как и Набокова.

— Значит, правильно ему пенсию не дали, — ответил второй старичок.

— Набоков — эмигрант, — говорю. — Какая пенсия?

— Платонов тоже эмигрант, — ответил первый.

— Платонов не эмигрант, — говорю. — Но я что-то слышала по телевидению про персональную пенсию Астафьева — может быть, вы это имели в виду?

Агния сказала: “Мама, не забывай о своем принципе! Первая фраза должна быть такой, чтоб читатель решил: читать стоит, а последняя — такой, чтоб читатель решил: жить стоит”.

Но в мире так тревожно сейчас — сибирская язва… Гул прозы, что всегда у меня в голове, тоже стал печальным: мальчик кашляет, героиня плачет, биомузыка моего тела в этот гул входит, но и она не радостная — сердцебиение слишком частое, дыхание сбилось, в ушах шум.

— Мама, я не призываю воспевать “приход поющего завтра”. Но вот сказала Надя Гашева, что Лина пишет тебе хорошее письмо. Друзья не только уходят, но и возвращаются!

Когда не так давно позвонил Наби и спросил, какая у меня национальная идея, я ответила: чтоб каждый делал свое дело. Пора мне успокоиться и приняться за него, помолясь: напечатать записи. Разве это не чудо, что на белой странице вчерашний день встает, как живой, без прикрас, но и без лишнего нытья! Может, только эти записи и останутся от меня! Так я сказала, будучи писательницей на восходе XXI века.

Пермь

Журнальный зал | Новый Мир, 2002 N9 | НИНА ГОРЛАНОВА

ЗАКАЖИТЕ МОЛЕБЕН ПРОСИТЕЛЬНЫЙ

Закажите молебен просительный.

— Это стихи? — спросила Вера Михайловна.

— Это совет, как выйти замуж, — ответила Елена. — Нужно заказать молебен просительный о создании семьи. Вы ведь крещеная? Я сама четыре года назад заказывала...

— И что? А, да, у вас уже дети.

— Которые шляпу не дают носить.

— Почему?

— А как вы думаете? Они же маленькие, все время нужно наклоняться...

Шляпа падает в грязь.

Белая зависть мелькнула в глазах Веры Михайловны. О, как бы она отказалась от шляпы — с радостью! И наклонялась бы, наклонялась: то нос вытереть ребенку, то просто чмокнуть...

— Пожалуйста, расскажите, как это все вы сделали, Леночка!

Рассказ Елены занял вторую половину обеденного перерыва. Первая половина ушла на монолог Веры Михайловны (дело было в большом универмаге, где Елена торговала в церковном киоске).

Берем пригоршню жалости, четыре-шесть слезинок, быстро испарившихся, а любви как можно больше! И кратко даем историю старой девы Веры Михайловны, заведующей отделом нот.

Отпраздновать свое тридцатилетие она пригласила коллег на пикник.

— Там все парами: кто был с мужем, кто — с женихом, а я — с Гарри.

— Это иностранец? Вы здесь, в универмаге, с ним познакомились? — уточнила Елена.

— Гарри — пес моей тети, я у нее живу. Все парами, а я танцевала с Гарри, он положил мне лапы на плечи... Там была семиствольная черемуха еще! Даже дереву словно скучно одному, семь стволов из одного корня! Я думаю: может, пора в монастырь уйти? Стыдно быть одной. Не касаться, а жить по-настоящему, вот чего я хочу... Или быть камнем! Нет, лучше в монастырь.

— Успокойтесь! В монастырь никогда не поздно. Вы хотите иметь семью?

— Да, но... у меня никого нет, Леночка. В девятом классе нравился один — он и не замечал нас, весь в волейболе своем.

— Сначала закажите молебен, Вера Михайловна. Если не поможет... Но надо верить! У меня тоже никого не было. Заказала молебен просительный о создании семьи. Как раз тогда я начала у вас здесь работать в церковном киоске. Ну и мечтала, что муж мой будет — священник, что меня все будут звать матушкой... А ко мне стал часто приходить и об иконах разговаривать мой Леша, но я еще долго не понимала, что его мне и послали по молебну. А когда он сделал предложение... Это так быстро произошло! В роддоме нянечка всех младенцев звала “хорек” или “жених”. Про моего сына даже сказала: “У него будет сорок шестой размер обуви”. И похоже, что будет, как у Леши. Но это не беда, а вот я боюсь, что у Катеньки моей тоже ножки вырастут ого-го, я ей говорю: “Дочик, где же мы будем брать тебе обувь!”

Тут еще раз мечтательная зависть мелькнула в глазах Веры Михайловны: нашла бы она обувь, пусть только будет семья, будет дочь!

— Вы, Леночка, подскажите мне, как это делают — заказывают молебен?

— В церкви закажите молебен просительный о создании семьи Иисусу Христу, Божией Матери, святому Николаю Чудотворцу, святым Кириллу и Марии — это родители Сергия Радонежского Чудотворца... Затем — святым Петру и Февронии. Ну, вашей святой и Ангелу Хранителю.

— Записала. И это все?

— Нет. Мама крещеная у вас? Она будет с вами просить помощи?

— Мама в деревне, я не знаю.

— Хорошо. Сделайте так: позвоните и спросите! Если да, то имя ее святой впишите тоже. Или не беспокойте маму. Как хотите.

Вера Михайловна заказала молебен. А в это самое время вечерами свекровь Елены стала спрашивать:

— Нет ли у тебя хорошей девушки знакомой? Такой у нас в отделе славный Вася! Ему тридцать лет, до сих пор не женат. Он рано полысел и стесняется, что ли... Правда, у него немного деревенская речь.

— Например?

— Например, он говорит: “Ды ладно”. Или спросишь, как дела, Вася отвечает: “Всяконько”. Девушек в отделе зовет “кумушками”, им это не нравится. А что тут такого! Умница, весь в конверсии! У него папки с бегемотиками, с черепашками, которые гребут, — детские игрушки разрабатывает, хотя и авиаконструктор неплохой.

Наконец до Елены стало доходить, что в этой ситуации есть промысел! И пора уже включаться. Когда в очередной раз свекровь стала спрашивать про знакомых девушек, Елена рассказала о Вере Михайловне:

— Милая, скромная. Я ее завтра с утра предупрежу. А вы отпустите Васю с работы на час-два.

— Леночка, настрой ее быть разговорчивее, а то наш Вася такой стеснительный, но он славный, она увидит! Ну подумаешь, говорит “ды ладно”...

— Значит, так: пусть он вызовет заведующую отделом нот — Веру! Отчества пока, я думаю, не нужно.

На следующий день Вася пришел в универмаг, но от волнения спутал отдел нот с отделом музыкальных инструментов. К несчастью, заведующую там тоже звали Верой! И она была не замужем.

— А я к вам! — сказал Вася. — Начнем, Верочка, знакомиться! Меня Васей зовут.

— Вася, откуда вы вдруг взялись?

— Откуда... Вы о работе моей, кумушка? Мы сейчас конверсией занимаемся. Давайте с вами встретимся завтра вечером в кафе где-нибудь, хорошо?! Подробно все расскажу и о себе, и о работе.

— Но, кажется, я вам не очень подхожу. Мне тридцать шесть уже. У меня вот тут — сбоку — седина...

— Это чудесно! Как изморозь — к ней хочется припасть в жаркий день.

— А вам сколько лет, Вася?

— Тридцать, но разве в этом дело! Знаете, кому Пушкин посвятил “Я помню чудное мгновенье”? Мне сейчас тоже не вспомнить... Ну так вот: она была старше мужа на двадцать лет. И счастливо прожили до смерти.

— Но у меня дочке пять лет! Я — мать-одиночка.

— Ды ладно! Дочку как зовут?

— Соня.

— Я удочерю Сонечку!

— Какой-то вы удивительный, Вася...

— Нет, это вы — удивительная, Верочка! Давайте завтра встретимся?

— Ну хорошо...

А что такое женский коллектив?! В обеденный перерыв об этом разговоре стало известно многим, в том числе — Вере Михайловне. Она подбежала к Елене и зашептала:

— Все пропало — он перепутал отделы! Ее тоже зовут Вера. Ну, ложноножка!

— Вечные Добчинский и Бобчинский! Помоги, Господи! — Елена перекрестилась. — Отдел нот и отдел музыкальных инструментов... Но простим Васю — он от волнения все перепутал.

— Я сама виновата: сегодня села в автобус с номером... сумма цифр там была тринадцать! Так и знала, что не повезет. Ведь хотела пропустить этот номер, но побоялась опоздать.

— Верочка Михайловна, зачем вы грешите — считаете цифры! Я вас прошу: никогда не считайте. Сейчас же позвоню свекрови — не та Вера, — спокойно отвечала Елена, перевязывая платочек (на время обеда она делала узел за ушами).

— Так вы же говорили: он стеснительный... не пойдет во второй раз, наверное? — От стресса Вера Михайловна крутила свой нос, словно хотела его свернуть набок.

— Поймите же: мир сей грешен. Ничего не бывает совершенно идеального, тем более в таких делах... Я тоже о священнике мечтала, а мне прислали Лешу! И я сейчас очень рада, что так вышло. Завтра оденьтесь, как белый человек! Мне помнится, у вас есть получше блузки, чем эта черная.

— Она делает меня стройнее... я думала.

— Но и старше!

— Хорошо, я оденусь, как синий человек, — есть синяя блузка.

— Будьте готовы ко всему! У вас другой, может, появится жених, если Вася не пойдет во второй раз знакомиться.

Но Вася пришел! Елена видела, как он вызвал сначала Веру из отдела музыкальных инструментов и извинился за ошибку. В это время к церковному киоску подошли два алкоголика. Один другому говорил: “У меня по математике одни пятерки были!” Вполне может быть, подумала Елена, такие часто спиваются — хвастунчики, только о своих успехах думающие... Вино ведь каждую минуту говорит хозяину: ты самый лучший, самый умный!.. Прости, Господи, нельзя осуждать, я знаю, еще могут бросить пить эти мужчины! Елене не хотелось слушать про чужие успехи, а хотелось поскорее узнать, как прошло знакомство. И вот наконец Вера Михайловна подошла к ней. По ее глазам Елена поняла, что все не так, как хотелось бы.

— Что-то не понравилось? — спросила Елена.

— Вы говорили: стеснительный, а он как раз слишком разговорчивый!

— Господи, да что же такого он наговорил вам?

— Ну, ничего особенного, про свой аквариум: чем больше аквариум, тем меньше с ним возни — мы же в реке уборку не делаем, а лужа — она быстро зацветает и так далее. Слишком разговорчивый!

Елена подумала: может, внешность Васи не понравилась, а придирается Вера Михайловна к другому (человек воспитанный).

— А как вам его лицо, рост?

— Очень понравилось все! Но так много говорит...

Елена поняла, что у Васи нашли недостаток, которого нет. Она стала объяснять про волнение, про молебен — Ангел Хранитель помог ему стать разговорчивым, чтобы уговорить на свидание, да и намолчался человек за тридцать лет! В общем, Вера Михайловна успокоилась: Вася не неврастеник, не болтун.

Через месяц Веру Михайловну было не узнать! Сначала казалось — какая-то особая косметика, но потом все поняли, что это — косметическая работа любви... или, точнее, так: лучшая косметика — влюбиться.

Елена узнала, что Вася и Вера копят деньги на квартиру. У них были сбережения, но немного не хватало. Когда они почти накопили нужную сумму, грянул экономический кризис 1998 года. Тогда-то и решили, что оттягивать свадьбу больше не будут. Квартиру и снимать можно.

Елена навестила молодоженов, когда их ребенку было около года. Она переезжала с мужем в другой город и зашла проститься.

— Как дела? — спросила она, будучи уверена, что Вася ответит: “Всяконько”. Но он сказал:

— Мы надеемся.

— На что?

— Что родится второй.

— А может, вы все-таки надеетесь, что просто задержка и пронесет? Вы же на квартиру хотите накопить!

— Мне обещают на работе малосемейку.

— Она для троих...

— Чего еще нужно? И так живем как цари, лучше царей, как говорил один мой друг-геолог. Горячая вода из крана течет, электричество... Цари так не жили!

Тут вышла из ванной Вера Михайловна (она уже выкупала сына).

— Лена, посудите сами, — сказала она, — мне уже тридцать три! Ну сколько я смогу успеть родить — от силы еще двух-трех детей!

Я ЕХАЛА ДОМОЙ

В плацкартном вагоне гуляли дембеля.

Моими соседями оказались фехтовальщики в одинаковых синих свитерах. Именно их тренер — похожий на Есенина экземпляр, находящийся в великолепной физической форме, — громко учил солдат, как устроиться на гражданке. Поэтому дискуссионный клуб шумел прямо возле моего уха.

— Поезжайте в район! — Тренер взмахивал рукой, демонстрируя перстень (такой я видела у Макаревича на экране телевизора). — Сейчас в глубинке бухают, а вы не пейте! Поступайте на заочное в техникум. Года через два все заметят: никогда вас не видали под забором. И выдвинут! Конечно, жополизы быстро продвигаются, но честные люди еще дальше могут пойти. Это я вам точно говорю. Только поступить на заочное и не пить!

При этом он набирался все больше и больше, но упорно повторял: “Не пить!” Порой уже мог выговорить только “ить”, однако снова собирался с силами и произносил ясно: на заочное, не пить.

— Был такой случай. Командир подходит: “Найдите дневального!” А где его найдешь? Он пять раз подходит: мол, не найдете, я вас сгною. Жара в Таджикистане такая, что мы уже едва стоим на посту, а он еще ходит и пугает, — вываливали в ответ дембеля, перебивая друг друга.

— Тогда предлагаю тост... как говорится: “Выпьем за нас с вами и за хрен с ними!” — Тренер уже поднес стакан к губам, но вдруг провозгласил следующее: — Хочу, чтоб все были хорошими людьми, весь народ наш!

— Да чтоб тебя бабай завалил, думаем мы, — продолжали дембеля. — Чтоб таких офицеров побольше в мирное время, как наши командиры! Но не дай Бог с такими воевать! Был такой случай...

Хорошее название для небольшой газеты: “Был такой случай”, думала я.

— В район! Там все бухают, а ты не пей. Танечка, угощайтесь орешками! — Это он проводнице, идущей мимо (и она угостилась: не в руку взяла орешки, а сразу губами).

Я ехала домой. Из Москвы. Не заключив ни одного договора! Разве только у этого тренера слова расходились с делами! Призывал не пить, а сам набрался! Мне тоже звонили из двух издательств и просили привезти рукописи. Как можно больше! Но льготы книгоиздателям вдруг отменили, и вот еду без копейки.

А цены так подскочили! Ценники в магазинах невидимыми нитями связаны с моими нервами и дергают, как током. Лежу на полке — дерг! Это цены опять подскочили.

Мне пятьдесят пять скоро, и сколько живу в родной стране, только в школе пару месяцев верила в коммунизм, а так — всегда ждешь худшего, изо дня в день. Но раньше мы были моложе, и муж мог работать грузчиком. Однажды однокурсница Славы увидела его в магазине с ящиком. “Ты что тут делаешь?” — “Так, прогуливаюсь с тяжелым ящиком, чтобы здоровье укреплять...”

Уже год живу без переднего зуба. Нет денег, чтоб вставить. Может, поэтому со мной не заключают договоры? Второй раз съездила в Москву без зуба — и второй раз возвращаюсь без копейки. Без гонорара не вставить зуб, а без зуба нет гонораров. Круг замкнулся.

— В рай... в рай-он! Поезжайте!

— Говорю: товарищ лейтенант, Сиротенко опять наблевал прямо на гаубицу! А он: ну и хрен с ним... Но не дай Бог с ними воевать, дай Бог им в военное время успеть быстро погоны снять!

Мимо прошла проводница, смеясь каким-то русалочьим смехом.

— Заметили? Она вертит задом, как лисица хвостом! — Тренер то совсем терял дикцию, то вдруг начинал говорить почти внятно. — У меня двести тридцать фотографий — коллекционирую женские попочки.

— Хорошо, что не мужские, — ответил один солдатик, засыпая на полужеве, с куском курицы во рту.

— Он зверски прав, — тихо прокомментировали ребята-фехтовальщики, лежащие на верхних полках.

Тренер продолжал: попы так же прекрасны, как бабочки. Даже можно гадать — по отпечатку сырой попы на песке.

— У меня все нормально, есть жена, у нее пятки как яблоки! Но есть любовь-линия и любовь-точка. В семье линия, а стало нужно, чтоб были и точки... А вас в район, не пить и на заочное! — Вспомнил, что нужно нести идеи в массы, но своими поступками опровергал их тут же (видимо, эти идеи он сочинил для других, а себя считал исключением).

В это время проводница прошла обратно, и тренер сделал ей комплимент. В ответ она задумчиво сказала:

— Еще бы кто-то мне стиральную машину отремонтировал.

— И тут, как назло, билетов нет! Мы к проводнице: возьмите дембелей!

— Надо было не к молодой, а к пожилой проводнице, она скорее пожалеет. У нее самой сыновья, — советовал им тренер.

— Кое-как купили билеты на этот поезд...

— И хорошо, со мной встретились, вас надо понужать! Я научу, как дальше быть: в район, не пить и на заочное! — Он хотел, чтоб все прогрессивное человечество усвоило его советы.

Ребята-фехтовальщики (на вид им было по двадцать лет, а потом из разговора стало понятно, что одному шестнадцать, а двум — по семнадцать) пытались отвлечь тренера от стакана, на каждой большой остановке предлагая: “Стоим двадцать минут — выйдем пофехтуем!” (Может, это такая шутка, а может, нет. Длинные сумки с инструментами у них были с собой.)

Дембеля к вечеру заснули почти все. Тренер пошел к проводнице, сообщив последнему солдатику, остававшемуся рядом:

— Жена — фотографиня, талантливая, но... такой пылесос! Пока с ней живу, денег никогда не будет! Есть любовь-линия, но совсем другое — любовь-точка...

— Он зверски не прав, — сказал лежащий на верхней полке фехтовальщик.

— Молчи, щукин сын! — ответил другой.

Тот послушно умолк. Возможно, такая у него фамилия: Щукин.

В самом деле, думала я, зачем тренер пошел к проводнице?! Это тоже — расхождение слов с делами. В загсе ведь клялся, что будет с женой и в горе, и в радости. К тому же молодым какой пример подает...

Ребята перебрасывались редкими репликами.

— Я у него вел-вел, а потом проиграл двенадцать — десять! Он все жертва-жертва, и вдруг...

— А я не держу дистанцию, раз — и в атаку! Четыре — два я вел, а он бросился, я подсел и снова...

— Этот, из Москвы, проиграл пятнадцать — два и заревел! Снимает маску: глаза такие...

— Артемьев выигрывал кубок России, ну и что — сейчас пивом торгует.

— Из Казахстана, беспонтово, в первый тур не прошел. Юниоры проиграли.

— Они тормоза такие, не двигаются, не маневрируют.

Один фехтовальщик был побрит налысо, рана на голове его заклеена пластырем.

— Что матери скажешь про пластырь?

— Что-нибудь...

— Пойду я попью, — сказал тот, кто все время предлагал выйти и пофехтовать.

В этот миг свет выключился. Наступила тишина. Только днище вагона стучало, как сердце ночи. Хорошо бы поспать, размечталась я. Но тут вернулся юноша с последними новостями о тренере:

— А мы там целуемся!

— С проводницей?

— С Танечкой.

— Он — говно, — рявкнул раненый.

— Кто?

— Градус.

— Молчи!

— Не буду я молчать!

— А ты сам-то! Пришел на дискотеку со своей девушкой и каждые тридцать секунд с ней целуешься! Кто так делает?

— А что тут такого? Это моя девушка.

— Молчи!

Было ясно, что им не хотелось плохо говорить о тренере. Но его поступки натекают на их поведение, вот и бросились на раненого товарища. Реки желчи потекли. Конца этому не предвиделось.

— Каждые тридцать секунд ты с ней целовался!

— А что тебе-то!

— Все должно быть в меру...

— В меру, да? А у тебя три итальянских наконечника, ты с нами не поделился! Если в меру, зачем три наконечника...

Крики понеслись по всему вагону: кто есть кто... В их голосах уже мелькали невидимые шпаги. У меня подскочило давление, пришлось выпить две таблетки андипала. В окне елки, как лешие, мелькали.

— Ребята, — сказала я. — Давайте спать! Ночь ведь.

— Кому-то хочется спать, а нам не хочется! — бросились они в скандал со мной, обрадовались, что нашли жертву: все-таки хорошо, что можно сорвать зло на постороннем.

— Мама никогда вам не говорила, что вы не одни на белом свете? Что надо уважать и других людей!

— Не трогайте мою маму, мы ведь вашу не трогаем!

— Так я вам не мешаю спать.

— А мы не хотим спать.

— Хорошо. Не спите. Но молча. Можно лежать и думать, для чего голова-то дана.

— Не указывайте.

— Послушайте: Бог не для одних вас создал этот мир, этот вагон.

— Он вообще не создавал ничего!

— Зачем вы говорите такие слова? Молчите лучше, а то отвечать потом придется.

— Не придется. Вы знаете, что Гитлер — в раю?

— Боже мой, да что же это за языки у вас, остановитесь же!

— А вы что — философ? Можете с нами поспорить на эту тему?

— Нет, я — писательница, спорить не хочу, я спать буду.

— Вот и напишите рассказ, как мы не давали вам спать.

— Кому это интересно? Рассказ должен ситуацию просветлять, а не затемнять. Тем более, что вы — люди неплохие, а вырастете — будете вообще хорошими, просто разнервничались... это бывает. Сейчас давайте все замолчим.

Ребята пошептались, куда-то вышли (может, покурить, но точно не знаю), потом вернулись и тихо улеглись. Больше я не слышала от них ни слова. Почему? Сие тайна великая есть. Честно, не знаю, в чем дело. В Перми я вышла, а поезд пошел дальше, в Сибирь.

Меня встречали дочери и муж. В глазах у них стояли вопросительные знаки: везу ли я договоры, авансы. Сразу сказала, что нет. Повисло молчание. На привокзалке младшая дочь заметила:

— Зато мама вышла с выражением рассказа на лице!

Слишком хорошо они меня знают. Да, если б заключила договор, ехала б в купе, этой встречи с фехтовальщиками не было б... А так я поняла причину многих российских невзгод: слово расходится с делом. Всегда в чем-то проигрываешь, а в чем-то выигрываешь. Только так и бывает. О жизнь, ты прекрасна, прекрасна!

* * *

Журнальный зал | Континент, 2002 N114 | Нина ГОРЛАНОВА, Вячеслав БУКУР

“Мы живы в такой степени,

в какой оживляем других”

Мераб Мамардашвили

1. Детство

1

Когда Лиде исполнилось шесть лет, она не знала невзгод и даже не подозревала, что они ей полагаются. Но уже через месяц по дороге из Киева в Пермь она мечтала о волшебной палочке — чтобы папу из еврея сделать украинцем или русским, тогда бы их не обозвали космополитами и не выгнали бы с Украины! Почему-то так и представлялось, что на палочке крупно написано: “волшебная”. Лида уже умела читать и писать.

— А ведь были предзнаменования, были, — бормотала мама, когда уже в вагоне они с папой выпили немного “Спотыкача”.

Их белая кошка Дина в очередной раз родила котят — это было три месяца назад. Всегда рожала белых, а тут впервые родила серых. Кошка не признала их своими, не кормила, и все котята умерли! Это Украина не признала Лиду и ее семью: “От поганы москали и жиды понаихалы!” У Лиды мама была русская — Анна Лукьяновна, а папа — Лев Аронович Шахецкий, поэтому сейчас, чтобы не умереть, как те котята, семья Шахецких ехала на далекий север. Из Киева...

Лида всю дорогу считала зеленые двери, которые только изредка можно было увидеть из окна вагона: “Девять... пятнадцать... восемнадцать зеленых дверей”. И родители понимали, что дочь хочет как-то для себя упорядочить это огромное пространство. Сначала от Киева до Москвы, а после еще от Москвы до Перми. Всего за дорогу она насчитала двадцать восемь зеленых дверей. Теперь в Перми всегда можно мысленно отсчитать обратно двадцать восемь зеленых дверей и оказаться в Киеве — в любом его месте, в любом его дне! Например, в двухлетнем возрасте, когда маленькая Лидочка точно знала, что мама и Украина — одно и то же. Мама теплая, и Украина теплая. Мама громадная — уходит под небо-потолок, и Украина громадная.

Когда подъезжали к Перми, за окнами вагона лежал снег, и мама сказала Лиде, что, наверное, в этой местности нет даже светлячков, которыми папа, Лев Ароныч, украшал волосы мамы, когда влюбился в нее в Киеве, и они допоздна гуляли. Лида заплакала по будущим отсутствующим светлячкам, но папа остановил это:

— Держись! Ты же дочь Льва!

…Потом, когда в исполнении Эдиты Пьехи появится песня про город, “в котором тепло — наше далекое детство там прошло”, Лида решит, что это песня про тех, кого выгнали из теплых родных мест, выслали на далекий север...

Они привезли с собой одежду, обувь и посуду, книги и лекарства. Но была одна вещь, которую они не могли взять с собой — сам Киев. Когда Лида жила в этом городе, она думала, что все так счастливо устроено у всех, как у нее. Ведь Лида — Ида! То есть внутри ее имени есть имя ее дедсадовской воспитательницы, которую Лида любила почти, как маму. Если же взять имя “Лидочка”, то в нем есть слово “дочка”! Лида очень любила, когда папа называл ее дочка. А в Перми он сразу стал звать ее Лидией, стал суровый и хотел, чтобы дочь скорее поняла, что жизнь пошла другая, трудная, нужно быстрее приспособиться к ней.

Лида хорошо помнила, как подбирали имя ее брату, который родился тоже в Киеве. Мама писала диссертацию по Чехову и хотела назвать сына Антоном.

— У тебя есть соображение?! — кричал папа. — Ты хотя бы представляешь, как его будут дразнить в школе! Антон-гандон! — но тут папа осекся и виновато посмотрел на дочь.

— А что такое гандон? — стонала-допытывалась Лида, но отец махнул рукой и стал говорить, что Антошка-картошка — тоже не очень красиво звучит.

Назвали брата Аркадием. Дразнили потом: Аркашка-промокашка, но это уже в Перми. А в Киеве его до трех лет носили на руках, и Лида это прощала, ведь так тетешкали детей по всей Украине: “Вонэ такэ малэнько”. Мама до трех лет кормила Аркашу с ложки, поворачивая перед раскормленным младенцем чайную банку с четырьмя разноцветными китайцами и приговаривая: “А теперь за красного китайца ложечку, а за синего еще...”

Потом Лиду стало обижать то, что брата продолжали носить на невидимых руках и в десять, и в пятнадцать, и в двадцать лет. Лида так оправдывала родителей: они добрые, но, врастая в суровую пермскую землю, мама и папа хворают корнями души, им нужен помощник в укоренении. Понятно, что помощником выбрали старшую — Лидию. А как же сладость детская? На эту должность назначили Аркашу.

Еще в поезде родители потребовали, чтобы Лида говорила только по-русски. Но когда подъезжали к заснеженному городу, она вдруг затянула: “Дывлюсь я на нэбо та и думку гадаю — чому я ни сокил, чому нэ литаю...”. Родители закричали хором: не пой! Она думала, что они лишний раз не хотят рвать себе сердце, и стала петь про себя, внутри себя. Она пела дальше, мысленно прощаясь с Киевом, который далеко, за двадцатью восемью зелеными дверями, а от одной до другой... ехать и ехать... Но родители объяснили: теперь надо петь русские песни. И по-русски говорить!

И все-таки она допела до конца — не вслух, без слов. Ведь сокил — сокол — мог бы быстро слетать на Украину, поглядеть, что сейчас делают бабушка с дедушкой, папин брат дядя Миша, что поделывает в садике воспитательница Ида. А сядет сокол на любимое Лидино дерево с грибом...

Лиде было жаль расставаться с этим деревом во дворе их дома. Очень! Дерево с брошью-грибом. Гриб вырос красивый, полукруглый. Папа говорил, что на самом деле грибница разрушает древесину, у дерева, может, онемение какое-то внутри, неудобство. У гриба нет фотосинтеза, говорил умный Лев Ароныч Шахецкий, люди думают, что дерево с брошью — это красиво, но красота не гарантирует отсутствие проблем. Лида запомнила эти слова на всю жизнь.

Папа ее был очень красив, хотя и получил на войне ранение в челюсть, навсегда остался шрам... Геройски воевал с фашистами, но смирился с тем, что самого с семьей выдворяют из Киева. Разве герои не должны бороться за свое счастье? — спрашивала себя Лида, но вслух этого почему-то не говорила. Вот дядя Миша не поехал из Киева никуда, он сказал так:

— Если на одну чашу весов положить Киев, а на другую все остальное пространство земного шара, то Киев перевесит для меня все.

Дядя Миша ушел из института, то есть его попросили уйти, но из Киева не уехал. Был молодым научным сотрудником, а стал простым рабочим на заводе. Но Лидины папа и мама были уже кандидатами наук и не захотели оставить научную карьеру...

Папа говорил еще про гриб: совсем недавно он плыл в виде споры по воле ветра и не знал, угодит эта спора куда-нибудь или погибнет, как иногда бывает. Если он сядет низко на дереве и прорастет, то его палкой могут сбить мальчишки — не на зло, а тренируя собственную ловкость, ведь у них зрительный анализатор требует своего развития и шлифовки. Но этот гриб везунчик поселился высоко и выжил, даже кошки его обходят стороной — для них он ненадежная опора. Любой гриб, который мы видим, — уникальный везунчик, говорил папа таким тоном, словно думал: надо лететь по воле ветра, как спора, и неизвестно еще, как все сложится на новом месте.

— Папа, а почему нас в Пермь несет по воле ветра? — спросила Лида — Пермь для евреев, что ли, родина?

Лев Ароныч посмотрел куда-то вдаль и ответил скороговоркой: мол, в Перми живут русские, коми, татары и другие, но они живут там недавно — пришли и вытеснили местное население, зырян и прочих... Завоевали, в общем. Шахецкие едут туда, потому что списались заранее.

Когда в Перми Шахецкие подошли к общежитию университета, где им предстояло поселиться, Лида в первую же секунду стала приглядываться к деревьям вокруг: может, есть с грибом. И увидела, что на одном высоком стволе в ветвях застрял игрушечный медведь без одной лапы. Но может быть, она просто припорошена снегом?.. Радость шевельнулась в груди Лидии — впервые с тех пор, как выехали из Киева.

— Ведмедь! — закричала она. — Папа, мама, ведмедь!

— Говори по-русски, — резко одернула ее мать, но потом мягко добавила: — Ведмедь и медведь — одно слово: ведает он, где есть мед...

— Папа, достань мне вед...медведа!

Отец осмотрелся, поднял сломанную лыжу и сбил медведя, мокрого и тяжелого. Мама сразу: заплесневеет, да и одного глаза нет. Но Лида прижала мишку к груди и не хотела отдавать. Она высушила его, пришила вместо глаза пуговицу, однако мама не похвалила ее за это, наоборот, заворчала: пора уже кончать в игрушки играть, надо к школе готовиться, больше читать, учить наизусть стихи.

2

Вот так судьба играет человеком: вчера Лида была ребенком, а сегодня требуют, чтобы стала взрослой.

В Перми мама часто болела, и Лида смотрела за Аркашей, который в темноте боялся лисьего воротника. Ему казалось, что в сумерках воротник маминого пальто начинает шевелиться и хочет отомстить за то, что лису убили. Лидия придумала укладывать Аркашу на сон с фонариком, который брала на ночь у новой подружки Юли, дочери космополитов из Москвы. Но родителям фонарик мешал. Тогда Лидия стала укладывать рядом с Аркашей мишку: мол, медведь победит лисицу, если она оживет и нападет... И когда благодаря мишке Аркаша совсем перестал бояться воротника, Лидия вдруг — впервые в Перми — подумала, что все будет хорошо, они здесь приживутся.

— Мама, не хвылюйся — выживем мы!

— Лида, говори по-русски!

— Хорошо, мама. Не волнуйся...

Пройдет много-много лет, прежде чем Лидия увидит по телевизору, что в гербе Перми есть медведь, очень похожий на того, игрушечного, которого она сама отремонтировала, словно каким-то сто тридцать пятым нервным окончанием поняла, что медведь коренным образом связан с сутью этого города...

Не всегда, однако, родители ложились рано. По выходным к ним сходилось почти все общежитие и гости вспоминали родные города: Одессу, Харьков, Москву, Алма-Ату, Куйбышев... Шахецкие — Киев. Все впервые оказались здесь, почти под самым Полярным кругом, где так холодно. И даже летнее тепло — совсем не то. Северное…

В те часы, когда из соседних комнат набегали научные работники, шестилетняя Лида отогревалась за своей занавеской, ей снова становилось тепло и надежно, как в Киеве. Глядя друг на друга, слегка топчась, гости находили предлог, почему сегодня нужно всем собраться, накручивали патефон и продолжали топтаться уже под “Рио-Риту”. Лида лежала за занавеской, иногда отодвигала край ее чуть-чуть и смотрела на гостей, но чаще просто слушала звуки вечеринки и думала: зачем они стесняются и прямо не говорят друг другу, что им хочется погреться. Внутренним каким-то... таким теплом, которое не идет от чугунной батареи. Нет, они делали вид, что пришли обменяться мыслями, а чаще — воспоминаниями о войне.

Папа рассказывал про рукопашный бой. Там непонятно, где наши, где немцы, потому что все грязные страшно, одежда в грязи, лица вообще дикие, как у первобытных воинов, полностью замазанные грязью. И только папа захотел с кем-то схватиться, как уже очнулся в госпитале...

— А у меня не так, — говорил Грач (его все так и звали — по фамилии, а Лида звала “дядя Саша”), — только я собрался с кем-то схватиться, как все вдруг рассосалось и вокруг лежат мертвые...

Между прочим, этот “дядя Саша”, Александр Юрьевич Грач, был такой красавец, что Юлина мама, когда его впервые увидела, села безмолвно в угол дивана, так что бусы ее качнулись и легли вбок. Так она и просидела — не шелохнувшись — весь вечер, и бусы ее так и лежали весь вечер вбок...

Еще он был необыкновенный умница, пушкинист, этот дядя Саша Грач.

— Пир во время чумы — это не просто так. Это значит, что всякий пир идет во время чумы! Кругом всегда много горя, и нельзя запироваться, нельзя заиграться, пуститься в разгул...

Лидию только смущало, что сам дядя Грач как раз заигрывался, появляясь у Шахецких то с одной, то с другой дамой сердца...

Так вот, друзья по общежитию прибегали вечерами в выходные в комнату Шахецких, смущаясь своего желания тепла, начинали хвататься за бутылки, тарелки, вразнобой топали ногами под патефон и никто не терзался, не смущался, что детям за занавеской в это время положено спать. Просто гости чуяли, что неосязаемое их тепло согревает всех, что оно всех оправдывает — тепло, которое создается вместе, всеми... которое заменяет роскошь покинутой южной природы.

Лидия быстро поняла, что для восполнения тепла в мире нужно всю себя бросать в окружающее пространство. Но сначала окружающим пространством был только брат Аркаша, с которым Лидия проводила почти все время, потому что родители бешено много работали. Лев Ароныч писал докторскую, пробивал в университете новую кафедру истории культуры, был членом Ученого совета и прочее, и прочее. Чтобы крепко корнями врасти в пермскую гостеприимную землю, все вновь прибывшие старались: открывали новые кафедры и даже целые институты, читали огромное количество лекций, печатали монографии.

Лиде хотелось, чтобы на свете вообще не было такого города “Пермь”. Тогда бы их не выслали из Киева, некуда выслать! Был бы на свете один только город — Киев...

Лида готова была даже полюбить Пермь, но боялась — полюбишь, а тебя вдруг да оторвут от уже любимой Перми и, не спросив, увезут еще дальше на север... Так же она боялась полюбить свою первую учительницу, но в конце концов полюбила. Не просто все это было. Когда Лидии начинал кто-то нравиться, она неосознанно помещала этого кого-то в окружение киевской зелени. И чем больше ей нравился человек, тем больше вокруг него росло как бы деревьев. Появились новые друзья из школы — и целая рощица зазеленела внутри Лидии. Труднее было с самим городом. Когда к лету зелень обнимала городские строения, Лида любила все вокруг, но приходила зима, и чувство любви гасло. За лето не успевала в ней разгореться такая сильная любовь к Перми, которая не остыла бы за зиму...

Лидия никому не говорила, что перед тем, как полюбить человека, она испытывала внутри боли, спазмы, желание ужаться, стать меньше, незаметнее, исчезнуть, чтобы не услали куда-нибудь подальше от желаемого друга, чтобы не заметили вообще. Но она сквозь эти спазмы и тошноту впускала в себя любовь, если видела человека в зеленом окружении, на фоне дерева, куста или даже просто цветка...

Любой незнакомец словно находится в каменной пустыне, но часто кто-то незнакомый давал зеленый отблеск, как если б на раскаленном камне проросло пятнышко травы. Потом зелень таинственно увеличивалась в объеме, сгущалась, цвет становился все интенсивнее, травы вокруг больше, но она не массивом, а резная, прихотливая. Уже знакомство длится, и деревья окружают нового друга — там, в сознании Лидии. И наконец она отводит друга в рощу дружбы, там сочная зелень, там тень, тепло и острые глаза росы...

3

В семь с лишним лет, даже почти в восемь, когда Шахецкие уже жили в отдельной квартире на улице имени газеты “Правда”, Лидию отправили на почту: послать телеграмму дяде Мише в Киев. Текст сочиняли все вместе: “Миша, как хорошо, что ты родился, Миша, как хорошо на свете жить, Миша, ты, может быть, уже женился, спасибо, Миша, что ты умеешь нас любить”. Надо было не пропустить ни одной запятой! Лидия радостно шла на почту: ей просто велели правильно переписать адрес и слова на бланк, а сколько будет сдачи, родители уже подсчитали — рубль двадцать.

Лидия радовалась, что с помощью телеграммы может дотянуться до любимого Киева. На улице летел тополиный пух. А до какого этажа он долетает, интересно? А до Киева долетит? А что — ветры-то — они ведь дуют и дуют... можно бы вообще к пушинке тополиной привязать бумажку с текстом, и пусть бы она летела до Киева... А деньги сэкономленные можно бы отложить на день рождения, уже ведь совсем скоро, а родители обещали, что в это лето будут справлять и позовут ее друзей-одноклассников! И от всего этого: что ее пустили участвовать в общем деле сочинения телеграммы, от пушинок тополя, от мыслей про Киев, от мечтаний о дне рождения — Лида, видимо, выпустила несколько знаков препинания, и сдача получилась не рубль двадцать, а втрое больше!

Она сразу поняла, что выпустила что-то. И сильно перепугалась. Она верила, что дядя Миша и без запятых поймет, что его все любят, но родители не поймут, что Лидия мечтала, что у нее было хорошее настроение. Опять они будут учить ее и пугать, что если она не будет деловая, всю семью переселят еще дальше на север...

Лидия хотела выбросить лишнюю сдачу в открытый канализационный люк. Но как можно выбросить заработанные родителями деньги?! Надо их, конечно, выбросить, но... уважительно. То есть потратить!

Девочка купила у фонтана мороженое, потом выпила стакан газировки. Снова съела мороженое, опять выпила воды. И в конце уже пух тополей, летящий так противно в глаза, был липкий, как мороженка, а облака пузырились, как газировка. Лидия поплелась домой. Ей было нехорошо. Быстро отдав родителям сдачу — рубль двадцать, как они ждали — и квитанцию, со спокойной совестью она прошла в свою комнату. Хотелось полежать и пережить бурлящую дурноту от газировки и мороженого. Она не знала, что в квитанции написано, сколько именно денег взято за отправку телеграммы...

— Где же остальная сдача? — кричал отец и смотрел на дочь такими глазами, словно его сейчас только выгнали из Киева.

От страха у Лидии прошла дурнота. Девочку поразило, что от ее поступка на лице отца написался такой ужас — словно его сейчас снова куда-то выгоняют! Сейчас он заведется на эту тему — сейчас-сейчас...

— Лидия, ты помнишь, как мы должны были уехать из Киева?! На новом месте можно выжить только в том случае, если нам будут доверять. А когда тебе доверяют?

— Когда, папа?

— Когда ты точен, честен, неутомим… Запомни: в первую очередь честен и точен!

Она физически ощущала, как удушливое кольцо, состоящее из точности, неутомимости, труда, здоровья и честности, сдавило ее вокруг пояса.

— Я еще мог бы понять, что ты по своей вечной, дурацкой рассеянности и мечтательности выпустила слова... но деньги! Где деньги?

Лидия что-то бормотала про сдачу, газировку и мороженое.

— А мы это сейчас проверим! Столько денег потратить за один миг — это не-воз-мож-но!

Отец оделся, как на выход. Лидия заметила, что пока она была дома, погода резко переменилась, все стало уж чересчур строгим. Ветер подметал тротуар, облака выстроились в шеренгу — все приготовилось к перевоспитанию Лидии Шахецкой.

Все продавщицы, как оказалось, хорошо запомнили странную девочку, которая выпивала газировку и потом долго разговаривала с ними о жизни: сколько они получают, какая у них семья и квартира, разрешают ли им сесть и передохнуть... Лидия говорила отцу, что еще пух ей попал в глаз и она плохо видела, когда писала текст, поэтому и выпустила знаки препинания. Но эта ложь не помогла: ее наказали лишением дня рождения.

После этой истории у Лидии резко ухудшилось зрение. Было идеальное, а стало минус четыре. Папа говорил: сама виновата, любишь смотреть подолгу на яркое солнце. Но Лидия не понимала, почему это могло ей вредить, если от солнца все для нее на много часов становилось свежее. Мама (забывая, что сама читала в любую свободную минуту) ругала: читает круглые сутки напролет, какое зрение может все это выдержать! Лидия же думала, что просто после истории с телеграммой она окончательно разуверилась в возможности вернуться в родной Киев... Поняла вдруг, что никогда этого не будет. И от нежелания видеть грязные пермские улицы зрение начало падать.

— При чем тут грязные улицы? — удивлялся Лев Ароныч. — Иди в поликлинику и проверь еще раз зрение!

— Часик отдохну после школы и схожу.

— Да ты в школе отдыхаешь от дома, а дома — от школы, у тебя и так сплошной отдых.

— Папа, но у тебя то же самое! В универе ты отдыхаешь от дома, а дома — от студентов!

— Ну, ты философ, — сказала мама.

Лидия поняла, что отвоеван час для чтения, и завалилась на софу, спросив: “Озеро Виктория, интересно, соленое или пресное?”

— Решай сама свои проблемы (у Лидии было впечатление, что они сказали это хором).

Но она не отступила:

— Да, вот еще у меня какой вопрос: сколько сосков у собаки — шесть или восемь? Это очень нужно... для рукодельного кружка, мы собачку шьем.

На самом деле ей было важно общаться с родителями.

— У меня на носу партсобрание, отчет по кафедре, горит статья, в научный сборник, — ледяным голосом перечислял Лев Ароныч. — Сама решай свои проблемы! Тебе хоть миллион раз говори...ты...ты не...

Но Лидия не отступала — ей хоть кол на голове теши. Невозмутимым тоном задала она очередной вопрос:

— Кстати, почему “миллион” и “тысяча” — не числительные, а существительные?

Ей хотелось с помощью вопросов и ответов соткать какую-то плотность между собой и родителями. Но это опять не удалось. А когда она поняла, наконец, что все ее попытки безуспешны, ее зрение упало еще раз — до минус шести. Но после, словно достигнув какой-то смысловой отметки, никогда больше не повышалось и не понижалось.

Часто родители уходили в гости, и Лидия начинала рассказывать Аркаше сказку:

— Посадил дед репку.

— А как он ее посадил?

Если не объяснять, а говорить по-писаному, брату будет так же больно, как ей, Лидии, когда родители не отвечают на ее вопросы. И она отвечала на все вопросы брата, иногда предвидя их заранее, потому что ей и самой не хватало в сказке некоторых подробностей.

— Ну, взял семя репное, посадил его в землю...

— А земля ведь твердая, как он его посадил, Лида?

— Взрыхлил.

— Лопатой?

— Наверное, чем-то таким... типа лопаты, да. И пальцем маленькую ямку сделал. В нее посадил семя. Сверху землей припорошил. Выросла репка...

Прошло два часа. Родители Лидии вернулись домой. Из детской доносился голос дочери:

— ...Старуха задумалась: деда обижать нельзя! Старуха с ним по жизни прошла мирно, ни разу он ее не обидел.

— Университет с ним закончила, — добавил Аркаша.

Чета научных работников стояла за дверью детской комнаты и слушала Лидину сказку

— Не уходи! — потребовал Аркаша, когда история про репку была исчерпана. — Если не скажешь рифму к слову “потолок”, я не буду засыпать!

— Потолок? Молоток!

— А, нет... рифма: каталог! — торжествовал брат.

Родители вошли: мол, зачем ты, Лидия, так долго и сложно рассказываешь простую и короткую сказку! Аркаша теперь долго не заснет.

— Я уже сплю, сплю — только от Лидиных сказок у меня крепкий сон.

2. Школа

1

Как-то, когда еще жили в общежитии, мама Юли заявила:

— Представляете, самые сложные отношения в мире складываются не между мужчиной и женщиной, а между родителями и детьми! Юля вон моя ни за что не хочет идти в школу в Перми. Сейчас она в Москве у бабушки и пишет, что к первому сентября не приедет! Заказали переговоры, так она нас же еще упрекает, почему родину бросили...

С тех пор Юлия месяцами жила у бабушки и дедушки в столице, пропускала таким образом занятия в школе. А в пятьдесят шестом, когда девочки были уже в седьмом классе, вся семья вообще решила возвратиться в Москву. И когда Юлина мама пошла узнать в московском ЖЭКе, что можно сделать, тамошняя паспортистка, совершенно незнакомая женщина, сказала: “А я вас и не выписывала!”. Оказывается, все эти годы она сохраняла их московскую прописку. Так Юля вернулась в столицу. От Лидии и других пермских друзей она отрывалась с рыданиями, но Лидии от этого не было легче. Она твердо знала, что в Киеве не было паспортистки, которая бы сохранила прописку Шахецких. И значит, надо дальше жить в грязной Перми. Конечно, здесь много друзей, но Юлечка...

Первое письмо Юле Лидия написала на шестнадцати страницах, и заканчивалось оно словами: “...я по тебе, Юлечка, так скучаю, я так соскучилась, что у меня сердце на метр отпрыгивает, когда пишу тебе эти строки!

...Представляешь, Алла получила письмо от неизвестного: там написано: “Как поживаешь, подруга дней моих суровых? Почему не гуляешь по коридору с нами, вернее, со мной? Почему не гуляешь по коридору вместе с нами, вернее, со мной? С уважением в любом случае — Н.” И там три буквы в слове “любом” подчеркнуты, понимаешь? Мы гадали-гадали, кто это, но не могли догадаться. А ты как думаешь?

Вадик тоже где-то узнал новый розыгрыш, нет, я спутала, это Галька узнала его, а разыграли мы Вадика. Даем ему спичку и говорим: “держи!” Он держит. Нет, дают ему три спички и говорят: вот три девочки... Я начну с начала. Старые строки не читай. Вот всё как: берут три спички. Говорим Вадику: вот три девочки: Лидия, Алла и Галька. Галька захотела погулять и пошла в лес. Дают одну спичку Вадику. Он держит. Это же Галька. Алла стала искать Гальку, пошла в лес. В это время мы вторую спичку даем Вадику, он держит. Тут Лидия (я) стала якобы звать девочек: “Алла, Галька, где вы?” — “Да тут какой-то дурак нас держит”. В общем, описать это трудно, потому что это все-таки театр...

Мне нравится Миша из 8 “б”, помнишь: он еще Пушкина играл на Пушкинском вечере в прошлом году? Но когда я его вижу, то меня сразу тошнит, и я бегом убегаю в туалет. Значит, в самом деле это уже любовь, я думаю. А что делать, не знаю. Ты мне посоветуй!

...Юля, шифр ты помнишь? (Шифр был такой: над некоторыми буквами письма стояли точки). Прочти его!!!

...На прощанье, в заключенье — прогноз погоды. Ветер слабый до умеренного, влажность воздуха сто процентов. Прогноз погоды передала Лидия Шахецкая. Жму руку (нарисована рука). Передавай приветы тете Сарре и дяде Изе!”

“Здравствуй, Лидия! Получила два твоих письма! Как смешно, что написала первое письмо и спрятала под подушку, чтобы никто не увидел, а потом забыла, написала второе, а после нашла первое... Я прочитала твой шифр. Значит, у тебя уже идет... Видела во сне, что мы с тобой с какими-то красивыми мальчиками спасались от мотоцикла. А потом нас тоже посадили на мотоцикл с коляской, чтобы быстрее спасти. Ты сидела в коляске, а я на заднем сидении, вот такие сны. А мне нарочно попадает навстречу, когда я иду из школы, один соседский парень. Его зовут Роберт. У него есть пес. Зовут Индус. Один раз Роберт догонял меня с Индусом. А я не хотела и побежала, они побежали за мной. Роберт около меня пробежал с одной стороны, а Индус — с другой: подхватили меня на поводок, я упала на Индуса, а Роберт на меня!!!

...Передавай приветы тете Анечке и дяде Левочке! Обнимаю (нарисован удав). Твоя Юлия”.

Однажды родители купили путевки на выходные в Курью, но путевок было только три. Лидию они оставили одну, но разрешили позвать ночевать Аллу и Гальку, угостить их чаем с тортом. На самом деле Лидия пригласила восемь девочек и одну кошку. Кошку принесла Алла. Сначала на кошку надели пионерский галстук, и она всех смешила. Лидия хохотала, падая со стула — буквально, трогая рукой пол. И еще долго смеялись над тем, как смеется Лидия. Она пылко вся себя извергала в окружающее пространство. Потом ели торт и тренировались рисовать с закрытыми глазами. Пикассо был бы в восторге от этих рисунков, где носы вылезали за овал щеки наружу, вываливались просто, глаза же моргали на разной высоте — со стороны крутой модернизм, а вообще-то просто “тренировка мозга”, сказала Лидия. Очки она бросила в кресло, и они покорно там сложили свои дужки, как ручки. Без этих безобразных очков Лидия была похожа на красавицу-индианку, если добавить пятнышко между бровей.

— А давайте: будто компот — это вино, а мы выпьем и будем шататься, — предложила Галька. — И запоем.

Все собрание девочек подозрительно, но не без интереса посмотрело на нее: какая у них страстная жизнь там, в бараке. Вся надежда была на то, что хозяйка — Лидия — согласится на волнующее действо. Все-таки собрались в кои-то веки без родителей, одни!.. Уже многие представляли, как “выпьют”, морщась, солидно. А потом можно зашататься и заговорить запретными взрослыми словами!

Нельзя сказать, что Лидия с презрением относилась к выпивкам взрослых — изгои из всех городов, приходящие в гости к Шахецким, чем же занимались?!

— И все-таки... давайте лучше... сказки друг другу рассказывать, — предложила она.

Галька сразу кивнула: сказки — это тоже интересно. Кроме того в кармане ее платья лежит конфета в желтой обертке, и Галька часто ее с волнением касается. Галька давно опасается, что вот-вот ее попросят идти обратно в барак, потому что всем здесь не хватит места. И тут она достанет конфету, и вечер продолжится. Хитрая она, Галька, умная!

— Жил-был один школьник. И сильно хотел вырасти, — задушевно начала Лидия.

Гости радостно захихикали, прихлебывая компот и одновременно думая, что этот один школьник — на самом деле Миша из 8 “б”.

— Вот что, — сказала вдруг Алла, — я слышала ужасную вещь! Просто ужасную!

Все замерли. В хождении Аллы за Лидией был какой-то лунатизм, и ясно, что она — флегма — тянется к быстрой Лидии, а тут вдруг с таким горячим напором что-то хочет сообщить.

— Алла, что? — Лидия широко раскрыла глаза и руки в волосы спрятала.

— Говорят у нас во дворе, что Миша... да, он самый... с одним еще взрослым парнем... на Каме, на пляже... подходили к девочкам, снимали верх купальника, смотрели и обратно надевали!

Алла сама пожалела, что сказала это. Лидия была... словно бы море или озеро, которое спокойно, но в то же время всем своим цельным зеркалом колышется в своем ложе из берегов, из стороны в сторону, из стороны в сторону.

Галька смотрела на Лидию на предмет сильнее подружиться, отбить ее от этой Аллы-тихони. Например, на следующий год в классе! Помечтала она, перебирая пальцем по конфете в кармане платья. Как хорошо у Шахецких! Какие красивые мебельные штуки! Стол, как паук, круглый, черный, с гнутыми ножками...

Галька в последний раз сжала конфету в кулаке, сделав из нее сущее бесформие, и рывком протянула Лидии:

— Разделим на всех?

“Здравствуй, милая Юлечка! Получила твое письмо, сразу отвечаю. Папа на днях сказал одну очень умную вещь: “Ну, если Бог есть, чего уж он не покажется, чтобы не спорили много, — трудно, что ли, ему показаться!” А у вас в Москве что по этому поводу говорят?..

Мой день рождения прошел чудесно! Было двенадцать девочек... Самый лучший подарок мне сделала Галька: она начистила руками стакан семечек. Говорит, что запомнила мои слова: “Если б я была принцесса, то попросила бы подданных начистить по двадцать семечек, а вместе получилось бы очень много”. Я этих слов совершенно не помню!

За Галькой бегает Вадик! Представляешь?! Недавно Галька рассказала, что еще весной она поскользнулась и упала, а двое парней ее подняли и стали отряхивать. И все это увидел Вадик! Так он наклеил ей на ботинки что-то такое, что никогда она уже не падает и не скользит. Представляешь?! Он ее приревновал, как...

...Прогноз погоды: температура плюс двадцать, ночью по области до ноля, возможны заморозки...”

“Милая Лидия! Получила сегодня твое письмо, вчера тоже получила от тебя письмо. Сразу отвечаю на главный вопрос твой: да, Роберт пытался меня обнять, но я сказала, что не люблю обнимончики. А на самом деле мне уже нравится другой. Его зовут Гера. Он очень умный, рассказал мне, что Мессинга в Германии спросили о будущем рейха, и он сказал правду. А здесь его не спрашивают о будущем СССР, потому что не сомневаются, что оно великое...”

В каждом письме к Юле Лидия писала, что тоскует по Киеву, но постепенно названия пермских улиц — Советская, Ленина, Коммунистическая, Орджоникидзе — становились все роднее и роднее. Она даже полюбила вечных ежей из грязных брызг на стеклах пермских трамваев. Вместе с родителями Лидия врастала в этот город, в свою эпоху. В пятьдесят шестом радовалась развенчанию культа личности Сталина, в шестьдесят первом — программе строительства коммунизма. Как же близко счастье: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме! Радовалась, как все.

О, нет, совершенно не так!

Никто не знал, что она после первой минуты радости вдруг на час-два заболевала. Спазмы и боли внутри подсказывали ей ужаться, стать меньше, незаметнее, чтобы опять без спроса не отобрали хорошее — как некогда отобрали родной Киев. Но спазмы рано или поздно отступали, необыкновенный аппетит возвращался, радость занимала насиженное место в душе, и уже будущий коммунистический трамвай весело катил среди зеленых древесных куп, а в этом бесплатном трамвае сидела Лидия со своими многочисленными друзьями, родственниками и просто знакомыми и незнакомыми пермяками.

Никто не подозревал, что ее мучают спазмы, сковывают боли. Наоборот, всем казалось, что Лидия — самая раскованная среди всех, что она с полнейшей непринужденностью и при этом без всякой развязности разговаривает с ровесниками и старшими. Но однажды мать закричала:

— Люди говорят: невозможно смотреть, как ты идешь из школы! Вслух разговариваешь с собой, жестикулируешь, что-то такое разыгрываешь, трясешь портфелем... Ты нас позоришь на весь город! Просто городская сумасшедшая! Ходи, как все — чинно и тихо! Ты давно уже не ребенок...

Лидия смутно вспомнила, о чем она вчера думала, идя домой из школы. Она читала в эти дни “Войну и мир”, роман потрясал ее на каждой странице. Она шептала: “Князь Анатоль... Грудь не определена...” Ее собственная грудь — увы — была слишком уже определена. Ну и что, она ведь никого не толкнула, не сбила с ног, честное слово, ну что они такое говорят, городская сумасшедшая, городская сумасшедшая!

И садилась писать шестнадцатистраничное письмо Юле...

Алла — наоборот — любила, когда Лидия вела себя непосредственно. У Лидии просто движения быстрые, а у нее, Аллы, медленные.

В отличие от Шахецких семью Аллы Рибарбар никто никуда не ссылал, их предок после многолетней службы в царской армии сам выбрал Пермь — он был из евреев-кантонистов. От него ли передалось по родовой ветви это чувство раздерганности дней? Но только Алла плавными движениями будто хотела заколдовать время, которое рвет себя на цветные грязные клочки и беспорядочно кидает на нее и мимо нее. Или рядом с Лидией она забывала о материальных проблемах, которые навалились на них с мамой и братом после смерти отца? Лидия так общается, словно всё захватывает в вихре своих слов. Сначала Алла даже секунду сопротивляется, а потом отдается потоку, летит куда-то вместе с подругой... Когда Лидия говорит, такое ощущение, что каждое слово, как буравчик, в тебя вверчивается, но от этого приятно, как будто щекотка. Порой, слушая речи Лидии, хотелось все бросить и бежать куда-то, что-то кому-то дарить... И при этом Лидия очень умна, столько всего знает от родителей! А у Аллы мама совсем простая: медсестра.

Однажды Лидия рассказала подружке, как ее тошнит от мысли о мальчиках, а если кто-то конкретно появляется на горизонте, то прямо рвет перед свиданием... На Аллу этот рассказ произвел сильное впечатление: значит, и у Лидии есть проблемы! Оказывается, горе — не только в рваных ботинках...

2

В десятом классе вдруг появился новенький. Егор Крутывус. Он медленно ронял фразы, держал тяжелые мхатовские паузы. Лицо его, словно выстланное розовыми лепестками, говорило больше, чем слова:

— ...Сильнее всего. Меня поразило. У Канта: времени и пространства не существует! — веско поражал он Лидию.

Она почувствовала: поскольку он такой хрупкий, то свою мужественность выражает паузами — и раскладами безжалостного по выводам интеллекта. Помимо этого Лидия еще уловила две простые мелодии:

1. Вот я какой умный, и вы меня сразу признаете!

2. Возразите мне, пожалуйста! А то неуютно и страшно жить без времени и пространства.

Чтобы он успокоился, Лидия в самом деле возразила.

— Ну да! — хохотнула она. — Вот наш класс. А вчера тебя в нем не было. Ты сегодня появился. Значит, существуют и место, и час.

— Да, — сказал Егор, потом выдержал паузу (которой по Канту не существует). — Время и пространство — это лишь формы. Нашего восприятия. А ведь собаки видят мир без цвета и объема. У муравьев. Есть. Чувство. Запахоформы.

Запахоформы? Что-то у меня от муравьев есть, думала Лидия: в первые минуты, как только она увидела Егора, он уже предстал ей в окружении зеленых деревьев, и при этом вокруг ощущались медовые запахи лета... Лидия сразу поняла, что уже давно его знает, только не помнит, с каких пор, — как не помнит своего рождения.

На уроке Алла написала ей записку: “Крутывус — украинская фамилия?”. “Да”, — ответила Лидия и на перемене подошла спросить, давно ли он с Украины, но взамен выяснила лишь, как нужно — по Канту — воспринимать этот мир. Однако после алгебры она уже знала, что отец Егора был в оккупации, из-за чего не мог нигде устроиться на приличную работу. На физкультуру они оба не пошли, и Лидия выяснила, что семья Крутывусов переезжала с места на место и вот остановилась здесь, так как отцу дали квартиру.

Для того чтобы он вспомнил, как незапамятно они знакомы, она завела разговор о Киеве. Егор почувствовал доверие к Лидии и, рискуя показаться странным, неожиданно признался, что из-за частых переездов у него вообще не выросло чувство привязанности к одному городу:

— Я так. Предполагаю. Не хватило времени привязаться...

И тут судороги, спазмы от желания ужаться и стать меньше, незаметнее — чтобы не разлучили с Егором — настолько сильной болью отозвались внутри, что Лидию сразу затошнило, у нее заболела голова. Такой силы приступа не было никогда.

— Что с тобой? — спросил Егор.

— Голова... Я пойду.

Дома Лидия забилась в свою комнату и долго отлеживалась. Чувство к этому новенькому было похоже на... словно это еще одна дверь в мир, через нее можно выйти в неизвестность и по-новому разглядеть все, но... потом это все отберут, как отобрали Киев? А поскольку человек еще больше, чем город, то Егор ей уже показался больше всего Киева, всей Украины, и если его отберут...

— Всю форму помяла! — процедила мать таким голосом, который страшнее всякого крика. — Школьную форму! И даже не заметила, что помяла.

Слишком много чести этим вещам, если все время их замечать, думала Лидия, но молчала. Как ни странно, но замечание матери исцелило ее от спазмов и тошноты. Глубина в бассейне, в Егоре, в море, а душа мамы — как пересохший бассейн. Прыгни ночью — разобьешься... Совсем другое было в Киеве, когда мама и Украина были одно и то же. Но и пригодилась мамина сухость, а то Лидия бы могла утонуть в этом глубоком море по имени Егор...

— Менделеев-то! Наивно хотел опровергнуть спиритизм. Комиссию создал, — говорил Егор после урока химии, а полкласса внимало ему. — Конечно, большинство духовидцев оказались — дурь в крапинку, но... несколько случаев в шок бросили старого прагматика...

Здорово он! Лидия в химии плохо разбиралась, но Алла помогала ей заучивать основные положения при помощи нехитрых смешных словечек: “Если мы соль булькнем в кислоту, то... а если булькнем в щелочь, то...”

И все только крякнули, когда, сами того не хотя, согласились участвовать в натуральном сеансе по вызову духов. И Лидия тоже. И Алла. Про тех, кто не пошел, Егор говорил снисходительно: испугались КГБ.

— Родина не похвалит за идеализм, — повторял он раз пять. — Но... не исключено, что в ходе эксперимента... мы придем к выводу: духов никаких и нету.

Договорились: все будет происходить на строго научной основе. Аллу посадили за протокол.

— Полное бесстрастие и не пропускать ни слова, поняла? — суховато наставлял Егор.

Там еще были: Галька со своим Вадиком, Володя из девятого “а” — здоровяк и телохранитель Егора, Наташа Пермякова и братья Черепановы, которых Егор звал “братья Ч.”.

— Прежде всего, — командовал он. — Надо снять кресты — иначе может ничего не получиться. Непонятная связь тут, но... Мы с вами наберем фактов и все проанализируем. У кого есть кресты?

Его стрекозиные глаза не глянулись Гальке. Она недавно нашла на полу в бане крестик и решила, что поносит его, раз нашла. Она была вообще-то даже некрещеная, Галька. Но интересно же: крестик. А тут что делать — надо покорно снимать его, крестик, к которому уже так привыкла.

Погасили свет и зажгли свечу. Лидия почувствовала, что у нее внутри вот такой трепет, как у огня свечи. “Да уж не боюсь ли я!” — натужно посмеялась она над собой.

Егор проследил, чтобы блюдечко равномерно нагрели, чтобы круг на бумаге был очень круглым (духи иначе могут обидеться), чтобы все буквы и цифры оказались строго по кругу.

Кто-то спросил: букву Ё писать?

— “Ё” введено недавно, — важно сказал Егор, — Карамзиным. А духи — тонкие сущности и с трудом воспринимают все новое. Сами посудите, они же тысячи лет живут.

В воздухе носилось тайное смятение. Конечно, все тут были такие смелые — бросили вызов опостылевшему материализму, который на каждом шагу вбивают в школе. Но в то же время всем хотелось надежности и уверенности. Они еще не понимали, что чудо составляет одно целое с надеждой, а не с надежностью. Да и кто способен понять это в юности?!

Только расслабили пальцы и дотронулись до перевернутого блюдечка, оно заскользило, как будто обрадовалось прикосновению. И побежало от буквы к букве. Лидия почувствовала мгновенный ожог изнутри. Втайне она надеялась, что все это шутки.

— Неосознанные акты идеомоторики, — бормотал Боря Черепанов, отчаянно скрывая нотки беспомощности в голосе, — Подсознательные... психические... процессы.

Не обращая внимания на эти научные заклинания, блюдечко еще быстрее заскользило по алфавиту, делая короткие остановки.

— Это все можно объяснить материалистически, — продолжал Боря.

— Тише, — цыкнул Егор. — Оно обидится.

Всех охватило состояние колючей нервности.

Наконец, блюдечко выдохлось и замерло. Лидия прочла: “Уберите этого здоровилу”.

Здоровилой был только один Володя, телохранитель Егора. Но он начал возмущаться: сижу, никому не мешаю, добросовестно участвую в этой... цепи индукторов.

— Вол, быстро в другую комнату или на кухню! — запаниковал Егор. — Духи, они обидчивые и гордые.

Точно: четверть часа блюдечко не двигалось, хотя Володя ушел на кухню.

Потом замелькали: Б – Л – Я. Получалось что-то неприличное. Ничего, успокаивал Егор, они иногда ругаются.

— Пора спрашивать, как его зовут, — скомандовал Егор.

Оказалось: Айосья.

— Алла, пиши! Ему четыре тысячи лет. Нет, четыре тысячи и триста лет! Молодой, — тут Егор огорчение выразил на своем лепестковом лице. — Но выжмем из него все нужные сведения.

— А не вызвать ли нам Пушкина? — спросила Лидия.

— Нет, лучше Сталина! — предложил Боря.

— Сколько мне осталось жить? — вдруг громко спросил Егор.

Все замолчали, защищаясь от смысла вопроса. На секунду как бы всех убило. Очнувшись через мгновение, они замахали на Егора свободными от блюдечка руками. Посыпались какие-то вялые, желто-серые слова:

— Ну, ты даешь...

— Куда хватанул...

Егор успокоился, расслабившись лицом, когда Айосья выдал: “Погибнешь в сорок пять, а умрешь в пятьдесят”. От щедрой бездны времени даже голова закружилась. А у Лидии появилось чувство, что предсказанный срок высвечивается какой-то грязной убогостью. Куцым обрывком ликующего блаженства бессмертия...

— Но сорок пять лет — это же мало, это почти завтра, — выкрикнула Лидия, трясясь всем своим плотным ярким телом.

…Но все уже задавали Айосье свои вопросы.

Егор обещал тщательно перепечатать протокол сеанса и каждому подарить экземпляр. Свое обещание он выполнил уже на следующий день. Видимо, не спал всю ночь.

...С годами, как бы шутя, он все чаще заводил разговор об этом спиритическом сеансе. Небрежно, в придаточном предложении, чтобы не заподозрили ничего, ронял: “Осталось двадцать девять лет... двадцать шесть... двадцать лет...” И постепенно в его голосе нарастал оттенок напряжения.

На другой день после спиритического сеанса Лидия сидела в своей комнате и смотрела в окно. Если б на одну чашу весов положить весь мир, а на другую Егора, то он перетянет все, с мрачным счастьем думала она.

3

Слухи о том, что на комсомольском собрании будут разбирать духовидцев во главе с Крутывусом, никого не удивили: “Протоколы” этого опыта в четырех машинописных экземплярах вращались во всех параллельных десятых и даже в девятых. Автоматически Егору присвоили статус зачинщика.

— Комсомольцы верят в духов! — завуч Валентина Мартемьяновна гневно тыкала пальцем в гонористую подпись “Крутывус”. — Не скрывается даже!

Вообще-то учителя и сами с огромным интересом прочли протокол спиритического сеанса. Видать, материализм уже достал всех и хотелось чудесного. Но страх перед компетентными органами толкал создать образ врага. Эта роль и отводилась Егору.

...Класс замер, вдыхая чугунный воздух собрания. Директор, завучи и парторг по-разному держали в руках замусоленные “Протоколы”. Кто-то — как важную улику, кто-то — брезгливо, как будто бумага заражена особо опасными микробами. И только классная руководительница Татьяна Николаевна взяла протокол и повертела в руках, как простую бумажку. Татьяна Николаевна передала улику посланнику райкома ВЛКСМ, тихонько и умненько сидевшему во втором ряду. Классная и райкомовец обменялись взглядами однокурсников. Оба вспомнили вдруг, как однажды в общежитии он — тогда просто Толя — показал Тане девять способов самоубийства с помощью батареи отопления.

Перебрав листки, комсомолист встал и сказал со вздохом:

— Никогда этого не пойму! У нас что мало возможностей сделать жизнь интереснее без мрака?!

“А зачем ты мне показывал девять способов расстаться с жизнью?” — про себя уличила оратора Татьяна Николаевна. И в этот момент Лидия вдруг почувствовала, что все обойдется.

Егор сидел гордо, но без наглости, а примерно как ученый, на которого ополчилась вся инквизиция. Этот достойно-умный вид Лидию нисколько не обманул: поредевшая зелень на его фоне выдавала, что парень сильно боится. Ей хотелось перебросить ему надежное чувство, что в будущем они все равно будут вместе. Она даже была довольна, что все идет таким чередом: высокомерие-то у Егора облезет и он станет уделять ей больше внимания или времени. Или всё время — она бы не против, — которого не существует по Канту...

Лидия видела, что единственные, кто здесь не тяготился и не скучал, были Галька с Вадиком: они сидели рядом и прямо срослись плечами. Лидия не к месту вспомнила жалобы Гальки: Вадик целуется, как будто уже опытный. А он — Вадик — сидел безмятежный, не подозревая ни о своей опытности, ни о том, что вносит ею столько смятения в немудреный мир девичьих откровений.

— Как может в наше просвещенное время произойти такая дикая история? — как артист-любитель протяжно воззвала завуч Валентина Мартемьяновна. — Идеи социализма, а не эта дурная мистика должны влиять на нашу жизнь!

— А как же быть с основным вопросом философии? — въедливо спросил Егор.

— Это с каким еще основным вопросом? — испугалась Мартемьяниха.

Все засмеялись. Стало легко. Лидия предложила взять Егора на поруки.

Комсомолист заиграл ей навстречу светлыми глазами:

— Тут вот девушка с оттенками топленого молока в голосе предлагает на поруки... Нет! Выговор и строгий — но без занесения в личное дело!..

Строгач без занесения! Все были за. Егор потом, пьяный от радости, неуклюже сжал тугую Лидину руку выше локтя:

— Какой он сказал у тебя голос? С оттенками топленого молока?

И еще раз сжал руку. В будущем, много раз возвращаясь в это сейчас, которое отстоялось в памяти грустной радостью, Лидия поняла — в общем, не хотела она этого понимать, но куда деться?.. Это когтистое пожатие Егора получилось где-то близким к дружескому. Без глубокого тепла. А она сама?.. Топленое молоко… Материнство какое-то, фу, глупости.

4

— Не беспокойся, — говорил отец, — у кого-то уже есть поклонники, у кого-то тоже нет. У Аллы нет... За тобою будут еще ухаживать вовсю! И оттенки топленого молока в голосе не помешают. Вот увидишь!

А Лидия продолжала после уроков ходить с Аллой, а иногда с Галькой и непременным ее приложением Вадиком по улице Героев Хасана, где жил Егор. По всему было видно, что ни с кем из девушек он не встречается. Но уж лучше бы встречался, что ли, думала Лидия. Тогда... отбросить его вместе с надеждой!..

Однажды на перемене Галька позвала Аллу в коридор и по секрету сообщила: Вадик вчера на свиданку лупу приносил — ее, Гальку, рассматривал в лупу, кожу на лице, на руках. Улыбку с ямочками хотел рассмотреть. Секрет искал — откуда ямочки.

Галька почему-то волновалась, и ясно было, что Аллу она выбрала на пробу: как та отнесется. Если нормально, то можно будет рассказать и Лидии.

— Он говорит, что я другая, не как все, но хотел это научно понять, что ли...

Алла смутно понимала, что Вадик относится к Гальке, как к существу уникальному, единственному в своем роде, и от этого — еще более ценному. Но все равно лупа — это уж вообще непонятно... Рассказ Гальки поразил Аллу так, что она минуту не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, ни языком — так была углублена в новое переживание. Так вот оно как бывает: мальчик приносит лупу и...

— Ну что ты молчишь? — спросила Галька.

— Ну что сказать — ты молодец, — сказала Алла, хотя понимала, что никакой заслуги Галькиной нет.

Алла ловила себя на том, что ей тоже хочется что-то такое в ответ рассказать, чтобы кто-то считал, что кожа на кистях рук Аллы особенно нежная. Сквозь лупу, не сквозь лупу — но нежная, но особенно. Но у Аллы ничего не было в жизни — плоскость, скучная пустыня там, где у Гальки вовсю шумел и развивался разноцветный пейзаж. Так Алла и стояла, закованная восхищением и хорошей, дружеской, но завистью. Она чувствовала, что отстает от Гальки. И даже от умной Лидии, у которой что-то с Егором — хоть и одностороннее. А у Аллы никакой стороны нет. Ну, тут надо покопаться. Как это так: у Лидии есть, а у нее нет? Наверное, что-то тоже есть. Она прислушалась к себе: есть. Точно есть!

Позвали Лидию, и она сказала:

— Лупа, конечно... А вот мой папа моей маме вообще на свиданиях светлячками волосы украшал, честно!

И всё. Лупа померкла. Раз и навсегда. Светлячками волосы! Здорово.

Алла долго набиралась уверенности и однажды по секрету сказала Гальке:

— Я сейчас знаешь что хочу... про Егора! Он ведь, негодяй, на два фронта сразу работает. То на Лидию посмотрит, то на меня.

Она выигрывала и проигрывала сразу. Выигрывала в интересе. Но проигрывала в порядочности, обвиняя Егора понапрасну. Егор был весь в другом. Его интересовали толстые журналы, он брал их у Шахецких, но сама Лидия Шахецкая как бы не очень его волновала.

— Скажу Лидии, что я решила пожертвовать Егором. Ради дружбы (и тут ей стало хорошо на душе).

Лидия совершенно не удивилась, что Алле вдруг тоже стал нравиться Егор Крутывус. Он ведь замечательный. Лидию удивило, что Алла сказала однажды:

— А давай вместе поставим по свечке! На снегу, чтобы снег охолодил огонь... Надо смотреть на огонь свечи, представлять, что это сгорает твоя любовь. И нужно повторять: “Свеча догорает — любовь улетает”. И когда огонь коснется снега, погаснет, надо представить, что все внутри уже наполнилось тоже холодом. И все навсегда уйдет! Мне мама сказала.

— И чего это она тебе сказала? Зачем? — удивилась Лидия. — Мужчин впереди много, а мы с тобой единственные. Давай не будем ссориться из-за Егора. Давай подождем до Нового года, если он нас пригласит... Ну, а если пригласит, то сам выберет среди нас с тобой...если тебя, я мешать не буду! Ни за что!!! Дружба — это для меня все!..

Они высоко о себе думали в этих бесконечных разговорах о Егоре, словно у них нет и тени сомнения, подозрения, что Егор может выбрать третью.

Но он их не пригласил.

“Дорогая Юлечка! Пишу тебе в новогоднюю ночь!

Мы с Аллой были разные. Каждая — несгибаема в своем решении. Я — бесконечно мучиться своей драгоценной любовью к Егору. Алла — сжечь ее и заледенить. Она выбрала свечу потолще, чтобы магической силы в ней было побольше. Я стояла в отдалении, отсчитав восемь шагов, хотя сама не знаю, почему — восемь... Так я была уверена, что непонятная сила не заденет меня. А в окне Крутывусов глухо задернуты шторы, и я даже подумала, что в мире будет меньше тепла после того, как свеча Аллы сгорит...

Видимо, в это время Егор получил приказ мамы вынести мусор (оказывается, у них никто не собрался, потому что умер дед Егора).

— Свеча горела на снегу, свеча горела! Привет! А вы чего тут делаете?

Алла молчит, а я спросила:

— Что ты будешь делать сегодня ночью?

— Предки уснут, а я собираюсь провести опыт. Исследование необычных состояний психики. Выпью вина, включу самонаблюдение. И все буду записывать. Потом напечатаю “Протокол опьянения” на машинке. В четырех экземплярах. Но вы никому ...ни слова!

Так мы долго еще бы стояли, но в форточку высунулась мама Егора:

— Егор-маленький! Где ты так долго?

Оказывается, папу Егора тоже зовут Егором! Он Егор Егорович! И мама зовет его “Егор-маленький”. Это в семнадцать-то лет!.. Но я тут вот от чего, Юлечка, огорчилась. Моя мама тоже, если я на минуту опаздываю с прогулки, кричит в форточку: “Немедленно домой!” Но не потому, что опасается за меня, маленькую, а потому что я должна быть взрослой и точной, как взрослые!..”

3. Университет

1

Первого сентября университет показался Лидии пустыней, где стоит посреди песков памятник — Ленин, денно и нощно объясняющий Горькому основы материализма.

Прошедшее лето — одна вспышка прошлого и больше ничего. Как сдавала экзамены, что делали родители... Впрочем, про родителей вот что запомнила: перед мамой стоял на коленях сам Александр Юрьевич Грач! В коридоре филфака. Мама вычитала его докторскую диссертацию и сделала более тысячи поправок, а он за это на колени, при всех... Эффектно, ничего не скажешь... Вдруг Лидия из-за постамента услышала знакомый едкий голос:

— А когда Кант сказал, что времени и пространства не существует, то все мистики — во главе с Вивеканандой — встали и зааплодировали.

Лидия увидела, что памятник вообще-то утопает в зелени: купы деревьев тут и там украшали пустыню где-то внутри сознания Лидии. Она была рада, что может подойти, увидеть Егора, ощутить, что жизнь едина, что нет полного разрыва между школьной жизнью и новой, университетской.

Лидия вспомнила, что вчера Алла говорила: Егор помог поступить и Фае Фуфаевой, написал за нее сочинение. Конечно, с сочинением помочь можно — нужно лишь рядом сесть. Но как же Фая сдала устный экзамен? Она ведь все читала по диагонали и искренне полагала, что Печорин убил Ленского...

Юноша, стоявший рядом с Егором, блистал крахмальной красотой. Лицо Егора казалось благополучным и очень здоровым рядом с лицом его собеседника. Лидия уже не видела лепестковости в чертах Егора-маленького — то ли он взрослеет, то ли она уже может замечать у него всякие недостатки. Чувство освобождения такое. Она подошла к беседующим:

— Привет! А Фая где? Я — Лидия Шахецкая, а вы кто?

— Привет-привет, сказал Егор. — Фая сейчас должна подойти.

— А я Евгений Бояршинов. Просто — Эжен. Так что Кант?..

— Здесь не кантовать, — попросила Лидия.

— У! Твоя фраза — как волшебное северное сияние над бескрайней бедной тундрой, где карликовые деревца жалко жмутся к земле, — восхитился вдруг Эжен.

Егор сделал оскорбленное лицо: это он тундра?!. Или Кант? Эжен смотрел на кипение Егора и думал: ага, теперь я буду знать, на какую кнопку нажать, чтобы воздействовать на тебя, эта кнопка — интеллект. Похвалю за ум — одно, не похвалю — другое.

Чтобы как-то выйти из тупика молчания, Лидия сказала:

— Может, наоборот: Егор — северное сияние, а мои слова — тундра?

— Может быть, и так, — легко согласился Эжен. Он давно понял в своей почти бесконечной семнадцатилетней жизни, что, провоцируя собеседника, легко раскрыть в нем интересные глубины.

В колхоз, на уборку картошки ехали в одной машине . Егор решил сесть рядом с Эженом. А Лидию движения студенческих тел притиснули почти вплотную к Эжену с другой стороны. Справа от Лидии сидела ярко накрашенная девушка, которая сходу предложила следующим летом вместе поехать на целину или в стройотряд. “Надя”, — представилась она после этого. Вдруг под парусными выстрелами тента Лидия увидела, что кузов окружен зелеными купами деревьев, и сама не заметила, как призналась Наде:

— Я поклялась неизвестно кому, что если поступлю в университет, поеду по распределению, куда Родина пошлет — хоть в самую глушь!

При этом она так и думала: “РОДИНА”. Ведь речь шла о судьбе, а судьба примерно такой же величины, как и Родина.

Похожий на молодого хозяйственного мужичка Витька Шиманов, сидевший напротив Нади, спросил у нее:

— Ты веришь в алые паруса?

Половина кузова подумала, что этот Витька Шиманов безнадежный дурак, другая половина одобрила его за тонкий юмор.

Егор смотрел на Шиманова: парень, конечно, пошире костями, чем остальные, но не такой здоровяк, чтобы над ним брать шефство — интеллектуальное. Они, здоровяки, обычно придавлены своими мясами, они нуждаются... Жаль, Володя Пилипенко все еще болтается в десятом классе. Ладно, хорошо, что родители дали на всякий случай много денег. Егор чувствовал, что этот “всякий случай” сведется к определенному случаю и он купит себе и окружающим много вина для знакомства. Он тут же громко процитировал Омара Хайяма в том смысле, что вино помогает извлекать квинтэссенцию смыслов из жизни.

Вечером они извлекли квинтэссенцию, но этот момент для всех слишком быстро промелькнул — не успели они осознать его, как уже их тела лежали в различных сочетаниях внутри сухого крепкого сарая, в котором их поселил бригадир Семиколенных. Засыпая, Егор думал, что запах сена такой вкусный, как будто лежишь в салате и им можно закусить...

Лидия и Бояршинов почти не пили. Лидия — потому что у нее и так была врожденная эйфория, а потом — наоборот — затошнило от грозящей прогулки с Бояршиновым. Никуда не денешься, если здесь, в колхозе, он ей начал нравиться. Бояршинов выпил немножко, чтобы совсем-то уж не выпадать из этой толпы, но решил вернуть себе нормальное состояние.

— Лидия, хотите...хочешь...прогуляться до церкви, я тут ее заметил, когда мы въезжали в село. Красивая — на крыше, вместо разрушенного купола венцом растут деревца, — он говорил с надсадой, словно боялся, что его здесь не оценят, и заранее страдал, что не поймут его во всем блеске — или тонкости.

— Женя, подождите минутку, — сказала она, чувствуя, что в животе все тяжело заворочалось в предчувствии тонких отношений. — Подожди меня.

Возле конторы стоял раскрашенный под бронзу бюстик Ильича. В трещине ушной раковины жутковато белело гипсовое мясо.

— Гениально! — пылко вскричал Бояршинов. — Настоящий поп-арт! В жизни тоже у него все сосуды были заизвесткованы. Это теперь все знают — он выработался до конца.

Лидия ждала, что сейчас Бояршинов заговорит о сифилисе Ленина, ведь тогда много слухов носилось про сифилис: у Есенина якобы был сифилис, у Маяковского, у Блока, у Инессы Арманд и так далее. Отец Лидии обронил однажды, что сифилис в материалистическом сознании — замена всемирного греха. Грех пронизывает весь мир, но — в виде сифилиса.

— Я тебе, Женя, по секрету скажу, папа тоже где-то по секрету слышал: Ленин в конце жизни буквы не узнавал и не выговаривал. Когда ему принесли конверт с буквами, он ни одной не узнал, но радостно улыбался и весь конверт положил себе в карман.

— Три-то буквы Ленин все-таки выучил перед смертью, — неприятно скривился Женя, но вдруг увлекся. — Буквы — это только знаки, а не сущности. Хотя как сказать! Наверное, они развились из сакральных значков, которые и были одновременно сущностями. А — Алеф — альфа — на иврите это понятие “тысяча”. То есть первая буква как бы открывает бесконечность сущностей...

Лидия и Женя миновали перелесок.

— Хочешь, я преподнесу тебе самое красивое, что здесь есть?

Ветер обвис в воздухе в ожидании удивительного подарка. Лидия приятно испугалась и по-украински вытаращилась. Подстегнутый ее распахнутым взглядом, Бояршинов побежал по краю капустного поля и вывинтил из земли кочан.

— Видишь, это самая большая роза на свете!

В самом деле, кочан был похож на гигантский бутон — растрепанные лепестки с сине-зелеными сосудами. Осторожно косясь на Женю: не издевается ли, Лидия положила капусту в придорожный бурьян. Выходка Бояршинова была слишком рассудочной, а ей хотелось чего-то другого.

— Лидия, давай залезем на эту церковь, если только внутри не кишат крысы...

Лидия не испугалась возможных крыс: очень ей хотелось почти братского (но не совсем братского) тепла. Они вошли внутрь, в полумрак. Посреди церкви стояла телега. По стенам мерцали какие-то нарисованные глаза. Бояршинову захотелось перекрыть призыв к тишине, который словно стоял внутри церкви. Он с телеги подтянулся и влез на колокольню.

— Мать рассказывала, что у них в деревне колокол сбросили, так он ушел в землю, как в воду, скрылся целиком. А ведь земля там убитая ногами... Давай руку!

И вот тут Лидия почувствовала, что рука— то у него в самом деле теплая, но какая-то извивающаяся, как будто она пружинила и удлинялась.

— Пусть хоть все оборвется, — не разожму, — подумал Женя, и у него захрустело в спине.

Лидия первая отцепилась, разжав свои пальцы — длинные и смуглые, как у древнееврейской принцессы.

Тут они заметили, что уже темно. Повсюду начала просачиваться какая-то лишняя ненужная темнота, уже неприятная. В городе такого не бывает.

— А ты не боишься? — спросил Женя. — Тех, кто бродит...

— Нет. У меня два ангела за спиной.

— Я, пожалуй, тоже буду так думать.

Лидия не знала, у всех ли должны быть ангелы и одного ли они вида: может, у евреев одни, а у прочих другие. Но вслух она сказала: